Внутреннее и внешнее

Туро
Внутреннее и внешнее

III

Я сошёл на берег и с каким-то подобием улыбки на лице начал осматривать освещённый солнцем порт. Было тепло, прохладный ветер качал деревья, ватные облака сгущались, волны тихо бились о края кораблей. За день до прибытия мне позвонили, сказали, что один человек будет ждать меня, и чтобы найти его, я должен буду пройти немного влево, в сторону города, по набережной, а затем подняться по главной широкой каменной лестнице к дороге. Там, в парке, у фонтана, должен быть тот самый человек.

Всё в окружении двигалось стремительно; я шёл медленнее всех, пытаясь запомнить здешние виды. Приподнимая в воздух чемодан, я принялся покорять ступени.

Спустя несколько минут журналист Роберт Поул пожимал мне руку. Высокий, сильный на вид человек выглядел не как писатель, а как атлет. Встретить человека, написавшего ряд знаменитых статей, было удивительно; таких разносторонних людей, как Поул, я знал немного, и они точно заслуживали моё уважение: мне казалось, они были способны добиваться любых целей, имея крепкую волю. Воля – опора для начала достижения; по крайней мере, она избавляет от ненужных мыслей, коих у меня было слишком много. Итак, я шёл к офисам редакции рядом с загорелым дружелюбным человеком, которого я совсем не знал.

– Роберт, почему редактор написал мне письмо? Неужели он не умеет пользоваться телефоном? – спрашивал я.

– Умеет, но предпочитает общаться с глазу на глаз или отправлять письма, если собеседник далеко, – отвечал Поул своим твёрдым голосом, не никак оценивая мою шутку.

– Я и представить не мог, что на этой неделе буду путешествовать по воде; весьма экстраординарно с вашей стороны было предлагать билет на лайнер, – я пытался вязать диалог, чего очень не любил, однако молчание в ту минуту разгневало бы меня.

– Согласен, очень необычно для новичков. Но Роф хочет, чтобы что-нибудь необычное расширяло наш писательский кругозор. Почему бы не добраться сюда на корабле вместо того, чтобы в очередной раз наблюдать зелёные и голубые покровы Земли через маленькое окошко в самолёте?

– Может быть, потому что я никогда не летал.

– Ничего, ещё налетаешься, работая с нами. К сожалению, вряд ли тебе представится возможность переплыть океан во второй раз, так что запомни свои впечатления. Мистеру Рофу, как и многим из нас, нравится читать лишь то, что написано с по-настоящему прочувствованными впечатлениями, – важно заявил Роберт.

– Где он нашёл подобное в моих статьях? – спросил я. – Читал ли он вообще? В письме он ни слова не писал о моих работах.

– Во-первых, я ничего не говорил о статьях. Я имел в виду только книги, созданные нашими писателями. Во-вторых, в твоих работах чувствуется искренность – то, в чём нуждается компания. Странно, что ты пишешь без эмоций. Мы ведь говорим о музыке всё-таки!

– Как по мне, вполне правильно смотреть на вещи прямо. На закате я бы не стал петь о том, какой он прекрасный, потому что это только движение относительно нас Солнца, огромной круглой звезды, и лишь вращение Земли, большой круглой планеты. Красиво, конечно, но не значимо.

– Возможно, было бы лучше, если бы ты прилетел на самолёте. Может быть, полёт испугал бы тебя. – Роберт перевёл тему разговора так, что я не смог вовремя притормозить и врезался в молчание.

Бухта осталась позади; мы шли пешком по велосипедной дорожке рядом с шоссе. Впереди виднелся город, редакция находилась где-то неподалёку, на окраине. Небо затянуло блеклыми серыми тучами, стало пасмурно. Чтобы не попасть под дождь, мы ускорили шаг.

Поул разговаривал, улыбаясь светло, но немного отстранённо, внимательно смотрел на дорогу. Множество автомобилей проезжало мимо нас, множество тревожных водителей, постоянно гонящихся за чем-то, множество людей, пытающихся почувствовать момент жизни, но у которых не получается, потому что они не могут остановиться, уносилось далеко от нас. Их движение казалось мне ложным, бессмысленным. Сейчас они поймают время, а завтра упустят его. До того времени, как наступило лето, у меня не было ничего, что могло заставить меня мчаться к себе на полной скорости.

Казалось, Роберт хотел рассказать мне что-то, но не имел на то разрешения. Чувство, что я попал в какую-то странную игру, раздражало меня.

– Наша цель на горизонте? – спросил я, шагая по широкой улице и узнавая великое здание About The Sound Company. «Да», – коротко ответил Роберт, когда человек в чёрном костюме вдруг выбежал из-за дверей. Он спешил, и из его прямоугольной сумки вываливались листы бумаги. Он не сразу заметил пропажу листов, но, оглянувшись, побежал обратно и поднял каждый из них с каменного тротуара. «Смотри, это Дэйв Роф – директор компании, главный редактор, знаменитый писатель и просто отличный человек», – представил его Роберт.

