Последние дни. Том 1

Тим Пауэрс
Последние дни. Том 1

Tim Powers

Earthquake weather

Copyright © 1997 by Tim Powers

© А. Гришин, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Посвящаю Серене – ныне, и присно, и во веки веков



И с глубокой благодарностью Крису Арене, Бонни Бейдноч, Джону Байереру, Джиму Блейлоку, Филу Дику, Руссу Гейлену, Тому Гилкристу, Дугу Гулету, Энн Джеймс, Дельфине Джозеф, Доротее Кенни, Джиму Круксу, Филу Мейсу, Дэвиду Мейсисэну, Китти Мишкин, Дэвиду Перри, Селене Пайерс, Брендану и Реджине Пауэрс, Ричарду Пауэрсу, Серене Пауэрс, Фреду Реймеру, Рэндалу Роббу, Жаку Садулю, Марсу Торресу, Рексу Торресу и Грегу Уэйду.



 
Ветреность во всех
Ее движеньях нежных и лукавых.
Противна мне и резвость языка,
Любому открывающая сразу
Путь к самым тайникам ее души.
Как стол, накрытый для гостей случайных,
Она добыча каждого пришельца.
 
Уильям Шекспир, «Троил и Крессида»[1]


 
Представим, что мой мозг с моей душой
В супружестве. От них родятся мысли,
Дающие дальнейшее потомство.
Вот племя, что живет в сем малом мире.
На племя, что живет в том, внешнем, мире…
В одном лице я здесь играю многих,
Но все они судьбою недовольны.
 
Уильям Шекспир, «Ричард II»[2]


 
И доколь ты не поймешь:
Смерть для жизни новой,
Хмурым гостем ты живешь
На земле суровой.
 
Гете[3]

Пролог
Прискорбный удар

Лас-Вегас. В новогоднюю ночь Боулдер-Сити содрогнулся от слабого землетрясения. Работники находящейся поблизости плотины Гувера сообщили, что почувствовали подземные толчки.

«Ассошиэйтед пресс», 2 января 1995 года

Глава 1

Пандар: …она подошла и своей лилейной ручкой провела по его раздвоенному подбородку.

Крессида: О Юнона, пощади нас! А кто же его раздвоил?

Уильям Шекспир, «Троил и Крессида»[4]

В коридоре около туалетов надрывался телефон-автомат, но молодая женщина, только что поднявшаяся с места в обитой оранжевой клеенкой кабинке, немного постояла в явном недоумении, посмотрела, моргая, по сторонам и снова села, потуже натянув на плечи джинсовую курточку.

Официант у стойки с любопытством поглядывал на нее. Она сидела перед окном, выходившим на восток, но, хотя небо за стеклом уже начало окрашиваться холодной голубизной, желтого света ламп, сиявших под потолком, вполне хватало, чтобы разглядеть часть ее лица, полускрытого растрепавшимися волосами. Официант подумал, что она выглядит встревоженной, и еще – с чего вдруг она решила, что звонок телефона-автомата может относиться к ней?

Места у стойки, где в этот час обычно потягивали кофе с полдюжины завсегдатаев из местных, пустовали – но ведь местные вполне могли проспать первый день нового года и вновь объявиться здесь завтра с самого рассвета. Нынче утром посетители были представлены скандальными семействами, предпочитавшими сидеть в кабинках, – они ехали на каникулы по Сан-Диего-фривей и заглянули сюда, привлеченные светящимися рекламными щитами вдоль дороги от лагуны Батикитос на севере до лагуны Сан-Элихо на юге.

Женщина в кабинке у восточного окна несомненно сама была когда-то официанткой – когда он принимал заказ, она говорила быстро и четко, указала все подробности, не дожидаясь его вопросов, и села так, чтобы не видеть перед собой кухню. И она определенно была голодна: заказала не только яичницу, но еще и яйца-пашот с беконом, и жареную картошку, и кофе, и апельсиновый сок, и сок «V8»[5].

