Так или иначе, часто по заведомо невразумительным причинам, в результате перевеса власти, компромисса или голосования по договоренности из этих политических органов вырастают команды, которые бросают на передовую войска или заключают мир, призывают воевать, облагают налогом, высылают из страны, сажают в тюрьму, защищают собственность или ее конфискуют, поощряют один вид деятельности и ставят преграды другому, содействуют иммиграции или ей мешают, повышают качество коммуникации или подвергают все цензуре, учреждают учебные заведения, создают флот, торжественно провозглашают «политический курс», воздвигают экономические барьеры, провозглашают право собственности или его аннулируют, подводят один народ под власть другого или отдают предпочтение одному классу по отношению к другому. Для любого из перечисленных решений в качестве доказательства принимается определенное мнение относительно фактов, определенный ракурс, под которым рассматриваются данные обстоятельства. Но какой это ракурс, чье это мнение, почему именно оно?
И даже таким пониманием политической структуры не исчерпывается ее реальная сложность. Формально она существует в социальной среде, где есть бесчисленное множество крупных и мелких корпораций и институтов, национальных, региональных, городских и пригородных структур, которые зачастую принимают решение, регистрируемое впоследствии политическим органом. На чем основаны такие решения?
«Современное общество, – говорит мистер Честертон, – по своей природе небезопасно, поскольку основано на представлении, что все люди будут делать одно, имея для своего действия разные причины… Как в голове преступника может гореть адский огонь за какое-то единичное преступление, так и в доме или под шляпой пригородного клерка может скрываться чистилище, где правит совершенно иная философия. Первый человек может быть законченным материалистом и ощущать собственное тело как ужасную машину, производящую мысли. Человек по соседству может оказаться последователем учения „Христианская наука“ и полагать, что тело менее материально, чем собственная тень. Он даже может считать собственные руки и ноги наваждением, подобно движущимся змеям в горячечном бреду. Третий человек на этой улице может придерживаться не учения „Христианская наука“, а наоборот, быть истинным христианином; вероятно, как сказали бы его соседи, он живет словно в сказке: в загадочной, но убедительной сказке, в которой полным-полно как образов неземных друзей, так и их непосредственного присутствия. Четвертый человек может оказаться теософом и вегетарианцем. А пятый человек – почему бы здесь не потешить свою фантазию, – пусть поклоняется дьяволу… Неважно, имеет ли ценность такое разнообразие; понятно, что такое единство шатко. Вряд ли стоит полагать, что все люди будут постоянно думать по-разному, но делать одно и то же. Общество закладывается не на сходстве и даже не на соглашении, а скорее на стечении обстоятельств. Четверо людей могут встретиться под одним фонарным столбом: один, чтобы покрасить тот в ярко-зеленый, выполняя задание в рамках крупной муниципальной реформы; второй, чтобы в свете фонаря почитать требник; третий, чтобы в запале алкогольного угара страстно обнять этот фонарный столб; а последний лишь потому, что ярко-зеленый столб – весьма приметное местечко для рандеву с дамой сердца. Но ожидать, что так будет всегда, ночь за ночью, неразумно…»[13].
А ведь эти четверо у фонарного столба – эквиваленты систем правительств, партий, корпораций, обществ, социальных групп, ремесел и профессий, университетов, сект и национальностей этого мира. Подумайте о законотворце, голосующем за норму, которая затронет даже самые отдаленные народы; о политике, принимающем какое-то решение. Представьте конференцию по проблемам мира, на которой переделывают границы Европы; посла в чужой стране, пытающегося разгадать намерения и своего правительства, и иностранного; бизнесмена, получающего лицензию в какой-то отсталой стране; требующего войны редактора; священника, который звонит в полицию, чтобы те урезонили загулявших весельчаков. Представьте завсегдатаев клуба, которые решают бастовать, или членов швейного кружка, которые хотят реорганизовать работу школ. Вспомните о судьях, размышляющих, вправе ли законодатели Орегона устанавливать часы работы для женщин; о заседании кабинета министров, которые должны принять решение о признании правительства; о партийном съезде, выбирающем кандидата и создающем свою политическую платформу; о двадцати семи миллионах избирателей, опускающих свои бюллетени в ящик для голосования; об ирландце из Корке, который думает об ирландце из Белфаста; о Третьем Интернационале, планирующем перестроить все человеческое общество; о совете директоров, который столкнулся с требованиями сотрудников; о мальчике, выбирающем жизненный путь; о торговце, который пытается оценить спрос и предложение на предстоящий сезон; о спекулянте, предсказывающем поведение рынка; о банкире, сомневающемся, стоит ли верить новому предприятию; а еще о рекламщике и о читателе этой рекламы… Вспомните, что американцы тоже разные, и у каждого в голове сложились свои представления о понятиях «Британская империя», «Франция», «Россия», «Мексика». Очень похоже на ситуацию, когда четверо стоят у ярко-зеленого фонарного столба.
