Вокруг горы Караял разгорелся жестокий бой. Атака стамбульских стрелковых батальонов заставила Белявского отвести назад свой левый фланг, в то время как сирийцы при поддержке двух батарей пошли в атаку на его открытый правый фланг. Белявскому пришлось отказаться от задачи взять гору, ибо он с трудом удерживал свои позиции. Тверские драгуны решительным броском отбросили назад сирийских пехотинцев и захватили две турецкие батареи, но туркам удалось увести с собой восемь орудий.
Керим-паша привел подкрепления, стамбульские стрелки спустились с горы Караял и окружили левый фланг русских, а сювари храбро бросились в атаку на каре, которое образовал один из батальонов Белевского полка. На правом фланге войск Белявского кавалерия (нижегородские драгуны и донские казаки при поддержке батарей, стрелявших шрапнелью) снова пошла в атаку на сирийскую пехоту. Сирийцы бились очень храбро и в один момент захватили четыре русских орудия.
Нижегородские драгуны понесли тяжелые потери – у них погибла половина рядовых и 23 офицера из 32. Однако их отчаянные атаки дали пехоте возможность восстановить свои силы, и Белявский самолично повел в штыковую атаку кавказских стрелков и несколько смешанных рот, составленных из солдат русских полков. Сирийцы были жестоко наказаны и начали отступать на юг. Одновременно стамбульские стрелки под натиском драгун Новороссийского полка стали покидать Караял, теснимые в сторону Оджузлу. Увидев, что регулярные войска отступают, башибузуки и курды разбежались. Было еще только 8 часов утра, но чаша весов на левом фланге определенно склонялась в сторону русских.
Как только положение на левом фланге стабилизировалось, Бебутов начал атаку на правый, которую он считал решающей. Около 8 часов утра вдоль северного края низины, тянувшейся перед Куру-Дере, развернулись две линии гренадер, поддерживаемые огнем пяти батарей. Увидев, что над левым флангом Керим-паши нависла угроза, Мустафа Зариф бросил ему на помощь все свои пехотные и артиллерийские резервы. Однако русская артиллерия вскоре заставила замолчать турецкие пушки, а гренадеры плотно сомкнутыми рядами пошли в атаку. Сирийская пехота оказала им упорное сопротивление, и один батальон грузинских гренадер, отбивая контратаку, потерял две трети своих солдат. Неожиданно турецкие резервные батальоны, брошенные в битву последними, дрогнули и начали в беспорядке отступать. Турецкие артиллеристы подались назад, а один полк сювари бросился в атаку на наступавшую русскую пехоту, которая вынуждена была организовать каре. Бебутов послал в бой членов своей свиты, велев им остановить турок.
Тем временем на турецком левом фланге войска полковника Кмети продолжали ставший уже ненужным обход русского фланга. Рано утром толпы курдов и башибузуков появились на берегу Каре-Чая и двинулись к Полдервану. Бебутов усилил свой правый фланг полком казаков и бригадой мусульманских конников. Это помогло сдержать курдов и башибузуков, но после 8 часов, когда Кмети начал атаку большими силами анатолийской пехоты, Бебутов послал против нее драгун Тверского полка и остатки своих резервов (два батальона Рязанского полка и одну батарею) под командованием генерала Баговута. Около 9 часов началось жестокое сражение. Русская кавалерия без труда рассеяла курдов и башибузуков, потом разбила бригаду сювари и захватила ее конную батарею. Анатолийская пехота атаковала волнами, но ее сдерживали два Рязанских батальона, а Тверские и Новороссийские драгуны окружили ее с флангов. После 10 часов Бебутов, обеспечив защиту своего левого фланга, усилил правый двумя батальонами Тульского полка и одной батареей. Кмети, узнав о том, что в центре и на правом фланге турки потерпели поражение, начал отводить свои войска. Русская кавалерия, измученная боем, преследовать их не стала.