Меня смутило выражение «отличный человек» без сопутствующих ему интонаций, лишь с нотками сарказма. Я накануне думал о нашем человеческом беге, и вот передо мной предстал бегущий человек, который должен был ждать меня, чтобы поговорить со мной о работе в компании и составить контракт. Через несколько секунд он исчез за высокими офисными зданиями на улицах города. Мы находились в чистом, красивом месте: слева сиял парк, справа растянулось широкое авеню, редкие машины прокатывались тихо по ровным дорогам, всё застыло в спокойствии. К тому же, после того как во время нашего пути с неба попадало несколько капелек воды, тучи уплыли, и всё вокруг осветилось в лучах солнца. Стоя в тени на лестнице перед главным входом, я видел пустую площадь, где начинался парк с его высокими деревьями, одетыми в ярко-зелёные кроны. Тем временем Роберт достал сигареты.

– Хочешь? – предложил он.

– Нет, спасибо.

– Послушай, Тоби. Мне пора. Ты можешь пойти со мной, и я покажу тебе редакцию. Или ты можешь остаться здесь и подождать, пока Роф не вернётся.

– Я останусь. Ты знаешь, куда он побежал?

– Наверное, на вокзал. Его сестра должна покинуть город сегодня. Что ж, я пошёл.

Он поднялся по ступеням и скрылся за дверью. Как это обычно бывало, я остался в одиночестве. Я решил спуститься в парк и подождать там. Я вышел из тени, перешёл пустую дорогу и скрылся среди деревьев. По краям гранитной дорожки стояли скамейки, я присел на ту, что была освещена солнцем, с которой был виден вход в здание. Я крайне не любил ждать, но мне нравились такие моменты, когда не нужно было никуда спешить. Лёгкий ветер играл с листьями, июньские лучи солнца уже грели; они светили на меня, человека с жалкой жизнью, которую он до того переломного момента начинал ненавидеть.

Я устал от неё. Не скрою, иногда она была интересной, но мне нужен был смысл или хотя бы какая-нибудь стоящая цель. Я понимал, что и смысл, и цель мне негде искать, кроме того мира, который образовался внутри меня; и где же ещё? Тогда я не осознавал, что там меня ждала мечта, и мне стоило разглядеть её внутри себя, чего я не делал это и не пытался сделать. Люди появились на земле и теперь живут вместе, со своими порядками и правилами, ищут смысл в неизведанном, там, где смысла вовсе может не быть, или, конечно же, ничего не ищут. Но смысл есть лишь в самих нас, мы живём по его принципам. Мысли мои снова качались, тогда я размышлял и о том, что все мои жизненные повороты были когда-то пережиты предками, другими людьми; что человеку порой не по силам подчинить себе все условия жизни для достижения своих целей; что, с одной стороны, если мы заглянем в жизнь людей глубже, то обнаружим огромное множество линий, влияний одних событий на другие, множество условий, которые либо позволяют событию произойти, либо не позволяют, и у нас нет власти над ними; что, с другой стороны, если посмотреть свысока, мы увидим один ход человечества, подчиняющего себе условия мира, и тогда человеку остаётся только побороть себя и начать биться за достижение своих целей, чтобы не оказаться в течении или чтобы плыть туда, куда считает нужным плыть. Поэтому я всегда сражался за то, к чему, бывало, стремился. Однажды я выбрал смысл и цель. Мой молодой разум когда-то решил, что смысл существования его хозяина состоит в сохранении и развитии знаний, моральных принципов, совести, доброты, то есть всего того, что позволяет человеку творить, создавать для людей, взлетая выше и выше. Всё это я осознавал на своём скудном чувственном уровне, и примечательно, что этим-то развитием я не занимался, а жил согласно ощущениям. Все те стремления существовали во мне до знакомства с реальностью и её противоречиями, но о них я не желал думать, не желал также принимать их. Противоречия; вся молодость в них, а также в скитаниях, вопросах, неизвестности, требованиях точных выводов и заключений; хотя – что молодость? – вся жизнь состоит в этом!

Что касается цели, то я долго выбирал её. В разное время важность цели выглядела по-разному, но, в конце концов, я решил одно: искать правду и истину и итоги своих поисков излагать на бумаге, – поэтому, выбрав её, я стал писателем. Передо мной раскинулось неизведанное, и я не мог не окунуться в него, не испробовать, не нарисовать его. Мне захотелось встретить в своей жизни всё, что казалось мне тем, что изменит меня в лучшую сторону. Я много размышлял о том, чем же это может оказаться, но при рассуждениях голова снова утопала в боли, которая немного успокаивалась, когда я писал или сочинял; в таком безнадёжном положении я окончательно увидел себя пишущим человеком.