И прежде, чем погрузиться в туманные джунгли идей о врожденных людских различиях, следует сосредоточить внимание на том, сколь удивительно различны людские знания о мире[14]. Сомнений в том, что важные биологические различия существуют, у меня нет. Поскольку человек – лишь животное, было бы странно, если бы их не было. Однако весьма поверхностно (а посему опасно) выводить обобщения, сравнивая чье-то поведение, пока не обнаружено измеримое сходство между средами, на которые такое поведение является реакцией.
Прагматическая ценность этой идеи состоит в том, что она вносит давно необходимое уточнение в древний спор о природе и воспитании, врожденном качестве и окружающей среде. Ведь псевдосреда – это некий гибрид из «природы человека» и «условий». На мой взгляд, это показывает бесполезность разглагольствований на тему, что есть человек и чем он будет всегда, в отличие о того, что мы видим в его поступках или каковы необходимые условия для общества. Нам неизвестно, как люди повели бы себя в реалиях «великого общества». Зато мы прекрасно знаем, как они ведут себя, реагируя на то, что можно справедливо назвать самой несуразной картинкой «великого общества». На основании таких данных нельзя делать объективных выводов ни о человеке, ни о «великом обществе».
Это и станет зацепкой для нашего исследования. Будем считать, что поступки человека основаны не на непосредственном и достоверном знании, а на картинках, нарисованных самостоятельно или навязанных извне. Если его атлас свидетельствует, что мир плоский, то из-за страха упасть он и близко не подплывет туда, где, по его мнению, находится край планеты. Если на его картах изображен источник вечной молодости, очередной Понсе де Леон точно отправится его искать. Если кто-то выкопает нечто похожее на золото, то какое-то время будет вести себя так, словно он и правда нашел золото. Представление о мире в каждый конкретный момент определяет то, что будут делать люди. При этом оно не определяет, чего они добьются. Оно определяет человеческие усилия, чувства, надежды, но не достижения и результаты. На что больше всего надеются марксисты-коммунисты, те самые люди, которые громче всех трубят о своем «материализме» и презрению к «идеологам»? На формирование группы людей, обладающих классовым сознанием, путем пропаганды. А что есть пропаганда, если не попытка преобразовать картинку, на которую реагируют люди, заменить одну общественную модель другой? Что такое классовое сознание, как не способ понимания мира? Национальное самосознание, просто с другой стороны? А родовое сознание профессора Гиддингса это всего лишь вера в то, что мы распознаем среди массы людей тех, кто отмечен как наш род?