Основные силы турок отступали в Карс тремя отдельными группами, сохраняя порядок; им удалось спасти большую часть своей артиллерии. Потери сераскира были значительными: не менее 8 тыс. человек убитыми и ранеными; 2 тыс. попали в плен, 16 пушек было захвачено. После разгрома около 10 тыс. бойцов ополчения дезертировали в свои селения. Русские потери тоже были велики: 3 тыс. человек, что составило 15 % всей армии, участвовавшей в бою.
План битвы, составленный Гийоном, был весьма разумным, но он не учел того, что войска, которые находились в его распоряжении, были плохо обучены. С другой стороны, Бебутов, несмотря на большие потери в бою за гору Караял, которую позабыли укрепить, снова продемонстрировал свой богатый боевой опыт, способность наблюдать и точно оценивать быстро меняющийся ход битвы. Русский командующий всегда чувствовал нерв сражения и быстро направлял свои войска туда, где они требовались в данный момент. Он умело воспользовался преимуществом диспозиции русских войск внутри полукруга, образованного тремя разными турецкими группами. Битва состояла из трех последовательных этапов, во время которых турки были разбиты по очереди. Турецкие регулярные войска (низамы), в особенности батальоны сирийцев, сражались с большой храбростью, огонь новых турецких стрелковых батальонов был очень точен; новые соединения регулярной кавалерии храбро атаковали противника, не считаясь с потерями; артиллеристы умело обслуживали орудия – им не хватало лишь мобильности. Русские поняли, что новая турецкая армия еще не научилась маневренной войне, но, защищая свои фортификации, может стать серьезным врагом.
Потеряв в бою много солдат, Бебутов понял, что у его войск нет сил для взятия Карса, и с приближением осени они пересекли границу и ушли в Александрополь.
Победа при Куру-Дере помогла русским избавиться от тревоги за безопасность горных областей и районов, расположенных на границе с Персией. Поражение своих друзей в борьбе с русскими произвело огромное впечатление на Шамиля, и не только в зимние месяцы, но и во время кампании 1855 г. он лишь осторожно наблюдал, как будут развиваться события, не предпринимая никаких серьезных шагов ни в Чечне, ни в Кахетии.
Переговоры о соглашении с Персией, которые бесконечно затягивались с лета 1853 г., были теперь быстро завершены. Стороны подписали «тайную» конвенцию, в которой Персия подтвердила свое стремление соблюдать нейтралитет, а русские отказались от персидской контрибуции, которая должна была быть выплачена по условиям Туркманчайского договора, но так и не поступила в Россию.
В начале осени 1854 г. все внимание высшего командования противника было приковано к Крыму, где ожидалась быстрая победа над русскими. Однако в ноябре стало ясно, что без длительной осады Севастополя не обойтись. Вероятность продолжения военных действий летом 1855 г. потребовала реорганизации турецкой армии в Малой Азии; соответственно, была усилена военная миссия полковника (теперь уже генерал-майора) Фенвика Уильямса. Одновременно от занимаемой должности был отстранен Мустафа Зариф, место которого занял Шюкрю-паша, такой же бездарный, но более упрямый.
Дезорганизация турецкой армии на кавказской границе после поражения в кампаниях 1853–1854 гг. поставила перед Уильямсом и его штабом совершенно невыполнимую задачу в связи со скудностью ресурсов и средств, имевшихся в их распоряжении. Санитарной службы, которую развернули в своем лагере союзники в Крыму, в Малой Азии практически не существовало; турецкая боеспособность страдала больше от отсутствия организации, чем от ударов русских войск. В мае 1854 г. Турция имела на кавказской границе около 120 тыс. В мае 1855 г. это число уменьшилось до 70 тыс. человек. Потери во время кампании 1854 г. убитыми, ранеными и взятыми в плен не превышали 15 тыс. человек, однако зимой болезни унесли жизни 30 тыс.; в тот же самый период из армии дезертировали 20 тыс. солдат, взамен поступило не более 10 тыс.