А теперь она подожгла что-то на своем столе…

Официант с грохотом поставил ее заказ на стойку и поспешил по ковру к ее кабинке, но еще с полпути увидел, что лежавшая на столе книжка в мягкой обложке не горит, а лишь слегка дымится, и, прежде чем он успел подойти, женщина раскрыла книжку и плеснула воды из стакана на… недокуренную сигарету, подпалившую страницы!

Телефон-автомат продолжал звонить, но лампы над головой на мгновение померкли, и официантка, сидевшая возле кассового аппарата, чуть слышно выругалась и хлопнула машинку по боку, поэтому никто больше не заметил задымившейся было книжки. Блондинка, уже захлопнувшая свое промокшее чтиво, покраснела и посмотрела на него с просительной улыбкой (ей, наверно, еще не было тридцати лет), и он ответил, сдержанно улыбнувшись.

– Еще вчера это было бы легально, – сочувственно сказал он и, увидев ее смущение, добавил: – Еще семь часов тому назад на столах стояли пепельницы, и никому не приходилось прятать сигареты.

Она кивнула, отодвинула от себя книгу и нахмурилась, как будто в глаза не видела этого предмета, пока он не задымился.

– Совершенно верно, – сказала она. – По всей Калифорнии после полуночи запретили курить в ресторанах. – Она посмотрела мимо него со снисходительным видом, дескать, «не будем больше говорить о пустяках». – Где у вас телефон?

– Э-э… – Он махнул рукой в ту сторону, где надрывался телефон-автомат. – Сами слышите. Но ваш завтрак уже готов, так что имеет смысл подождать.

Она неловко выбралась из кабинки, пошатнулась и, утвердившись на ногах, сказала:

– Я заказывала только кофе.

Официант проводил ее взглядом. Левая нога у нее не гнулась, и он с тревогой подумал, что темное влажное пятно на бедре, обтянутом джинсами, не что иное, как свежая кровь.

Она сняла трубку, не дожидаясь окончания звонка.

– Алло! – И снова свет в ресторане на мгновение притух, а лицо женщины посуровело. Более жестким, ровным голосом, чем прежде, она сказала: – Сьюзен, разве мы с вами знакомы? Конечно, я скажу ему. А теперь не сочтите меня невежливой, но мне нужно сделать несколько звонков…

Она повесила трубку, извлекла из кармана куртки горсть какого-то мусора, высыпала его на полочку рядом с телефоном, отыскала среди книжечек, спичек, саморезов для гипсокартона, клочков бумаги и крошек зеленой штукатурки четвертак, сунула его в щель и набрала местный номер.

Простояв секунд десять с прижатой к уху трубкой, она заговорила своим новым, жестким голосом:

– Привет. Это Летающая монахиня? – Она рассмеялась. – А то! Знаете, Сьюзен просила передать, что все еще любит вас. Но я звоню не поэтому. Я собираюсь заполучить «Фламинго»; вы же понимаете, о чем я, да? – Она терпеливо выслушала ответ, перебирая пальцами свободной руки кусочки штукатурки, выкрашенной зеленой краской. – Части четок часто чудом… в… черной чаше… что? Хранятся. Неплохая аллитерация, а? Я, собственно, что хочу сказать, сынок: не надейся, что все порушено. Кусок я сохранила, и тебе кранты. Нынче утром не трать время на статьи с первой полосы, а переходи сразу к комиксам и кроссвордам. – Повесив трубку, она облизала губы, поморщилась, будто съела что-то тухлое, решительно направилась к дамской комнате и толкнула дверь.

Ступив на кафельный пол, она вынула из другого кармана пузырек листерина и, остановившись перед умывальником, отвинтила крышку, набрала жидкости в рот, пополоскала, глядя не в зеркало, а на хромированную поверхность крана, сплюнула и скорчила гримасу.

Потом закрыла пузырек и поспешно вернулась к столу.

