Пётр Адамович Валюс (1912-1971 гг.) Каталог Живопись, графика

Валерий Петрович Валюс
Пётр Адамович Валюс (1912-1971 гг.) Каталог Живопись, графика

Язык Валюса, как всякий поэтический язык, имеет свои тайны. Свобода и угнетение, жизнь и смерть сражаются в нём во всём многообразии тёплых и холодных тонов. Но что обозначает этот лиловый диск, появляющийся, словно тайная планета, на многих полотнах? И почему почти на каждой картине среди мрачных бездн и переливающихся тёмных тонов фона вдруг появляется маленький блик белого или жёлтого цвета? Здесь можно только догадываться. Замечу только, что в самой живописной манере Валюса есть что-то незаконченное. Все его работы осуществлялись сразу в одном порыве, за несколько часов. Краска, наложенная густым потоком, словно течёт, приплюснутая мастихином, извивается под ударами кисти. Нет ничего окончательного, ничего застывшего. Мир создаётся и трансформируется у нас на глазах. Видимый глазу порыв творческого размышления преодолевает в процессе работы антагонизм сущего – жизнь, смерть – и в борении обретает высшую жизнь. Порыв художника увлекает зрителя. Этот творческий порыв выражает больше, чем победу Валюса над своей собственной смертью. Он властно и с доверием зовёт людей трагического века осознать их ответственность, которая является не только залогом спасения достоинства, любви, красоты, всех созданий человеческого духа, но, в наши дни, залогом спасения всякой жизни на Земле. Живопись Петра Валюса мобилизует людей на борьбу за жизнь. Эта живопись является для художника Запада важным и полезным напоминанием: искусство не должно уходить в бесплотность и абстракцию. Присущий ей язык способен выразить самое глубокое размышление, самую высокую мысль, оставаясь человечным.


Эскиз к «Суд идёт», 1968, бумага, темпера, 600х40 см.

Александр Борщаговский,

драматург, публицист

"Огонёк", № 22, май 1990


Где найдутся стены для картин?


В 1970 году, незадолго до смерти, пятидесятивосьмилетний Пётр Валюс обрел, наконец, временные неспокойные стены для своих полотен. Скудные, подвальные стены в недрах московской земли, они достались ему по случайности: жить здесь стало людям невмоготу. Стены, отремонтированные руками сына, Валерия, и его друзей, стены – счастье, хотя больному, обречённому художнику только однажды удалось спуститься по крутым ступеням в свою мастерскую, вступить в спасительную для творца толпу зрителей, заполнивших обе "выставочные" комнаты и коридор между ними. Его скоро отвезли домой, в пятиэтажку, в две комнатёнки, где толком и отступить-то от полотна было некуда…

До этого были скупые дары судьбы: трёхдневная выставка 1968 года в Институте А.Н.Несмеянова и в том же году – десятидневная при институте имени и.В.Курчатова. В чёрной летописи преследований независимых художников, длившихся десятилетиями, жизненно важными были эти спасительные островки понимания и солидарности интеллигентов – "физиков", технарей, стоявших на земле куда более прочно, чем одиночки-художники, гонимые и начальством, и официальной искусствоведческой – я бы назвал её "кеменовской" – мыслью и руководством творческого Союза.

Обе выставки – партизанские, в атмосфере страха, что экспозицию сорвёт со стен первый же грозный телефонный звонок. Но памятно и другое: наше ошеломление, когда десятки работ, прежде увиденных порознь, почти впритык и без нужного света, когда они вдруг взлетели на просторные стены, предстали как атомы единого, цельного художественного мира.

На выставке, открывавшейся в декабре 1970 года в подвальных "залах" жилого дома по переулку Н.Островского, медлительной чередой демонстрировались на пюпитре и десятки темпер Валюса. Здесь впервые можно было постичь и масштабы его дарования. Что-то мешает мне назвать его темперы – листы с изображением цветов – натюрмортами: традиционное определение жанра оказывается не в ладах с этими живописными листами, драматическими, музыкальными, то яростными, то нежными. Можно десятки и сотни раз переставлять их на пюпитре – и не наступит пресыщения, и не будет полной разгадки тайны этих листов.