Уильямс пришел к выводу, что организовать полевую армию для наступления в 1855 г. не удастся. Он решил ограничиться лишь укреплением Карсской крепости, которая должна была стать серьезным препятствием для русского продвижения в Анатолию.
Гарнизон Карса, составленный из остатков анатолийских и сирийских батальонов, которые пережили сражение под Куру-Дере и зиму в горах, в мае 1855 г. насчитывал 16 батальонов низамов, три батальона стамбульских стрелков, одну бригаду (восемь батальонов) редифов, полк сювари и восемь полевых пушек, помимо крепостных орудий. В дополнение к этим 15 тыс. регулярных войск были еще отряды лазских и курдских нерегулярных войск и вооруженные жители города Карс, общим числом 9 тыс. человек.
Резерв, сосредоточенный в Эрзеруме, не превышал 5 тыс. человек; столько же солдат стояло небольшими отрядами вокруг Ардагана, Бардиза и Ольты. Независимый корпус под командованием Вели-паши, состоявший из 7 тыс. пехотинцев и такого же числа нерегулярных бойцов, занял дорогу из Баязета в Эрзерум в долине Алашкерт. В районе Батума и других населенных пунктов Черноморского побережья под командой Селим-паши стояло не более 15 тыс. человек.
Турецких войск было явно недостаточно для эффективной обороны, кроме того, их эффективность еще больше уменьшалась плохой организацией линий связи и трудностями с доставкой продовольствия. Две самые мощные группы, стоявшие в Карсе и Алашкерте, располагались на значительном расстоянии от своей основной базы в Эрзеруме.
Русское правительство, довольное результатами операций 1854 г., вынашивало более крупные планы для кампании следующего года. В то время как франко-британский флот завоевал полное господство в Черном море, армии союзников закрепились в Крыму, а отношение австро-венгерского правительства к России становилось все более враждебным, не было смысла предпринимать какие-либо шаги по ликвидации турецкого владычества на Балканах. Поэтому император Николай I обдумывал план нанесения серьезного удара по туркам в Азии, который позволил бы в будущем отвлечь силы Франции и Британии от вторжения в европейскую часть России. Войска на Кавказе были немногочисленны, кроме того, посылать им подкрепления было очень трудно, но отличная выучка и высокий боевой дух превращали их в мощное оружие. Наместником Кавказа вместо Воронцова был назначен генерал Муравьев, служивший еще под командованием Паскевича. Генерал обладал холодной головой, богатым опытом и оптимистичным от природы характером, который умерялся рассудительностью.
В начале 1855 г. Муравьев занялся реорганизацией кавказских войск. Он решил усилить полевые группы восемью батальонами, тремя полками казаков и тремя батареями, снятыми с Кавказской и Лезгинской линий. Одновременно были произведены перемены в командовании. Русские войска на Кавказе в начале мая 1855 г. распределялись следующим образом:
Часть этих соединений или все они позже прекратили выполнять свои функции обеспечения безопасности и были использованы как полевые войска.
Ни Шамиль в Дагестане, ни турки в Ардагане с соседними лазами не проявляли никаких признаков активности, поэтому войска Кахетинской и Ахалцихской групп, а также генеральный резерв из-под Тифлиса постепенно теряли свою боевую мощь – многие части этих групп пополнили ряды полевой армии.
Муравьев планировал двинуть одновременно все три полевые армии. Поэтому их можно считать единой боевой единицей, включавшей 18 тыс. пехотинцев, 10 тыс. кавалеристов и 94 орудия. Позже ее усилили за счет внутренних войск 11 тыс. пехотинцев и 32 орудиями. Общая численность полевой армии составила 29 тыс. пехотинцев, 10 тыс. кавалеристов и 126 орудий. Учитывая несовершенство коммуникаций того периода и недостаточное снабжение из-за присутствия в Черном море флота союзников, эту, вероятно, максимально возможную группировку можно было эффективно содержать в полевых условиях и, несомненно, успешно использовать для наступательных операций в районе Карса и Эрзерума.