Попробуйте объяснить жизнь в обществе через стремление к удовольствию и избегание боли. Вы довольно скоро начнете говорить, что гедонист уклоняется от сути дела, ведь даже если предположить, что человек действительно стремится к этим целям, остается нетронутой ключевая проблема: почему человек считает, что к удовольствию приведет именно этот образ действий, а не какой-то иной? Объясняет ли этот выбор человеческая совесть? Как у человека выработалась эта особая совесть? Благодаря теории личного экономического интереса? Но каким образом люди начинают воспринимать свои интересы именно так, а не иначе? Этому способствует желание безопасности, а может, престижа или господства, или того, что зовется туманным словом «самореализация»? Как люди воспринимают свою безопасность, что считают престижем, как вычисляют средства, коими можно заполучить господство, и как они себе представляют эту «самость», которой жаждут найти реализацию? Удовольствие, боль, совесть, обретение, защита, совершенствование, мастерство – так называются дороги, по которым идут люди. Возможно, на достижение этих целей работают подсознательные склонности. Но ни декларация цели, ни описание стремления ее достичь не могут объяснить того поведения, которое в результате демонстрирует человек. Сам факт того, что люди строят теории, является доказательством того, что их псевдосреда, их внутренние представления о мире являются определяющим элементом в мыслях, чувствах и действиях. Поскольку если бы связь между реальностью и человеческой реакцией на нее была непосредственной и мгновенной, а не косвенной и прогностической, мы не познали бы сомнение и неудачу, а (если бы каждый из нас так же уютно вписывался в этот мир, как ребенок в утробу) Бернард Шоу не смог бы сказать, что лишь в первые девять месяцев существования люди справляются со своими делами лучше растений.
Здесь и возникает главная трудность: как использовать систему психоанализа для политической мысли. Фрейдистов заботит неприспособленность отдельных индивидуумов к другим индивидуумам и к конкретным обстоятельствам. Они предположили, что если бы можно было вылечить душевные расстройства, то исчезла бы путаница в понимании. Но общественное мнение имеет дело с фактами косвенными, неявными и малопонятными, очевидностью там и не пахнет. Ситуации, на которые ссылается общественное мнение, известны лишь как мнения. При этом психоаналитик почти всегда исходит из того, что окружающая среда познаваема, а если и непознаваема, то, по крайней мере, допустима для любого незамутненного разума. Такое предположение – проблема для общественного мнения. Вместо того, чтобы принимать за данность среду, которая уже известна, социального аналитика больше всего интересует изучение того, как осмысляется более значимая политическая среда и как это можно сделать лучше. Психоаналитик исследует адаптацию к понятию Х, которое он называет средой, а социальный аналитик исследует понятие X, которое он называет псевдосредой.
Социальный аналитик окончательно и бесповоротно в долгу перед новыми направлениями в психологии, причем не только потому, что при правильном применении они великолепно помогают людям при любых обстоятельствах быть независимыми, но и потому, что изучение сновидений, фантазий и рациональных объяснений пролило свет на то, как устроена псевдосреда. Однако предполагать он не умеет, поскольку выбирает в качестве критерия либо то, что называется «нормальной биологической карьерой»[15] в рамках существующего общественного строя, либо карьеру, «свободную от религиозного давления и догматических условностей» извне[16]. Что означает для социолога нормальная социальная карьера? А человек, свободный от давления и условностей? Критики консервативного толка, разумеется, исходят из первой мысли, а романтически настроенные – из второй. В результате они принимают без обсуждения и доказательств целый мир. И фактически говорят, что общество – это то, что либо соответствует их представлению о норме, либо то, что соответствует их представлению о свободе. Обе идеи всего лишь общественные мнения, и хотя психоаналитик как врач, наверное, может их допускать, социолог не вправе рассматривать результаты существующего общественного мнения в качестве критериев для изучения общественного мнения.
До мира, с которым нам приходится иметь дело с точки зрения политики, нельзя дотянуться, его нельзя увидеть и сложно познать. Его приходится изучать, описывать и представлять в голове. Человек – не аристотелевский бог, созерцающий все сущее одним взглядом. Он – результат эволюции, существо, способное охватить лишь часть реальности, достаточную, чтобы суметь выжить, и урвать себе немного озарения и счастья, самую толику, которая на шкале времени оказывается парой мгновений. И это же самое существо изобрело способы видеть то, что нельзя увидеть невооруженным взглядом, слышать то, что не в состоянии услышать ухо, измерять как огромные, так и бесконечно малые массы, считать и раскладывать больше предметов, чем можно запомнить. Он учится понимать умом гигантские части мира, которые он никогда не смог бы ни увидеть, ни потрогать, ни понюхать, ни услышать, ни удержать в памяти. Шаг за шагом он создает у себя в голове достоверную картину недоступного для него мира.