Смысл и цель уже тогда были очень туманными и едва ли разумными. Такой же туман образовался в уме моём в тот сладкий момент в парке. Солнце садилось, деревья оставляли тени, и в этих окаймлённых золотом тенях я погрузился в сон.

IV

В десять часов вечера Роберт обнаружил меня в парке и, предварительно разбудив своего будущего коллегу, отвёл меня в офис мистера Рофа. Отворив большие стеклянные двери, мы оказались в светлом и красивом холле, где отыскали лифт и вошли в его кабину. Она была пуста, вдвоём мы домчались до девятого этажа; между стеклянными перегородками не было людей: видимо, в тот час все уже были в своих уютных домах. Мы шли по коридору этажа, где всё окружение застыло в стиле: стеклянные окна, столы, часы, компьютеры, печатные машинки – и создавало приятную и интенсивную рабочую атмосферу. Никого не было, поэтому большинство стеклянных стен скрывали свои комнаты за жалюзи. Мы подошли к центральной двери. «Входи, мой друг, а я поплетусь домой. Всего хорошего…» – прошептал усталый Роберт.

 

– Можно войти? – спросил я, истинный англичанин, приоткрывая дверь.

– Да, конечно! – ответил мне кто-то весьма молодым голосом. Я удивился: директор оказался ещё совсем молодым привлекательным человеком невысокого роста со светлыми волосами и короткой стрижкой. Я посмотрел в его серые глаза, подумав, что ему не больше двадцати пяти лет и что мы почти ровесники. Он поднялся из-за стола, на котором лежали ручки, карандаши, стопки бумаги, кейсы, документы, и вяло протянул мне руку.

– Я искренно извиняюсь, Тоби. Слишком неуважительно с моей стороны было заставлять тебя столько ждать, – произнёс он тихо.

– Не волнуйся, всё в порядке, – сразу перешёл я на «ты»; впрочем, как и он при моём появлении.

– Однако я бы хотел отложить наше знакомство и отпустить тебя до утра, но, видимо, не могу этого сделать, потому что придётся поручить тебе работу уже завтра.

Он показал мне контракт, я внимательно пробежал глазами его строки, снова удивился, так как условия были превыгодными даже для журналиста высокого уровня, не то что для меня. Я не требовал огромных денег, но в тот момент они сами готовились лезть в мои карманы, и это и настораживало меня, и было несколько противно мне. Минут десять мы обговаривали условия, показавшиеся мне вполне адекватными: поездки, встречи, работа в любом месте и, главное, готовые статьи в указанный срок. Нет статьи, следовательно, нет публикации, а значит увольнение; всё было справедливо. Однако я не ожидал получить задание сразу же после подписания контракта:

– Так что за работа?

– Ты слушал Blue Flying? – быстро спросил Роф.

Blue Flying… Настоящий пронизывающий space-rock, весьма неизвестный в наше время, с которым меня связывали путешествия по просторам вселенной с музыкой этой потрясающей группы. Я любил их музыку, которая, имея в своих звуках мощь, заставляла чувствовать одиночество, холод, и любовь, и тепло в широких и жестоких пространствах неба, полей, пустынь, океанов и вселенной. Яркие образы складывало их и живое, и мёртвое звучание. Я подумал: «Сейчас я жду нескольких слов, которые сделают меня…»

– Да, мне нравится слушать их, – наконец-то ответил я, очнувшись.

– Отлично! Несколько часов назад мы узнали, что Фред Нианг возвращается в музыку.

– Серьёзно?! – такие сведения и обрадовали, и удивили меня.

– Верно, Тоби, это чистая правда. Так что вот: ты должен увидеть его и задать несколько вопросов; наверное, ты представляешь, какие это должны быть вопросы. Я тороплю тебя, поэтому, если ты сомневаешься, что не знаешь, о чём спросить, то мы подготовим вопросы к восьми утра. Короче, сделаем всё; но идти должен ты. В четверг, то есть завтра ночью, Фред улетает в Испанию, чтобы завершить там работу над альбомом. Да, он записывает новый альбом, и это спустя сколько там лет? Сложно поверить, учитывая длительность его отсутствия, но это случилось. – Роф говорил быстро, желая покончить со встречей.

Музыкант, с которым мне пришлось встретиться, не очень известен даже на своей родине, в Англии; но его группа внесла огромное влияние в мир музыки в конце прошлого тысячелетия, и вот теперь он вернулся. Когда я слушал его музыку и его голос, он становился мне другом, как часто становится другом автор читаемой кем-либо книги; поэтому встреча с ним была для меня волнительным событием. Сложно представить, во-первых, такое совпадение, что он здесь, что он знаком мне, что некому, кроме меня, по-видимому, с ним поговорить, и, во-вторых, представить встречу с одним из верных друзей, с которым я никогда не виделся и не общался, вследствие этого я уже тогда влюбился в мою новую компанию.

