Под блюз унылого дождя

Валерий Столыпин
Под блюз унылого дождя

Диетические страдания

Товаровед Люсенька Брусницына, элегантная женщина без возраста, считала себя красоткой. В меру сил и способностей она следила за своей изящной фигурой, посвящая строительству тела и созданию образа роковой женщины всё свободное время.

Она привыкла быть в центре внимания, гордилась магнетической силой соблазнительной внешности и способностью вызывать симпатии.

– С завтрашнего дня сажусь на диету, – заговорщически произнесла она за несколько минут до окончания обеденного перерыва, когда разомлевшие и расслабленные коллеги готовились отправиться по рабочим местам.

– Да-да, диета, это современно, правильно решили, Людмила Марковна. Гимнастика, массаж, воздержание от потребления углеводов. Я – за!

Игорь Леонидович просто так сказал, чтобы поддержать беседу, чтобы бросить публике кость, которую непременно кто-нибудь поймает и начнёт грызть. Ему в принципе без разницы, но не проявить должного внимания к заместителю начальника отдела он считал неприличным.

– Что, что вы сказали, Игорь Леонидович? Да как вы смеете! Намекаете на то, что я толстуха, что меня распирает от лишних килограммов? А сами-то, сами…

Люсенька часто-часто заморгала, сжала губки бантиком, демонстративно вытащила надушенный платочек с вышитыми вензелями инициалов – предмет небывалой гордости. Таких дорогих платочков с золотыми авторскими вышивками не было даже у жены директора.

– Слышали, все слышали, как он меня оскорбил прилюдно?

– Люсенька Марковна, бог с вами, я ничего такого не имел в виду, – принялся невольно оправдываться Игорь Леонидович, – но если вы настаиваете, я готов извиниться, компенсировать, так сказать, последствия необдуманной фразы. Мне, право, так неловко. Могу пригласить вас после работы на рюмочку чая в непринуждённой обстановке, например в кафе "Элегия", чтобы загладить вину.

– Ну, не знаю… зачем было выставлять меня на посмешище, зачем? Я считала вас человеком порядочным, интеллигентным, воспитанным, а вы… ещё это вульгарное двусмысленное предложение, достойное женщины лёгкого поведения. Зачем вы так сказали?

– Люсенька, золотце, честно говоря, я утратил нить нашего с вами конфликта. Напомните, с чего всё началось?

– Ах, так, он ещё издевается, – Людмила Марковна обвела насторожившийся коллектив требующим немедленного вмешательства коллектива взглядом.

– Люсенька, все знают, что у вас идеальная фигура. Какая к чёртовой матери диета, если у вас нет лишней жиринки, – попытался исправить положение записной сердцеед Дмитрий Георгиевич, мужчина, от благосклонности которого таяли женские сердца даже глубоко замужних женщин.

– Лишних, значит, нет, а какие есть… какие! Я настаиваю, вы обязаны сказать Б, если сказали А.

– Я и говорю. Вы же сами сказали, что с завтрашнего дня…

– Продолжайте, я сильная, я выдержу.

– Сказали, что садитесь на диету. Вам лучше знать, с какой целью, так сказать, обратились к аудитории с подобным заявлением. Вы же товаровед. Возможно, это был продуманный маркетинговый ход, рекламная акция, способ привлечь внимание к своей выдающейся  персоне. Игорь Леонидович всего лишь пытался вас подбодрить, вселить в вас уверенность, сказать, что не бывает напрасных усилий, что он вас понимает и поддерживает.

– Та-а-к! А ничего, что я молодая женщина, что сравнивать моё многострадальное тело с рекламируемым объектом равносильно тому, что объявить меня товаром. И во сколько вы меня оценили? Я этого так не оставлю, вы пожалеете, что связались со мной!

– Причём здесь я. Решили худеть – дерзайте. Стройность излишней не бывает. У любого из нас есть пара-тройка избыточных килограммов. В этом нет ничего обидного. Коллектив всегда вас поддержит. Если необходимо – материально тоже.