Те характеристики внешнего мира, которые имеют отношение к поведению других людей, поскольку их поведение пересекается с нашим, от нас зависит или представляет для нас интерес, мы называем общественными делами. Картинки в головах людей, то, как они рисуют самих себя, других людей, их потребности, цели и взаимоотношения, составляют общественные мнения, мнения членов общества. Зато те картинки, на которые оказали влияние группы людей или отдельные лица, действующие от имени групп, являются Общественным Мнением с большой буквы. Поэтому в последующих главах мы для начала выясним кое-какие причины, позволяющие внутренней картинке так часто вводить людей в заблуждение в отношениях с миром внешним. Во-первых, рассмотрим главные факторы, ограничивающие доступ людей к фактам. Это умышленная цензура, ограниченные социальные контакты, относительно небольшой промежуток времени, когда человек может уделять внимание общественным делам, искажения, возникающие поскольку события нужно уложить в очень короткие сообщения, проблема выразить сложный мир при помощи скудного словарного запаса и, в конце концов, страх столкнуться лицом к лицу с фактами, потенциально угрожающими заведенной рутине.
От анализа более или менее внешних ограничений перейдем к вопросу о том, как на слабую струйку данных, получаемых извне, влияют накопленные образы, сформированные ранее мнения и предрассудки, с помощью которых эти данные интерпретируются, дополняются и которые, в свою очередь, настраивают фокус нашего внимания и само наше зрение. Затем приступим к рассмотрению, как ограниченные данные извне, сформированные в шаблон из стереотипов, отождествляются у отдельного человека с личными (в его восприятии и понимании) интересами. И, наконец, исследуем процесс оформления мнений в то, что именуется Общественным Мнением, как появляется воля нации, мнение группы, общественная цель – название неважно.
Первые пять частей книги носят описательный характер. В дальнейшем приводится анализ традиционной демократической теории общественного мнения. Суть доводов заключается в том, что демократия в ее первоначальном виде никогда серьезно не сталкивалась с проблемой, которая возникает, поскольку картинки в головах людей не соответствуют по умолчанию внешнему миру. А затем, поскольку демократическую теорию критикуют философы-социалисты, мы разберем наиболее глубокие и логичные из претензий, выдвинутых гильдейскими социалистами Англии. Я ставлю задачу выяснить, учитывают ли эти реформаторы основные трудности общественного мнения. И прихожу к выводу, что – как и ранние демократы – они эти трудности игнорируют, поскольку также предполагают загадочное наличие в сердцах людей знания о недосягаемом для них мире.
Я настаиваю, что представительное руководство, неважно, в политике (в ее обычном понимании) или в компании, не может успешно работать, вне зависимости от того, как его избрали, если нет рядом независимой экспертной организации, которая разбирает и объясняет неявные факты для тех, кто должен принимать решения. Соответственно, я пытаюсь обосновать, что серьезное принятие принципа, согласно которому личная картинка должна дополняться трактовкой неявных фактов, само по себе дало бы возможность адекватной децентрализации и позволило бы выйти за пределы той непригодной и несостоятельной выдумки, которую все мы должны принимать в качестве авторитетного мнения. Существует мнение, что с прессой все очень запутано, поскольку и оппоненты, и защитники ждут, что пресса этот вымысел вскроет, восполнит все то, что не было предусмотрено теорией демократии; причем читатели уверены, что это чудо свершится без каких-либо затрат или трудностей с их стороны. Демократы считают газеты чудесным снадобьем, лечащим их собственные пороки. Однако анализ природы новостей и экономической основы журналистики показывает, что газеты неизбежно и неминуемо отражают – а потому в большей или меньшей мере усиливают – несовершенство организации общественного мнения. На мой взгляд, пресса должна стать выразителем общественного мнения вместо того, чтобы навязывать ему точку зрения извне, как это происходит сегодня. Мне представляется, что такое устройство – задача, которую в первую очередь должна решать политическая наука, поскольку она уже доказала, что умеет формулировать мнение до принятия решения, в отличие от защитника, критика или журналиста, которые формулируют мнение после. Я пытаюсь обозначить, что та растерянность, какую испытывает и правительство, и компании, играет на руку политической науке, дает ей возможность обогатиться и послужить обществу. А еще я, конечно, надеюсь, что страницы этой книги помогут ярче обрисовать себе эту возможность и, следовательно, более осознанно ее использовать.