Муравьев знал о недостатках противостоящей ему турецкой армии. Однако ситуация в Малой Азии сильно отличалась от той, которая позволила России без труда одержать свои победы в 1828–1829 гг. Турецкая армия, хотя и ослабленная эпидемиями, была прекрасно вооружена, а многие ее части хорошо обучены. Бездарность высшего командования турок умерялась присутствием многочисленных иностранных офицеров, которым, по крайней мере, удалось превратить Карс в мощную современную крепость. Войска Муравьева не имели осадных орудий, поэтому было решено использовать их численное преимущество в кавалерии, чтобы установить мобильную блокаду. Таким образом, Муравьев с большим мастерством организовал успешную осаду, закончившуюся захватом первоклассной крепости в результате главным образом стратегического использования превосходства в кавалерии. Муравьев хорошо знал, какими ресурсами располагает осажденный Карс, ибо раздобыть разведывательные данные из города, где большая часть армянского населения относилась к турецким оккупантам враждебно, не составляло особого труда. Он рассчитал, что если ему удастся организовать полную блокаду города, то в сентябре положение его защитников станет критическим, а к ноябрю – невыносимым. События показали, что его расчеты оказались верными.
Тактика Муравьева заключалась вот в чем. Сильным пехотным соединениям, расположенным в местах, где легко можно было отбить вылазки защитников и одновременно, в случае необходимости, поддержать кавалерию, рассеянную по обширному пространству, поручили наблюдать за крепостными сооружениями Карса. В задачу кавалерии входило уничтожение всех турецких запасов продовольствия в радиусе 160 км вокруг крепости.
Стратегия Муравьева, хорошо продуманная и практичная, основывалась на использовании дефектов в организации и распределении турецких войск, которые, по мнению русского главнокомандующего, были расставлены крайне неудачно. Географическое положение Карса позволяло ему в условиях XIX в. стать великолепной базой для завоевания Закавказья, но для защиты Малой Азии он был совершенно не пригоден. Муравьев, участвовавший в операциях Паскевича против Эрзерума, отлично понимал, что настоящую оборонительную позицию, которая смогла бы прикрыть Эрзерум, надо было создавать в районе Саганлугских гор. Он считал, что, если бы у него имелась еще одна пехотная дивизия, он оставил бы 15 тыс. человек осаждать Карс и предпринял бы наступление на Эрзерум, зная, что запертая в Карсе армия сама сдастся из-за недостатка продовольствия. Муравьев полагал, что турки вполне могли бы оставить половину своей армии в Карсе, а с оставшейся половиной двинуться на соединение с силами Вели-паши, вышедшими из Алашкерта. Они могли бы соединиться в Саганлугских горах. Такой маневр, учитывая ограниченные силы войск Муравьева, мог бы еще в июне поставить русских в очень сложное положение, ибо его армия не смогла бы одновременно осаждать Карс и проводить полевые операции против турецкой армии, сосредоточенной между этой крепостью и Эрзерумом. Все лето и осень 1855 г. Муравьев ожидал появления турецкой армии, вышедшей из Трабзона и Эрзерума на помощь осажденному Карсу. Его оценка ситуации не отличалась от оценки Уильямса – турецкий главнокомандующий Эмир-паша совершил ошибку, придерживаясь совсем другой стратегии.
Проблема, с которой столкнулись командиры турецких союзных войск в Малой Азии в 1855 г., заключалась в том, что турецкой армии было приказано стоять на кавказской границе, прикрывая Эрзерум и пути, ведущие в Анатолию, до того самого момента, когда будет взят Крым. Концентрация наступательной группировки в Карсе и пренебрежение более широкими проблемами обороны Анатолии ради сохранения полевой армии привели турок к поражению.