– Нельзя же слова расстроенной полнотой женщины воспринимать буквально, – скорее из женской солидарности и чтобы закончить затянувшийся конфликт сказала Зоя Петровна.

– Вам нужно начать с себя, Дмитрий Георгиевич. Смотрите, как вы раздались в боках. Это неприлично. А обсуждать женские проблемы тем более.

– Чего обсуждать, – гаркнула во всю мощь своих лёгких Людмила Марковна, – какие такие мои проблемы. Вы с ума все посходили?! Переключайтесь на Дмитрия Георгиевича. Пусть он худеет, скоро в дверь влезать перестанет. Вот!

– Не ваше дело, милейшая Людмила Марковна. Жена меня и такого любит. Не нарывайтесь, мне тоже есть, чего рассказать… про вас…

– Но-но, не смейте смешивать меня с грязью, этот эксперимент может плохо для вас закончиться. Не забывайте, что я заместитель начальника отдела, что у меня есть право голоса. Идите и худейте, нечего меня обсуждать.

Дмитрий Георгиевич покраснел пятнами, схватился за грудь, но вовремя одумался, встал и элегантно ретировался в свой кабинет.

– Я на днях читала, – попыталась увести разговор в безопасное русло Зоя Петровна, – что итальянцы изобрели чудодейственные таблетки. Принимаешь три раза в день и худеешь без проблем. Никаких тебе тренажёров, ограничений, диет: съел и наслаждайся жизнью.

– Вы-то с какой целью интересуетесь таблетками для похудения? Вам и без того не хватает мышечной массы, навскидку килограммов десять наесть не мешало бы.

– Вот, Людмила Марковна, теперь  Игорь Леонидович и меня оскорбляет. Правильно вы на него обиделись. Не мужчина – женоненавистник какой-то. То худей, то отъедайся. Вы тоже, между прочим, не в моём вкусе. На месте вашей жены…

– Вам не грозит оказаться на месте моей жены, женщины достойной и умной. Давайте уже заканчивать этот ба… это непристойное препирательство. Научитесь уже любить своё тело, тогда обижаться будет не на что и не на кого. Пора приступать к профессиональным обязанностям. Таблетки, диеты… Мне моя упитанность нисколько не мешает. Моей жене – тоже. У кого комплексы – переживайте их молча. У меня нет проблем с весом. Посмотрите лучше на Евгения… Борисовича. У него любовь, ему про диеты думать некогда, а какая атлетическая стать, какой восхитительный румянец. Учитесь у него быть счастливыми и здоровыми. А знаете в чём секрет его стройности? Не знаете, а я знаю. Он вместо бутербродов и шейпингов всю зарплату на цветы тратит. Не зажиреешь, когда в кармане вошь на аркане. Вот и весь секрет.

Евгений Борисович обвёл благородное собрание равнодушным взглядом и погрузился с головой в компьютерные проблемы, эффективно решая которые он мог не задумываться о хлебе насущном.

Сегодня Евгений поведёт любимую в кафе” Элегия”. Хорошо бы занимать не пришлось.

– Мне бы ваши проблемы, коллеги, – подумал он, – отравиться бутербродиком, выпить чашку горячего какао – это же такое счастье.

Парадоксальная логика страстной любви

Верочка Петровна, так звали её ученики и коллеги из текстильного колледжа, где она преподавала графический дизайн, рисование и основы композиции, страстно любила читать женские романы, особенно те, где женщины были талантливы, умны и целомудренны, а мужчины… мужчины оказывались подлецами и получали по заслугам.

Верочке было тридцать пять лет, жила она одна в собственной двухкомнатной квартире в старой пятиэтажке, доставшейся ей по наследству от бабушки, маминой мамы.

С этим домом, с вещами и предметами быта, окружающими её жизнь было связано очень многое, практически всё.

Когда-то, очень давно, в другой жизни, Верочка Петровна сама училась в техникуме, где теперь преподавала.