Картина, когда какой-то генерал председательствует на совещании редакторов, а в этот страшнейший час разворачивается одно из величайших сражений в истории, больше похожа на сцену из «Шоколадного солдатика»[17], чем на страницу из реальной жизни. Тем не менее, нам из первых рук – а именно от офицера, который редактировал французские сводки, – известно, что подобные совещания традиционно считались военным делом, и что в худший момент битвы при Вердене генерал Жоффр встречался со своим штабом, и они спорили о существительных, прилагательных и глаголах, которые следующим утром должны были появиться в газетах.
«Вечерняя сводка от двадцать третьего (февраль 1916 г.), – говорит де Пьерфе[18], – редактировалась в напряженной обстановке. Генерал Бертло (из канцелярии премьер-министра) только что позвонил по приказу министра и попросил генерала Пелле усилить новость, подчеркнуть масштабы нападения противника. Нужно было подготовить общественность к худшему исходу в случае, если дело обернется катастрофой. Такая обеспокоенность ясно демонстрировала, что ни центральный штаб, ни военное министерство не смогли убедить правительство в том, что все идет хорошо. Бертло говорил, генерал Пелле все записывал. Затем он передал мне бумагу с рекомендациями правительства, а еще приказ немецкого генерала фон Даймлинга, обнаруженный у некоторых пленных, который гласил, что этот штурм – величайшая наступательная операция, призванная обеспечить мир. В грамотных руках материал должен был стать свидетельством того, что Германия предпринимает гигантское усилие, усилие небывалое, и в результате надеется на окончание войны. Логика заключалась в следующем: отступление не должно никого удивить. Когда спустя полчаса я спустился с подготовленным текстом вниз, то обнаружил, что в кабинете отсутствовавшего на тот момент полковника Анри Клоделя собрались генерал-майор Морис Жанен, полковник Дюпон и подполковник Жан Шарль Ренуар. Опасаясь, что мне не удастся произвести требуемого впечатления, генерал Пелле сам подготовил предварительную сводку. Я зачитал, что получилось у меня. Мой текст показался слишком нейтральным, текст генерала Пелле, напротив, слишком тревожным. Я специально упустил из вида приказ фон Даймлинга. Если бы я его вставил, то неизбежно нарушил бы привычный для общественности стереотип, превратив новость в нечто похожее на мольбу. Она бы читалась так: „А как, по-вашему, тут можно сопротивляться?“ Я боялся, что людей собьет с толку такое изменение общего тона, и они поверят, что все пропало. Я привел свои доводы и предложил напечатать текст фон Даймлинга в газетах в виде отдельной заметки.
Мнения разделились, и генерал Пелле отправился за генералом де Кастельно, чтобы тот принял окончательное решение. Пришел генерал, улыбчивый, скромный, с хорошим чувством юмора, сказал несколько приятных слов о новом литературно-военном совете и просмотрел тексты. Он выбрал вариант попроще, придал больший вес первой фразе, вставив фразу „как и ожидалось“, которая несет обнадеживающий характер, и выступил категорически против включения приказа фон Даймлинга, но за то, чтобы передать его журналистам отдельной заметкой…».
В тот вечер генерал Жоффр, внимательно прочитав сводку, ее одобрил.
Через пару часов эти две-три сотни слов прочитают во всем мире. В результате в сознании людей нарисуется картина того, что происходило на склонах Вердена, и эта картина либо воодушевит людей, либо накроет лавиной отчаяния. И владелец магазинчика в Бресте, и крестьянин в Лотарингии, и депутат в Бурбонском дворце, и редактор в Амстердаме или Миннеаполисе должен продолжать надеяться – и в то же время быть готовым без паники принять возможное поражение. Поэтому сообщалось, что потеря территории не является неожиданностью для французского командования. Людям вкладывали в голову, что ситуация опасная, но не из рук вон. На самом деле французский генштаб не в полной мере был готов к немецкому наступлению. Не были вырыты вспомогательные траншеи, не проложены альтернативные дороги, не хватало колючей проволоки. Однако признание такой ситуации родило бы в головах мирных жителей образы, которые вполне могли из неудачи сделать катастрофу. Верховное командование, возможно, и было разочаровано, но все же взяло себя в руки. Наблюдая за схваткой разного рода фракций, обсуждающих компетенции офицеров, находящиеся в своей стране и за границей люди, полные неуверенности и лишенные того единства цели, которое присуще профессионалу, могли бы, погрузившись во все детали, упустить из виду саму войну. Поэтому вместо того, чтобы позволить людям действовать, исходя из всех известных генералам фактов, власти предоставили лишь некоторые из них, причем только в том ракурсе, который наиболее вероятно мог успокоить народ.