Впрочем, пребывание их основных сил в Карсе было результатом обстоятельств, а вовсе не неудачных стратегических решений. Карсская армия после разгрома при Куру-Дере и зимних эпидемий была так слаба, что никак не могла покинуть город. Уильямс полагал, что войска в Карсе оказались не способны к какому-либо серьезному передвижению. Поэтому максимум, на что он мог рассчитывать, – это удержание русской армии у стен крепости и недопущение ее наступления на Эрзерум. Уильямс надеялся, что если Севастополь будет взят очень быстро, то он еще успеет послать Карсу подкрепления и продовольствие из Трабзона и Эрзерума. В целом он считал, что турецкие армии не способны совершать полевые маневры, и весьма скептически относился к планам Эмир-паши о вторжении в Западную Грузию.
Это вторжение весной 1855 г. стало любимой темой для разговоров в официальных кругах Османской империи. Союзники еще до поражений турецкой армии в кампанию предыдущего года наложили вето на планы этого вторжения. Однако теперь турецкий главнокомандующий Эмир-паша снова стал настаивать на его осуществлении. Этот амбициозный вояка был по происхождению хорватом; свою репутацию удачливого командира он завоевал в основном во время подавления восстаний угнетенных народов империи. Его окружали польские и венгерские офицеры-эмигранты, большей частью авантюристы с очень сильными антирусскими настроениями. Эмир-паша командовал турецкой армией в Крыму, которая стояла в двух местах – в Балаклаве и Евпатории и наблюдала за боевыми действиями, не имея возможности отличиться в боях. Сторонники Эмира в ставке союзников и Стамбуле стали требовать, чтобы основная часть турецких войск в Крыму была переброшена на Кавказское побережье. Было предложено усилить эту группировку войсками, находившимися на Балканах и в Тунисе. Эмир мечтал о наступлении на Кутаиси, а потом и на Тифлис, а также о заключении союза с мюридами, спустившимися в Кахетию с гор. Это, по его мнению, должно было привести к изоляции русских войск на турецкой границе.
Противодействие союзного командования еще более усилилось после 18 июня, когда попытка взять Севастополь штурмом провалилась. Несмотря на это, в Стамбуле продолжали обсуждать план Эмира, и турки получили очень ценную поддержку британского посла, хотя генерал Уильямс прислал письмо с возражениями.
В середине июля Эмир, стремясь навязать свои планы Генеральной ставке союзников в Крыму, предложил заменить войска, выведенные отсюда, другой армией, которая насчитывала 20 тыс. человек и завершала свое обучение в Болгарии под руководством французского генерала Вивиана. Отвергнуть это предложение было очень трудно, но и маршал Пелиссье, и генерал Симпсон по-прежнему отказывались поддерживать идею вторжения в Грузию. 17 июля Эмир-паша отправился на судне в Стамбул. Там же оказался и подполковник Сиссо, которому поручили отговорить турецкое правительство от этого предприятия. Обсуждение продолжалось до конца августа, пока наконец британское правительство не отказалось от своих возражений, а ставка союзников не добилась определенных гарантий. После этого началась подготовка к осуществлению плана Эмир-паши. Тем временем три месяца, когда можно было воевать на Кавказе, прошли, а положение турецких войск еще более ухудшилось.
24 мая армия Муравьева перешла Арпа-Чай и расположилась лагерем в том же самом месте, что и год назад, – в Полдерване и Куру-Дере. На обеих Ягнах, стоявших в 10 км от крепости Карс, были созданы патрульные посты. 3 июня к армии Муравьева присоединились войска генерала Ковалевского и часть войск из Ахалцихе. У него теперь было около 20 тыс. пехотинцев, 7 тыс. кавалеристов и 80 орудий. 6 июня, намереваясь полностью блокировать все подступы к Карсу, Муравьев перенес свой главный лагерь в деревню Марджик, в 8 км на юго-юго-восток от Карса. Здесь он мог держать под контролем дороги в Эрзерум и Кагизман.