Я бы назвал атмосферу той выставки предгрозовой. Бросовое помещение, спрятанное где-то в переулочных "кулисах" старой Москвы, отдали под мастерскую неизвестному художнику – и гора с плеч! Пусть себе пишет и принимает редких своих друзей. А их оказалось – тысячи. Бросовый подвал стал местом паломничества. В зимние дни 1971 года до двухсот человек в день спускалось по выщербленным каменным ступеням, а это очень много: люди, оповещённые не печатью, не радио, а доброй молвой, задерживались у картин Валюса подолгу, здесь не было такой привычной нашему времени выставочной музейной рысцы.

Художник дал своё прочтение многих вечных тем своего века. Его "Суздаль. Тишина" – чистый образ святости и покоя, исполненного печали и сосредоточенности. Его "Десятый круг" – захватывающая метафора социальных катаклизмов, с хоронящихся в глубинах самой материи образами Данте и Эйнштейна. Его "Распятие" ("Поверженный") перевёрнуто – в повисшей, словно летящей вниз головой фигуре – высшая степень страдания и самопожертвования. Его "Инквизиция" зловещее соединение и отталкивание кроваво-красного, зелёного и фиолетового цветов, угрюмая глухость исполинских каменно-тяжёлых фигур – вот-вот они сомкнутся, раздавят и стрельчатый проём и белую смиренно-жертвенную фигуру (картина была написана в год, когда шёл процесс над Синявским и Даниэлем).

Паломничество зрителей в подвальную мастерскую Петра Валюса насторожило лиц, ведавших культурой и не только ею. Последовало предостережение укоротить выставку, ограничиться одним днём в неделю, помнить, что рядом целых три западных посольства, что жителям дома не по душе суета, от них уже поступили жалобы.

А к Валюсу заботами близких оттуда, из подвала, шли токи понимания и благодарности, а следом – и письма, когда у Петра Адамовича уже недоставало сил на телефонный разговор. Но вот чудо жизни и чудо искусства: уже и телефонная трубка не по руке, но та же рука часами неутомимо работает кистью! Меньше чем за два месяца Валюс создаёт девять больших живописных полотен: он, как всегда, работает быстро, яростно – и среди них такие значительные, как "Потеря" или "О тех, кто остаётся".

Как же случилось, что сильный, нежный и добрый талант оставался в тени при жизни и сегодня ещё не получил достойного признания? Всевластным "академистам", творцам иллюстративных, услужающих полотен были чужды артистизм Валюса, его колористические волхвования, мир его блистательных метафор, а для шумного, прежде гонимого авангарда Валюс слишком кроток и гармоничен. Но, пожалуй, никто так не помешал прижизненной известности художника Валюса, как он сам, его немерная личность, полное, обескураживающее отсутствие практичности, его гипертрофированная скромность.

Пётр Валюс не примкнул, не примыкает и теперь – судьбой, смыслом и секретами своих полотен – ни к одному из течений, признанных, модных или гонимых. Для него не было надёжной стены, чтобы привалиться к ней не то что спиной, но опереться плечом, ощутить поддержку сложившегося круга художников.

История жизни Петра Адамовича любовно и с тонким знанием живописи, искусства рассказана в романе его жены Анны Вальцевой "Счастливый человек". Вопреки всем испытаниям и так рано остановленной жизни Валюса название романа точно. Пётр Валюс был счастлив самим творчеством и гнал от себя всё, что покушалось вторгнуться между ним и живописью. Инженер-строитель, родившийся в Москве в 1912 году и только к 36 годам сумевший целиком отдаться работе художника, он за четверть века сумел осуществиться, а ведь многим на это не хватает и мафусаилова века!

Выставки работ Валюса непозволительно редки. Но когда они случаются, как это было в мае 1985 года в Центральном Доме литераторов в Москве или в феврале 1988 года в Казани, интерес к ним велик.

Часть картин П.Валюса с 1977 года находится в Мюнхене. Их вывез сын художника, Валерий Петрович, отчаявшись оттого, что на Родине для картин не находится стен. И западная критика справедливо писала, что эти картины – "концентрированное свидетельство современной России и часть общечеловеческого искусства". Однако судьба их и там драматична. Валерий Валюс, по собственному признанию, "не имеет морального права распродавать коллекцию по частным собраниям", а коммерческие галереи, как правило, заинтересованы в выставках при условии распродажи работ.

Неужели так и не найдутся у нас стены для неприкаянных скитальцев-картин?




Таня с цветком,1970, бумага,темпера, 60х40 см.

Рейтинг@Mail.ru