Небо за окном уже настолько просветлело, что на стол легли тени от стоявших там исходивших паром тарелок, стаканов и чашек, и, пробравшись в кабинку, женщина хмуро посмотрела на обильный завтрак. Из открытой сумки она вынула официантский блокнотик для заказов и еще один флакон для полоскания рта, побольше, и на протяжении получаса, пока ела, непрерывно листала исписанные странички, хмуро разглядывая их и то и дело отвлекаясь, чтобы сделать глоток листерина. Яичницу она ела, держа вилку в левой руке, но когда перешла к яйцам-пашот, переложила ее в правую. Кассовый аппарат, стоявший у противоположной стены, то и дело барахлил, приводя кассиршу в отчаяние.

 

Когда первые лучи солнца, выглянувшего из-за гор Вальесито, добрались до пастельных рисунков, висевших на противоположной стене, блондинка подняла правую руку, показала кулак новому дню, а затем убрала блокнот и жидкость для полоскания и вышла из кабинки, оставив двадцатидолларовую купюру на столе рядом с влажной и слегка обгоревшей книгой Иена Флеминга «На тайной службе ее величества».

Официант был католиком и уловил фразу, которую она пробормотала, поравнявшись с ним: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа». Потом она резко толкнула входную дверь и вышла на улицу, где было холодно, несмотря на яркое солнце.

Он смотрел в окно, как она дохромала по изрезанной длинными утренними тенями стоянке до маленькой белой «Тойоты», а потом вздохнул и отправил уборщика с тряпкой и моющим средством в кабинку, где она сидела, так как был уверен, что она измазала обивку кровью. «Там, где сидела эта тощая обжора», – сказал он уборщику.

Она проехала по Лейкадия-бульвар на запад мимо старых бунгало, прятавшихся за пиниями и инжировыми деревьями, от новой приподнятой мостовой, потом пересекла железнодорожные пути и свернула направо, на широкую улицу, на разделительной полосе которой росли большие старые эвкалипты; миновав несколько кварталов с темными еще витринами магазинов, где продавались доски для серфинга и винтажная одежда, она еще раз свернула, теперь налево, в одну из улочек, взбиравшихся на горку, по другую сторону которой лежало море. Рокот мотора ее машины отдавался эхом от заборов и ворот закрытых гаражей.

Участок на обращенной к морю стороне Нептун-авеню закрывала длинная стена из дикого камня, из-за которой выглядывали кроны перечных деревьев. Около въезда на частную подъездную дорожку, возле мощной сосны, оплетенной оранжевой рудбекией, женщина съехала на гравийную обочину и заглушила мотор. Ранним утром улица была пуста, если не считать пары густо покрытых росой автомобилей, припаркованных по сторонам дороги, и совершенно безмолвна – здесь не пела ни одна птица, и даже шум прибоя у подножия обрыва воспринимался как медленная, почти инфразвуковая пульсация.

Она вылезла из машины с застывшей на лице злой ухмылкой и, выпрямившись, принялась расстегивать ремень джинсов, шепча себе под нос: «Не волнуйся, девочка, это лишь нога, только и всего! Нога – это же просто предупреждение, да и вообще, он сам однажды ранил себя в ногу только лишь для того, чтобы получить повод для разговора с какой-то леди, – да-да, взял и выстрелил себе в ногу этим самым гарпуном. Так что ему не привыкать, уверяю тебя». Она расстегнула «молнию» на ширинке и спустила до щиколоток джинсы, явив миру белые трусики с вышитой спереди красной надписью «ВОСКРЕСЕНЬЕ», а заодно и выкрашенный в зеленый свет двухфутовый трезубец, примотанный клейкой лентой к колену и бедру.

Три острия короткого алюминиевого гарпуна не имели зубцов, а на древке толщиной с карандаш были вырезаны три диагональные канавки. Там, где острия упирались в загорелую кожу и оставили неглубокие порезы, обильно выступила кровь, и она не сдержала вздоха облегчения, когда размотала скотч и сняла с тела гарпун. Прижав его локтем к боку, она снова намотала скотч на бедро, чтобы прикрыть порезы, натянула джинсы и застегнула ремень.