16 июня Муравьев, оставив 11 тыс. пехотинцев и кавалеристов с 40 пушками осаждать крепость, а 5 тыс. солдат – охранять его линию коммуникаций с Александрополем, двинулся с остальной армией в направлении Саганлугских гор. Не встретив никакого сопротивления, его армия уничтожила значительные запасы продовольствия, сосредоточенные турками в Бардизе, Еникёе, Караургане и Зивине.
После этого он решил в долине Алашкерт разгромить отряд Вели-паши, который насчитывал около 7 тыс. солдат регулярной армии и примерно столько же – нерегулярной, а также 20 орудий. Суслов в это время стоял под Баязетом, но, несмотря на приказ Муравьева перейти в наступление, остался стоять на месте, считая, что у него слишком мало сил. В середине июня Вели-паша, опасаясь, что Муравьев перейдет Саганлуг и отрежет его от Эрзерума, вывел свои войска из долины Алашкерта безо всякого давления на Суслова и, форсировав Драм-Дат, занял позицию у Кёпрюкёя, прикрывая мост через Араке.
Пока Суслов осторожно занимал долину Алашкерта, Муравьев выслал вперед князя Дондукова-Корсакова со всей кавалерией, велев ему перехватить Вели в долине Пасина. Этому офицеру было приказано установить связь с Сусловым, а потом быстро пройти на запад и отрезать турок от Хасан-Кале (Пасинлера) и путей отступления в Эрзерум. На рассвете 21 июня Дондуков-Корсаков достиг северного берега Аракса и обнаружил Суслова на другом берегу реки Юзверан. Теперь он вынужден был подчиняться приказам нерешительного Суслова, который продолжал стоять у Кёпрюкёя, считая, что у него недостаточно сил, чтобы напасть на противника. Из-за сусловской осторожности план Муравьева провалился. Ночью 21 июня Вели, испугавшись перемещения русских войск на другом берегу Саганлуга, ушел из Кёпрюкёя в Хасан-Кале. Утром он оставил даже свои укрепленные позиции и, отступая, забрался на хребет Деве-Боюк, прикрывавший Эрзерум. В тот же самый день кавалерия Дондукова-Корсакова заняла Хасан-Кале. Муравьев устроил Суслову разнос, отослал его назад в долину Алашкерта, а сам вернулся в свой лагерь, расположенный у стен Карса.
В Эрзеруме царила паника, и Вели-паша, бездарный командир, потерявший контроль над своими плохо обученными и деморализованными войсками, готовился бежать в Байбурт по дороге, ведущей в Трапезунд.
Муравьев понимал, что ему представилась возможность практически без боя занять Эрзерум, но он не стал этого делать. Он знал, что войск, оставленных им у Карса, недостаточно для штурма, а опыт в кампании 1829 г. подсказывал ему, что занимать Эрзерум и начинать наступление в долине Чороха с относительно небольшими силами, имевшимися в его распоряжении, неразумно. Он опасался распыления сил и не слишком доверял (вероятно, вполне справедливо после случая с Сусловым) подчиненным ему командирам. Муравьев опасался также прибытия сильной армии союзников в Трабзон, и был прав – нет никакого сомнения, что оккупация русскими Эрзерума заставила бы армию Эмир-паши, которая готовилась тогда к высадке в Мингрелии, двинуться на помощь Эрзеруму.