Бабушка постоянно проживала на даче, где её супруг некогда создал почти городские условия: водяное отопление, газ, водопровод, санузел, а в квартире жила внучка с подружкой Мариной, умненькой и компанейской девочкой из общежития.

Вдвоём им жилось и училось замечательно.

Они были молоды, веселы, любили шумные компании и танцульки, часто ходили в гости к подругам и приглашали к себе.

Верочка Петровна дочитала последнюю страницу романа, задумалась, даже прослезилась слегка.

Главного героя, соблазнительно красивого, но коварного и бесчестного, звали Романом. Женщина принесла табуретку, залезла в антресольное отделение шкафа, где хранились старые альбомы с фотографиями.

Вот этот, с коричневым бархатным переплётом. Первый курс. Самые счастливые воспоминания. И самые трагические.

Вера включила торшер, села в кресло, положила альбом на колени, руки на переплёт и закрыла глаза.

Прошлое разбудило память.

“Позабудь об этом дне, спор не нужен никому. Не читай нотаций мне, мама, это ни к чему.

Снова к друзьям я своим убегаю, что меня тянет туда, я не знаю. Без музыки мне оставаться надолго нельзя. Музыка на-а-ас связала, тайною на-а-а-шей стала. Всем уговорам твержу я в ответ – нас не разлучат, нет! Музыка на-а-ас связала, тайною на-а-а-шей стала, всем уговорам твержу я в ответ – нас не разлучат, нет!”

Разлучили! Впрочем, это исключительно её вина.

Верочка Петровна физически ощутила сильные Ромкины руки на своей талии, через которые от него к ней перетекали сгустки удивительной по эмоциональной окраске энергии, его горячее дыхание, шорох танцевальных шагов и эта песня, рвущая душу в клочья.

Он был замечательный танцор, приходил в гости довольно часто, постоянно пытался ухаживать за Верочкой, но она почему-то танцевала с другим, с Игорем Шилкиным, его товарищем, который девочке совсем не нравился.

Обычно люди наслаждаются любовью, Верочка же от неё только страдала.

Роман был строен, силён, красив и надёжен. Он приходил и приходил, причём именно к ней, постоянно демонстрировал свои романтические намерения и знаки внимания.

С Мариной Ромка был учтив и галантен: танцевал с ней, беседовал, но отстранённо, не как с привлекательной девчонкой, скорее как с сестрой.

Марина тоже с ходу влюбилась в Ромку, напропалую кокетничала с ним, но ответного шага не дождалась, поэтому переключилась на Игоря.

Верочка плакала ночами, ругала себя последними словами, но никак не могла перебороть своё странное смущение и заставляющие застывать от внутреннего холода предчувствия.

 

При виде Ромки у неё подкашивались ноги, леденели руки, прерывалось дыхание. Она столько всего хотела ему сказать, она готова была целовать его ноги…

В мечтах.

В реальности девочка впадала в глубокий ступор, не позволяющий даже смотреть на любимого.

Если Ромка случайно или намеренно дотрагивался до её руки, если говорил что-то ласковое, если смотрел настойчиво и нежно, у Верочки начиналась паника. Она ничего не могла с собой поделать.

Любовь причиняла ей боль, препятствовала сближению.

Все вокруг понимали и видели, что происходит, только не догадывались – почему. Верочке и Ромке сочувствовали, за них переживали. Кто-то пытался давать им советы, другие шушукались и вертели пальцами у виска.

– Она что – совсем слепая, не видит, как Ромка старается понравиться, как предупреждает любые желания, как смотрит на неё. Глупая, довыёживается же – уведут парня, как пить дать уведут.

Однажды Ромка набрался храбрости, или отчаялся окончательно и поэтому. Он пригласил любимую на танец, нежно прижал, признаваясь в любви, предложил сыграть свадьбу.

Его чувства были глубоки, а намерения серьёзны.

Верочка долго молчала, потом крикнула, – нет, нет и нет!

– Почему?!