В этом случае люди, создавшие псевдосреду, знали, какова настоящая. Но через пару дней произошел инцидент, о котором французские военные не знали правды. Немцы объявили[19], что накануне днем они штурмом взяли форт Дуомон. Во французском штабе в Шантильи никто ничего не мог понять. Еще утром 25-го, после вступления в бой двадцатого корпуса, ситуация на поле боя изменилась к лучшему, и в донесениях с фронта о Дуомоне не было ни слова. На поверку немецкое сообщение оказалось правдой, хотя никто на тот момент не знал, как именно взяли форт. Тем временем немецкая сводка замелькала по всему миру, и французам нужно было как-то отреагировать. В штабе объяснили произошедшее так: «На фоне полного неведения здесь, в Шантильи, о том, как именно произошло нападение, в вечерней сводке от 26-го был представлен его план, достоверность которого, вероятно, тысяча к одному».
В сводке об этой воображаемой битве написали так:
«В районе форта Дуомон, являющегося аванпостом старой оборонительной системы Вердена, идет ожесточенная борьба. После нескольких неуспешных штурмов, стоивших врагу очень тяжелых потерь, сегодня мы взяли позицию, еще утром занятую противником, который так и не смог отбросить наши войска, и продвинулись дальше»[20].
В действительности реальное положение дел отличалось и от французской, и от немецкой версии. Пока на передовой сменялись войска, в беспорядочной череде приказов о той позиции просто позабыли, и в форте остался лишь командир батареи и несколько солдат. Заметив открытую дверь, несколько немецких солдат пробрались внутрь и взяли всех в плен. А затем, немного погодя, расположившиеся на склонах холма французы пришли в ужас, поскольку их обстреливали уже из форта. За форт Дуомон не было никакого сражения, не было никаких потерь. Как никуда не продвинулись и французские войска. Конечно, они окружили форт с другой стороны, тем не менее сам форт находился в руках врага.
Однако из сводки все поняли, что форт наполовину окружен. Прямо, конечно, об этом не говорилось, но «пресса, как обычно, форсировала события». Военные корреспонденты сделали вывод, что немцам вскоре придется сложить оружие. Через несколько дней они стали задаваться вопросом, почему, несмотря на отсутствие провизии, гарнизон еще не сдался. «Пришлось их просить через пресс-бюро не упоминать тему окружения»[21]*.
Редактор французских сводок рассказывает, что на фоне затянувшегося сражения они с коллегами задались целью подавить дух упорных немцев, регулярно сообщая, что те несут ужасные потери. В то время (а фактически до конца 1917 года) среди союзников принято было считать, что войну можно выиграть измором, и все решат «боевые потери». В активную захватническую войну никто не верил. Все вокруг твердили, что ни стратегия, ни дипломатия не имеют значения. Вопрос был в количестве убитых немцев. И рядовые граждане в эту догму более или менее верили, хотя, при столкновении со впечатляющими успехами Германии, им приходилось постоянно о ней напоминать.