Муравьев правильно оценил сложившуюся обстановку, но он, несомненно, был лишен политического воображения. Захват Эрзерума оказал бы большое влияние на боевой дух русских войск и позволил бы отсрочить неизбежное падение Севастополя. Вполне возможно также, что известия о падении Эрзерума могли бы привести к капитуляции Карса, гарнизон которого уже жестоко страдал от нехватки продовольствия. Во время войны политические и психологические аспекты неотделимы от военных. В Эрзеруме Муравьев упустил шанс легкой победы, поскольку не учел его особого значения. Три месяца спустя политические и психологические факторы заставили его предпринять штурм Карса, дорого обошедшийся русской армии.
Муравьев продолжал верить, что турки пришлют подкрепления в Эрзерум из Трабзона; он считал любое движение, направленное на снятие осады Карса со стороны Кутаиси, Куринского ущелья или Ахалцихе, совершенно невозможным. Кстати, его взгляды разделял и Фенвик Уильямс. Тем не менее около 20 сентября Муравьев получил информацию о том, что в Батум прибыло около 8 тыс. турок, а их командующий, Эмир-паша, двинулся на Редут-Кале и Сухум, где, очевидно, ожидалась высадка нового подкрепления. Русскому главнокомандующему стало ясно, что противник готовит вторжение в Западное Закавказье, что создавало угрозу для Кутаиси и, возможно, Тифлиса. 23 сентября в цитадели Карса раздался салют, и со стен послышались радостные крики. Вскоре стало известно, что так турки праздновали падение Севастополя – это известие дошло до них раньше, чем до русских войск. Муравьев собрал военный совет, на котором единодушно было решено штурмовать Карс, сосредоточив для этого все имевшиеся силы.
Это решение нарушило все планы кампании, ибо Муравьев хотел дождаться результатов своей мобильной осады, которая, по его мнению, должна была привести к капитуляции Карса до конца ноября. У него имелись сведения, что через шесть или восемь недель у гарнизона закончатся все припасы и что силу турок серьезно ослабляла разразившаяся в крепости эпидемия холеры. Он знал, что боевой дух защитников Карса после сообщения о падении Севастополя и высадке Эмир-паши в Грузии сильно возрос и влияние британских офицеров, которые выступали против капитуляции, тоже усилилось. В то же самое время он понимал, что его собственные войска будут расстроены последними сообщениями, но тем не менее отвергнут идею о том, чтобы уйти, не попытавшись овладеть Карсом. Ему также было понятно, что падение Севастополя потрясло общественное мнение в России, и отступление от стен Карса станет новым жестоким ударом по престижу страны. Как и в Эрзеруме, военные принципы в душе Муравьева сумели победить политические расчеты; теперь он уже не обращал внимания на очевидные военные трудности и принял отчаянное решение, навязанное ему общей стратегической ситуацией.
Карс с 1855 г. превратился уже в настоящую современную крепость, ничем не напоминая ту, что была во времена Паскевича. Цитадель в современных условиях войны потеряла свое значение. Оборона базировалась на системе фортов и редутов, окружавших укрепленный центр, в котором и заперлась армия Мустафы Зарифа после разгрома в Куру-Дере. Под руководством сначала Гийона (отозванного в Стамбул после Куру-Дере), а потом и Уильямса горы Карадаг, которые тянутся по правому берегу Кара-Чая севернее цитадели, были сильно укреплены. Склоны этих гор спускаются к реке почти отвесно: на севере и востоке они также очень круты. С этих гор можно контролировать все подходы к Карсу со стороны русской границы. На северном хребте Карадага, над рекой, был построен мощный форт, а другой форт – Зиярет-Табия – контролировал все подходы к горам с востока.
Осада Карса в 1855 г.
На горы Карадаг можно было подняться с юга. Поэтому турки создали южнее Карадага и юго-восточнее карского пригорода Орта-капи систему фортов, редутов и рвов, которые прикрывали подступы к Карсу со стороны плоской равнины. Левый фасад оборонительной линии тянулся от Карадага до нового форта Хафиз-Табия; центральный фасад – от него к более мощному и самому современному форту Канлы-Табия. Пространство между двумя фортами было защищено рвами и двумя редутами.