После этого она воткнула гарпун в землю, достала с заднего сиденья аккумуляторный шуруповерт «Макита» и кусок белой фанеры размером ярд на ярд с надписью, сделанной черными пластмассовыми буквами-наклейками; инструмент резко и коротко зажужжал, и на стволе сосны появилась табличка, гласившая:

ПОКОЙСЯ С МИРОМ,

«МАЛЕНЬКИЙ ХРОМОЙ МОНАРХ»,

ПРАВИВШИЙ ЛЕЙКАДИЕЙ, А ДО ТОГО – САН-ДИЕГО, СОНОМОЙ, ЛАС-ВЕГАСОМ И ОТДАЛЕННЫМИ КРАЯМИ.

Она немного постояла на покрытом росой гравии, держа в руке «Макиту», продолжавшую бестолково сверлить утренний воздух своим зудящим шумом, и глядя на табличку с тупым недоумением. Ее пальцы разжались, машинка упала на гравий и, наконец, затихла.

Женщина вяло подошла к торчавшему из земли гарпуну, выдернула его и, обогнув сосну, направилась по немощеной подъездной дорожке прочь от улицы.

Через пятнадцать минут в двухстах пятидесяти милях к юго-востоку землетрясение пошатнуло глубоко впившуюся корнями в землю громадину плотины Гувера (сорок пять миллионов фунтов стальной арматуры и четыре миллиона кубических ярдов бетона, которые уже шестьдесят лет перегораживают Блэк-Каньон в южной оконечности озера Мид); инженеры утренней смены, находившиеся в машинных залах внизу плотины, решили, что по шоссе, идущему по плотине, проехал какой-то сверхтяжелый автомобиль или что одна из гигантских турбин сломалась, не выдержав напора воды, мчащейся по громадным водоводам, вмурованным в гору с аризонской стороны. Отпускники, почивавшие в плавучих домах, проснулись в своих кроватях, а в близлежащем городе Боулдере более двухсот человек в панике позвонили в полицию.

На Голливудском бульваре вышедшие с рассветом или еще не ушедшие проститутки и наркодилеры хватались за стены и паркоматы, чтобы не упасть, когда тротуары, и без того просевшие из-за ошибок при прокладке туннелей метро, внезапно опустились еще на полтора дюйма.

На противоположной стороне автострады от Колмы, серого городка-некрополя на полуострове Сан-Матео, куда переместили все захоронения из близлежащего Сан-Франциско, беременная женщина, завернувшаяся в простыню и выкрикивавшая бессмысленные стихи по-французски, выбежала на проезжую часть 280-го шоссе.

В районе Оушен-Бич, на западном побережье Сан-Франциско, внезапно налетевшая буря взбудоражила прибой, развела волнение с самых неожиданных углов и поломала длинные чистые линии волн. Несколько серферов, выбравшихся за границу прибоя, чтобы покататься в устрашающих зимних волнах, сдались и принялись изо всех сил грести обратно, торопясь выбраться на берег, а встревоженные, но очень старавшиеся казаться невозмутимыми люди, которые толпились возле минивэнов и пикапов на автостоянке Слот-бульвар, махали руками и уверяли друг друга: они не полезли в воду только потому, что предвидели возможное изменение погоды к худшему.

В то утро такие же шквалы ломали и выворачивали с корнем деревья и в Юрике, на севере, и в Сан-Диего, на юге.

И в спальне захудалого многоквартирного дома в Лонг-Бич, на юге Лос-Анджелеса, вскинулся, проснувшись, четырнадцатилетний подросток – вырвался из сна, в котором женщина отчаянно бежала через виноградник между рядами лоз, стискивая в руках оплетенный плющом посох, на конце которого каким-то образом держалась окровавленная сосновая шишка.

Кути Хуми Салливан, потрясенный видением, сел в кровати и спустил ноги на деревянный пол. Его сердце все еще отчаянно колотилось, и левая рука онемела, хотя часовой ремешок на ней был затянут нетуго.