Тем временем солнце пряталось за городом, становилось темнее минуту за минутой. Мне казалось, что новый босс (как же я ненавидел это слово!) был заинтересован в работе, но говорил вяло и, очевидно, уже очень устал. Его веки закрывались, руки падали на полки шкафчиков с книгами в новеньких красивых обложках, пока он выговаривал слова. Я решил упростить своё положение:

– Мистер Роф… – начал я.

– Просто Дэйв, прошу, – возразил он.

– Дэйв, уверяю, мне не нужны вопросы от тебя; я многое знаю о Blue Flying, поэтому знаю также, что должен спросить у него.

– Ясно. Вот одна из множества причин, почему я отдал эту работу тебе. Я читал некоторые твои статьи, в одной из которых ты писал об этой группе, и… Прости, я не могу больше говорить об этом сегодня. Итак, оформи интервью до конца недели; как умеешь, не позже воскресения.

– Конечно, будет сделано. Когда нужно будет увидеться?

– Увидеться… Да, прости, но мне всё же нужно будет от тебя вступление завтра. Приходи утром, к семи. На выходных можешь принести набросок, мы его отредактируем, ¬– при этих словах я подумал о том, что ни в коем случае не принесу наброски, но в моём окрылённом разуме и мысли не пробежало о том, почему я очутился здесь, почему мне предложили контракт, выгодные условия, несмотря на то, что я был так неопытен. Дэйв продолжал кратко:

– Такси ждёт у входа. Как я и обещал, ты будешь жить на Южном Берегу. Вот адрес Нианга.

Я взял карточку и, попрощавшись, вышел из комнаты.

Путешествовать на корабле было тяжело; последствия круиза в виде моего качавшегося тела и туманного взора напоминали о долгом плавании, отчего я проклинал Дэйва за такое «расширение кругозора». Со своим чемоданом я одиноко передвигался по чужому городу, в чужой стране, на чужом континенте. Тот день сделал меня счастливым (или, скорее, радостным) ненадолго. Я совсем позабыл о головной боли; она спряталась где-то внутри меня. Действительно, в движении, особенно если оно ускоренное, можно позабыть о проблемах, движение отстраняет их, отвлекает от них, замораживает их. Нет, они не исчезают, когда человек убегает, забывает или отвлекается, но они ждут момента, когда у него кончатся силы и он остановится, и тогда они воплотят в жизнь своё незабываемое возвращение. Для меня оно было подготовлено на завтра, а сейчас я дремал в машине, улыбаясь сонно и просто, как ребёнок. У меня появилась классная работа, которую с трудом назовёшь работой, скорее скажешь, что она есть площадь для искусства, которая открывает следующую главу в книге моей жизни.

Мои глаза открылись, когда мы мчались по высокому мосту, освещённому фонарями. Я увидел слева залив, в котором должен буду жить, он носил имя Южный Берег, там стояли дома богачей, там жили важные лица. Машина двигалась быстро, её окно, как и новая глава книги, как и мои сонные глаза, было открыто, и свежий холодный ночной ветер дул мне в лицо. Не понимая почему, я не просил закрыть его. Всё внутри и всё вокруг открылось этой удивительной чёрной ночью, под объятием которой играл свет ламп, прожекторов, окон высоких домов.

Вдруг я услышал слева резкие звуки, похожие на треск, хлопок или маленький взрыв, затем увидел огни фейерверков. «Снова… Мистер Кампай снова веселится, – едко произносил сонный водитель. – Не встречайтесь там с ним, если не хотите сломать голову!» Но я хотел сломать голову.

Мы подъехали к небольшому, но элегантно-красивому домику. Молодая девушка открыла двери, свет из-за которых показал зелёные растения, яркие спящие цветы, ровную дорожку и каменный забор; она подбежала ко мне и сказала: «Здравствуйте, мистер Офори. Я покажу вам дом. Идите за мной». Я попытался разглядеть её лицо, что мне удалось: необычные черты, острые брови, тонкие губы, ярко-голубые глаза, – а затем и её прямые ярко-русые волосы, гибкий стан, нежную женственную фигуру; и та девятнадцатилетняя девушка тогда показалась мне самой красивой на свете!

Изменения опьянили меня; я хотел слышать её твёрдый голос, похожий на пение птицы на закате. «Я знаю, вы должны вставать рано, не волнуйтесь, я провожу вас наверх, в спальню. Пойдёмте, вам нужно отдохнуть. Я разбужу вас в шесть, хорошо?»

Ну конечно хорошо!

Рейтинг@Mail.ru