Ответа не последовало, зато была затяжная истерика, поставившая крест на дружбе, на встречах, на всём.

Ромка тогда перевёлся в другой техникум, через год женился. Жил ровно, ни к чему не стремился, ни о чём не мечтал, хотя отцом и мужем был образцовым. Вот только огонь в глазах потух навсегда. Он постоянно вспоминал Верочку, то и дело выдумывал новое продолжение их несостоявшегося романа и верил, что когда-нибудь…

В квартиру Вериной бабушки с тех пор никто не приходил в гости.

Марина переселилась обратно в общежитие, с Верой общалась только в техникуме, но тем для разговоров и причин дружить день ото дня становилось всё меньше.

Верочка Петровна окончила техникум с красным дипломом, поступила на педагогические курсы и вернулась преподавать. Её любили ученики, обожали преподаватели-мужчины, за ней пытались ухаживать – безрезультатно.

Что-то внутри у неё в тот роковой день натянулось и лопнуло, причинив нестерпимую боль, которую она несла по жизни как знамя чего-то непонятного, но важного.

Верочка разучилась дружить, любить, улыбаться, радоваться, посвятила свою жизнь без остатка профессии дизайнера, хотя сама ничего оригинального и ценного сотворить не могла, для этого у неё не хватало энергии созидания.

Жизненные силы уходили на то, чтобы усиливать боль. Именно потому она и читала женские романы, именно потому выбирала из них те, где мужчина был подлецом и негодяем.

Верочка Петровна дочитывала новое произведение и начинала его перекраивать под себя, переставляя персонажи местами. В её варианте змеюкой оказывалась женщина,  стараниями которой мужчина и превращался в монстра.

Она даже подумывала начать писать, но изложить правдивую историю не могла, не смела, а врать не хотела принципиально.

Верочка Петровна понимала, что совершила трагическую ошибку, что Ромка ни в чём не виноват, что причиной всему её необоснованный губительный страх.

Она боялась… боялась, что не так хороша для него, Ромки, что может не справиться с ролью возлюбленной и когда-нибудь разонравиться, а выдержать этого не сможет, что…

Сомнения и страхи терзали Верочку день и ночь, рвали душу в клочья.

Она так и не поняла, за кого больше тогда испугалась: за себя или за него, Ромку, которого мечтала сделать счастливым.

У Верочки едва не в каждом шкафчике лежали фотографии любимого: размноженные любительские снимки, сделанные на первом курсе. На одном из них был запечатлён тот роковой танец, но смотреть на это изображение она не могла, это было выше её сил.

Самое удивительное в этой истории то, что Роман и Вера жили в одном городе, ходили по одним и тем же улицам, постоянно выискивали друг друга в толпе, через знакомых знали друг о друге практически всё и никогда… никогда не встречались.

Разве что в иллюзиях и мечтах, но это, согласитесь, совсем не то.

Так что же всё-такое такое – Любовь.

Изменинник

В ослепительно белом, до одури чистом цехе электронно-вакуумного напыления всё выглядело неестественно и мрачно. Обстановка была похожа на отделение реанимации в медицинской клинике: прозрачные стены и потолки, до зеркального блеска отполированный пол, стройные ряды вакуумного оборудования, выкрашенного в неприметные пастельные тона, молодые девчонки, одетые в комбинезоны, бахилы, пластиковые скафандры и перчатки ослепительной белизны.

Вадим работал здесь больше года и никак не мог привыкнуть, что после случайного чиха или внеплановой остановки одного из агрегатов по периметру начинают передвигаться лаборанты, замеряющие количество пылинок на кубический сантиметр воздуха, а рабочие узлы приходится для ремонта в опечатанном виде перевозить в “грязную” зону.

На экспериментальной технической территории не было посторонних предметов и звуков, персоналу разноцветными линиями предписаны были векторы передвижения, датчики чётко следили за исполнением нерушимого регламента.

И вдруг, – привет! Мне нужна твоя помощь.