Он посмотрел в окно, сквозь жавшиеся к стеклу ветки лантаны; рожковые деревья и укрытый чехлом вэн отбрасывали длинные тени на растрескавшийся асфальт, было слышно, как в кронах деревьев кричат дикие попугаи. Наверно, еще не было даже семи – он определенно проснулся первым из всех обитателей квартиры, – но теплый воздух был уже густо насыщен запахом подгоревшего кофе.

– Зовите меня Витамин, – прошептал он, пародируя «Моби Дика», и зябко передернул плечами. Этой зимой он не мазал грязью ножки своей кровати и вчера за обедом съел несколько ломтей деликатесного ростбифа по-лондонски (ему даже позволили выпить бокал шампанского в полночь!), но все же он снова и совершенно явственно ощутил, что почти способен видеть все западное побережье Америки в какой-то недоступной зрению спектральной частоте (как будто его глаза смотрели и под землю, и в небо) и слышать биение сердец, всхлипы, тайные встречи и предательства через едва уловимую вибрацию пальм, ограничивавших обочины автострад, и горного шалфея, и сорняков с городских пустырей. А в глубине, под сознательным уровнем разума, он будто бы еле-еле, словно из дали, не измеряемой никакой мерой естественного пространства, слышал выкрики, и рыдания, и смех сущностей, не являвшихся частями его собственного существа. Ему уже доводилось испытывать подобное ощущение полного знания, но обычно это случалось в глубоком сне или в зыбком состоянии между бодрствованием и сном, однако сейчас он определенно не спал.

Он поднялся и быстро, но тщательно оделся – кроссовки «Рибок», удобные джинсы, свободная фланелевая рубашка поверх повязки, обхватывающей нижние ребра, – и застегнул ремень лишь после того, как убедился, что перекрутил его лентой Мебиуса.

Моргая спросонок, он позволил взгляду обежать комнату – трехсоткратный телескоп «Таско», стоявший в углу, черно-белый фотопортрет Томаса Эдисона в рамке на стене, папки для коллекции монет, письменный стол, на котором валялась небрежно брошенная одежда и, поверх нее, однополозные роликовые коньки.

Он удивленно дернулся, и в следующий миг где-то за окном, во дворе, женский голос скорбно воскликнул:

– Вот же черт!

– Часики пошли по времени бара, друзья, – будто невольно прошептал Кути и, открыв дверь спальни, вышел в коридор, который вел к кухне и гостиной.

По пути он услышал движение в спальне своих приемных родителей, но решил сначала узнать, что случилось, и лишь потом говорить с ними. Он поспешил ко входной двери, снял цепочку, в звенья которой были продеты перья, и отодвинул засов.

Когда Кути переступил порог и прикрыл за собой дверь, хозяйка дома только-только вышла из-за угла – со двора, где находилась автостоянка для жильцов; по ее смуглому лицу катились слезы.

– О, Кути! – воскликнула она. – Все чудища умерли!

«Они умерли давным-давно», – подумал Кути, но сразу понял, что имела в виду хозяйка. Утренний воздух обжигал холодом его курчавые, влажные от пота волосы, но в ветре все еще ощущался ночной запах жасмина, и подросток чувствовал, что готов разрешить этот кризис.

– Джоанна, покажите мне, что случилось, – мягким тоном сказал он.

– Это там, возле мусорных баков и машины Пита. – Она тяжелым шагом двинулась обратно, туда, откуда пришла; халат развевался на ходу, открывая обтянутые лосинами икры. – Я вечером дала им нового гравия, – говорила она через плечо, – они не могли им отравиться?

Кути вспомнил свой сон о женщине, бегущей через виноградник с окровавленным посохом, обвитым плющом, и, свернув вслед за Джоанной на залитую косыми лучами восходящего солнца автостоянку, сказал ей в спину:

– То, что убило их, никак не связано с тем, что здесь происходит.

По пятам за ней он приплелся на стоянку, похожую на шахматную доску из неровных квадратов асфальта и бетона, и, обойдя сзади накрытый тентом вэн, остановился рядом с домохозяйкой.