«Почти дня не проходило, чтобы в сводках… не приписали немцам (под видом расплаты) тяжелые потери, чрезвычайно тяжелые, и не рассказали о кровавых жертвах, кучах трупов, массовых убийствах. По радио постоянно передавали статистику бюро военной разведки в Вердене, начальник которого, майор Куанте, изобрел метод подсчета немецких потерь, дававший поразительные результаты. Каждые две недели цифры увеличивались тысяч на сто. Заявлялось общее количество в 300 000, 400 000, 500 000 убитых и раненных, потом цифры делились на ежедневные, еженедельные, ежемесячные потери и, повторяясь на всевозможные лады, производили великолепный эффект. Наши формулировки почти не менялись: „по данным военнопленных, немцы в ходе наступления понесли существенные потери“… „доказано, что потери“… „истощенный потерями враг не смог возобновить наступление“… Некоторые формулировки, от которых позже отказались из-за частого использования, встречались ежедневно: „под нашим артиллерийским и пулеметным огнем“… „уничтожили артиллерийским и пулеметным огнем“… Все это производило впечатление на нейтральные стороны, да и на саму Германию, и помогло создать некий кровавый фон, несмотря на опровержения со стороны немецкого радио „Науэн“, которое тщетно пыталось разрушить дурной эффект от такого бесконечного рефрена»[22].
Основные мысли французского командования, которые оно хотело публично закрепить такими заявлениями, сформулировали в качестве методического указания для цензоров следующим образом:
«В наступательную операцию вовлечены регулярные силы противника, численность которых сокращается. Нам известно, что призывники 1916 года уже находятся на фронте. Остаются уже призванные в 1917 году и ресурсы третьей очереди (мужчины старше 45 лет и выздоравливающие). Через пару недель истощенная немецкая армия окажется перед лицом всех сил коалиции (десять миллионов против семи)»[23].
По словам де Пьерфе, французское командование и само в это поверило. «В силу необычайного помутнения рассудка боевые потери и истощение наблюдались только у противника, наши силы словно были этому неподвластны. Такую точку зрения разделял генерал Нивель. Результат мы увидели в 1917 году».
Мы выучили, что это называется пропагандой. Группа людей, которые способны лишить других доступа к событию, излагают новости о случившемся исключительно в соответствии со своими целями. То, что в конкретном случае цель была патриотической, никак не влияет на основную мысль. Эти люди использовали свою власть, чтобы граждане стран-союзников видели боевые действия так, как должны были их видеть. Для этого же предназначались данные о потерях, которые предоставлял майор Куанте и которые распространялись по всему миру. Предполагалось, что они натолкнут людей на нужное умозаключение: война на истощение идет в пользу французов. Но подобное умозаключение выводится не в виде доказательства. Оно почти автоматически рождается на фоне мысленного образа: бесчисленного количества убитых немцев на холмах под Верденом. Учитывая акцент на мертвых немцах и отсутствие упоминания о погибших французах, картина битвы вырисовывалась специфическая. Этой картиной пытались нейтрализовать последствия немецких территориальных захватов и свести на нет впечатление мощи, которое производило их упорное наступление. Такая точка зрения была призвана заставить общественность молча согласиться с деморализующей оборонительной стратегией, навязанной армиям союзников. Общественность, привыкшая к мысли, что война состоит из крупных оперативных передвижений, фланговых атак, окружений и эффектных капитуляций, должна была об этом постепенно позабыть и увериться в ужасной мысли, что война будет выиграна по принципу «у кого убьют меньше». Благодаря тому, что генштаб контролировал все новости с фронта, произошла подмена фактов на представления, которые соответствовали этой стратегии.
В боевой обстановке генеральный штаб размещается таким образом, чтобы широко контролировать то, что прочитает и воспримет публика. Он контролирует подбор отправляющихся на фронт корреспондентов и их передвижения, читает и подвергает цензуре их сообщения, следит за передачей данных с фронта. Правительство, вслед за армией, имея возможность отправить депешу, выдать паспорт, контролировать почту и таможню, налагать запреты, лишь усиливает этот контроль. А также имеет законную власть над издателями, массовыми собраниями и разведкой. Увы, в случае с армией контролировать удается далеко не все. У противника тоже есть сводки, которые в наши дни беспроводной связи невозможно скрыть от стран, держащих нейтралитет. А еще с фронта доносятся разговоры солдат, а когда те возвращаются, то слухи идут еще дальше[24]. Армия – весьма неповоротливый механизм. Именно поэтому цензура в военно-морских силах и у дипломатов почти всегда совершеннее. Меньше людей знают, что именно происходит, поэтому их действия легче отследить.