Вадик вздрогнул, но повернулся не сразу, подчиняясь выученному алгоритму и запрету на активные действия в “чистой” зоне, хотя разрешать плановые и непредвиденные проблемы входило в прямые обязанности наладчика.

Перед ним стояла улыбчивая девица, странный экземпляр сотрудницы, не вписывающийся в привычное представление о персонале. Она была в открытом скафандре и в расстёгнутом до пояса комбинезоне, откуда нагло выглядывали упругие грудки, покрытые красными пятнами и каплями пота.

Явление было настолько неожиданным, что Вадим, мужчина женатый, придерживающийся строгих матримониальных правил, не допускающий даже мысленно прелюбодеяния или иных развратных действий по причине строгого воспитания и устоявшихся принципов, связанных с незыблемыми семейными ценностями, в изумлении открыл рот.

– Извините, жарко. У меня платиновая проволока сгорела. Пшик и испарилась, а пластина чистая. Ума не приложу, что происходит. Посмотрите?

– Да, конечно да, но сначала придётся доложить инженеру.

– Аппарат выключить?

– Да… то есть, нет. Застегнитесь, иначе мне придётся отразить вот это вот… это безобразие, в отчёте.

– Я думала… мне казалось… я была уверена, что мой бюст нравится всем мужчинам. Что с вами не так?

Жена, дети брак – святое, неизменное, несокрушимое. В этом Вадим был уверен на все сто процентов. Развратные действия сотрудницы, даже если они ненамеренные, выводили из устоявшегося равновесия.

Конечно Вадим, будучи земным мужчиной, находясь в компании, например, непременно любуется красивыми женщинами.

Наверно это естественно.

Его всегда удивляет, что привлекательны не черты лица и формы тела сами по себе, а то как их преподносит обладательница соблазнительных элементов, насколько талантливо она одухотворяет свой эстетически выверенный образ, превращая обыкновенную пушинку, капельку пота над губой или естественный физиологический изгиб в экзотическое блюдо.

Нет, он никогда не ловил эротический кайф от созерцания женских прелестей, он осмысливал причины и способы, с помощью которых бесстрастное тело превращается в произведение искусства, способное возвысить или погубить.

Вадим знал и понимал, что продолжение рода само по себе не нуждается в пожизненной верности, что для создания новой жизни необходим лишь кратковременный всплеск эмоций, отключающий мозговую деятельность, что семейные отношения, это социальный процесс  более высокого порядка, цель которого – вырастить и воспитать в потомстве свои улучшенные качества.

У него был сын и малюсенькая дочка, верность которым он считал наивысшей мужской доблестью.

Заботясь о непорочности, Вадим стреножил в себе всё грубое и плотское, сознательно наделял божественными чертами и свойствами лишь единственную женщину – жену,  Софью Валентиновну Смолякову, которая действительно была изысканна, нежна и прелестна.

Подсмотренное только что потрясло Вадима до глубины души. Он не мог остановить полёт фантазии, невольно продолжая и расширяя зону поиска причин и природы непонятного волнения.

Сбой в настроенной годами матрице интимных размышлений, желание увидеть и почувствовать больше, чем предоставил случай, разрывал шаблонный способ мышления.

Недосмотренная грудь не давала покоя.

Вадим не мог понять, что именно так взволновало, какие элементы не вписывались в привычные рамки, почему так захотелось дотронуться именно до этого кусочка обыкновенной девичьей кожи, ещё раз увидеть улыбку, неловкость и растерянность?

А было ли оно, смущение или он сам выдумал этот элемент непорочного поведения, непременный атрибут целомудрия? Сколько ей лет, этой девочке, почему из троих наладчиков она выбрала именно его?

Вопросы, вопросы. Переживания, галлюцинации, эмоции.

Вадим вдруг физически ощутил, как сжимает руками яблоко груди, как слизывает с него солёную капельку, как вдыхает аромат спелой антоновки, как…

Стоп! Это начинает походить на безумие.