В Канлы-Табия правый фасад укрепленной линии поворачивал на северо-запад и доходил до берега Каре-Чая, к форту Сювари, который имел зону обстрела через реку. Форты были очень прочными и вооружены современными тяжелыми орудиями; система траншей, прорытых между ними, покрывала расстояние более 4 миль. У Муравьева не было осадных орудий, поэтому он не собирался атаковать укрепления на Карадаге и три форта на равнине. Его внимание сосредоточилось на левом (западном) берегу Каре-Чая, где между этой рекой и флангом Чакмак-Дага располагался армянский пригород Тимур-Паша. Артиллерия, установленная на Чакмак-Даге, смогла бы держать под обстрелом весь город и форты на равнине.
Склоны Чакмак-Дага полого спускаются на северо-западе к оврагу неподалеку от одноименного селения. От этого селения по долине проходит дорога, ведущая в пригород Тимур-Паша, где через Каре-Чай перекинут главный мост. Чтобы защитить этот район, турки совместно с британскими советниками соорудили новый мощный форт Вели-Паша-Табия. Он расположен западнее Армянского пригорода. На левом берегу реки, южнее Тимур-Паши, был построен еще один форт, Чим-Табия, не очень мощный и не совсем удачно расположенный.
Не удовлетворившись состоянием обороны долины Чакмака, которую можно было защитить лишь огнем с Арабского форта и Вели-Паша-Табия, британские военные инженеры создали укрепленную линию, усиленную тремя редутами, северо-западнее форта Вели-Паша. Эти позиции турки назвали Английскими линиями.
Южнее Чакмакских укреплений также укрепили хребет Сорах, контролировавший отрезок Каре-Чая к югу от пригорода Тимур-Паша. Здесь соорудили форты Тахмасп-Табия и Юксек-Табия, которые должны были прикрывать перекрестным огнем относительно слабо защищенный разрыв между ними и фортом Чим-Табия. Между Юксек-Табия и отвесным утесом, которым заканчивались Сорахские горы, вырыли траншеи, которые британцы назвали «линиями Реннисона». Сорахская позиция была защищена слабее всего, поэтому Муравьев решил атаковать именно здесь, поскольку понимал, что в этом месте он сможет обойтись без осадных орудий и даже без особой артиллерийской подготовки.
Британские и турецкие офицеры в Карсе не могли не заметить, что русские заинтересовались Сорахской позицией, и, когда Муравьев начал атаку, он не смог воспользоваться тем преимуществом, которое дает внезапность. Ему не удалось также воспользоваться огромным превосходством русской кавалерии, но в его распоряжении находились значительные силы пехоты (около 32 тыс.) и 98 пушек, из которых для поддержки штурмовых отрядов были использованы лишь 40. Муравьев очень надеялся, что его штурм станет внезапным для врага (но эти надежды не оправдались), а также на штыковую атаку своих кавказских батальонов, неоднократно участвовавших в битвах. Штурм планировался на рассвете 29 сентября, и все предварительные перемещения нужно было завершить еще в темноте. В результате этого возникла неразбериха, и некоторые части, двинувшись совсем не туда, куда требовалось, явились на свое место с опозданием. Атака на Сорахские позиции началась, когда уже совсем рассвело, так что запланированная ночная атака превратилась в штурм при ярком дневном свете. Преимуществ, на которых строил свои расчеты Муравьев (внезапность, темнота и быстрая скоординированная атака), достичь не удалось.
Турки, ожидавшие нападения русских, сумели сосредоточить в укрепленных линиях, которым угрожала атака, самые лучшие свои батальоны – стамбульских стрелков и реорганизованные части сирийцев, столь храбро сражавшиеся под Куру-Дере. Полковник Кмети, лейтенант Тисдейл и престарелый Керим-паша (единственный храбрый и способный турецкий генерал в Карсе) находились среди солдат.