У его Софьи точно такие же груди – спелые, ароматные, тугие, такая же упругая кожа с мраморными прожилками, такой же щекочущий и пьянящий запах, тысячекратно более соблазнительная улыбка, манящие губы и много чего ещё, чего нет, и не может быть у этого случайного экспоната, в одно мгновение уничтожившего его целомудренность.

– Вы замужем, – не понимая зачем, спросил Вадим?

– Вот ещё! Что, понравилась? Приглашаешь на свидание? А чё, я согласна. Сейчас-то мне что делать?

– Сходите в буфет или отдохните в комнате релаксации. Только время в журнале отметьте. Меня Вадим зовут.

– Ляля… Лариса… Лариса Романовна… Семьина. Вам кофе взять?

– Да, пожалуй. Как я вас узнаю… без комбинезона?

– Очень просто, – девушка открыла забрало скафандра, – вот по этой родинке. А на левой руке будет браслет из бирюзы. Под цвет моих удивительных глаз.

Лариса послала Вадиму воздушный поцелуй и засмеялась.

– Странный ты, Вадик. Очень странный.

Мужчина упаковывал установку для транспортировки в ремонтный цех, перекатывая во рту имя Лариса, невольно рифмуя его: ириска, расписка, сосиска, пи…

Идиот! Как можно до такого додуматься!

Мысли как заезженная пластинка кружились по спирали, набирали высоту, но концентрировались на малюсенькой груди, на оживляющих их аппетитные изгибы сверкающих капельках пота.

Теперь ещё на губах, на родинке, на зелёных, голубых и лазурных оттенках смеющихся глаз, которые манили, словно порция мороженого в июльский полдень.

Вадим мысленно облизывался, чувствуя себя полным идиотом, утерявшим способность мыслить как верный муж и глава семейства.

Предпринимаемые им волевые усилия для восстановления добропорядочного фамильного статус-кво не приносили плодов. Напротив, чем настойчивее мужчина отсекал непристойные мысли, тем глубже и циничнее проникал, пока лишь мысленно, в безнравственную сферу, граничащую с порнографией, всё боле оживляя назойливую сексуальную голограмму, которая имела имя, фамилию и вполне осязаемую физическую оболочку.

Мужчина сам того не желая превращался в собственных глазах в похотливое животное, интеллект и рассудок которого был заключён в “чистую” зону, а материальное тело в “грязную”.

Вадим торопился, делал ошибки, забыл закрепить транспортировочные крепления, из-за чего опрокинул купол аппарата, слава богу, в зоне очистки, где сотрудники мылись и переодевались перед перемещением туда и обратно. Однако уборка пыли, ремонт и прочие операции затянулись часа на полтора.

Его эго всё это время было сосредоточено на ждущей в кофейне девушке, на её лице и груди, на том, что связующая их отношения нить слишком тонка, если вообще существует. Девушка могла не заметить и не разделить его воодушевления.

Лариса не дождалась. Её рабочий день закончился раньше.

Вадим ничего не знал о новой знакомой, кроме фамилии и имени.

Дома его раздражало всё: София, дети, безукоризненный порядок, даже ажурные трусики, бесстыдно выглядывающие из-под её домашнего халатика, который жена покупала специально для того, чтобы не снижался градус возбуждения супруга. Более того, Вадима бесил он сам, своё непонятное и неправильное поведение, над которым он утратил контроль.

Вадим не понимал, как можно избежать конфликта взаимоисключающих интересов. Раздвоение личности стало для него неприятным сюрпризом.

Или всё же приятным?

– Чёрт, чёрт, чёрт! Дались мне эти грёбаные сиськи с капельками сладкого сиропа в качестве бонуса. Разве грудь Софии менее соблазнительна, разве я её меньше хочу? Чёрт, чёрт, чёрт! Немыслимо, гадко! Десять лет безупречной семейной жизни… десять счастливых лет… ради того, чтобы облизать несколько капель сиропа с возбуждённых сосков с запахом антоновки и только?

 
Рейтинг@Mail.ru