Чудища, как она их всегда называла, определенно были мертвы. Три тела распростерлись на мостовой и ледяной травке, далеко высунув узловатые старые руки из грязных манжет рубашек, отороченных засаленной бахромой, раззявив рты, окруженные седыми посмертными бородами и бакенбардами; их глаза тупо пялились в небо сквозь подобранные на помойках очки.

Кути тряхнул головой и неловко разодрал все еще непослушными пальцами курчавые волосы.

– Ужасно, – сказал он. – И что же нам с ними делать?

Джоанна шмыгнула носом.

– Их нужно похоронить, да?

– Джоанна, эти люди умерли давным-давно, – ответил Кути, – и это вовсе не их тела. Это вообще ничьи тела. Да коронер с ума свихнется, если они попадут к нему. Там и внутренних органов, в общем-то, нет, как у морского слизня… И я всегда думал, что скелеты у них устроены очень произвольно – глядя на то, как они ходят. Ходили. Сомневаюсь, что у них есть узоры на пальцах.

Джоанна снова вздохнула:

– Хорошо, что я успела на Рождество угостить их стеклянными конфетами.

– Им понравилось угощение, – рассеянно сказал Кути. Покойный муж Джоанны (пусть они и не состояли в браке официально) имел обыкновение подкармливать этих несуразных существ, и последние годы Джоанна, в память о нем, покупала для них декоративные стеклянные конфетки и тому подобное. Они не были способны потреблять органическую пищу, потому что она попросту гнила бы в их декоративных желудках, но им как будто бы нравилось есть то, что походило на пищу.

– Господи помилуй, – прозвучал мужской голос за спиной Кути, а женский продолжил: – От чего же они могли умереть?

Кути обернулся к своим приемным родителям:

– С добрым утром. Я рассчитывал, что успею прикрыть их брезентом, прежде чем вы встанете, и не портить вам настроение до кофе.

 

Приемная мать посмотрел ему в лицо и перевела взгляд на его бок.

– Кути, – сказала она, и ее плавное контральто вдруг стало резким от тревоги, – у тебя идет кровь. Я хочу сказать: сильнее, чем обычно.

Кути уже и сам почувствовал, что от нижнего ребра распространяется горячее тепло.

– Да, Анжелика, знаю, – ответил он и перевел взгляд на приемного отца:

– Пит, давай пока что сложим этих повторных мертвецов к тебе в машину. А потом, думаю, лучше будет пойти к Джоанне и все обсудить… Сдается мне, что нам предстоит напряженный день. И тяжелый год.

Обычно – почти всегда – он называл их «мама» и «папа», и то, что он обратился к ним по именам, сразу пресекло дальнейшие разговоры, и взрослые кивнули.

– Сварю кофе, – сказала Анжелика и направилась к дому.

Пит Салливан потер подбородок и сказал:

– Пожалуй, возьмем в машине одеяло и отнесем на нем. Не хочется мне прикасаться к их… шкурам.

До замужества Анжелика (ныне Салливан) носила фамилию Элизелд; у нее было худое вытянутое лицо с высокими скулами, как на картинах Эль Греко, а длинные прямые волосы были так же черны, как непокорная грива Кути. Войдя в кухню Джоанны, она поставила четыре кофейные чашки с водой в микроволновку, насыпала кофе в купленную по случаю ресторанную кофеварку, включила все это, торопливо собрала волосы в хвост и поспешила в кабинет управляющего.

На захламленном столе чуть слышно гудел телевизор, но экран его был темным, и комнату освещало лишь желтое сияние, просачивавшееся сквозь пыльное, загороженное снаружи виноградными листьями окно, которое находилось почти под потолком. У противоположной стены стояла затертая тахта, и Анжелика изящно поднялась на нее и потянулась к висевшим выше книжным полкам.

Выбрав несколько томов, она уронила их на диванные подушки, а заодно сняла и потемневшую от табачного дыма игрушечную свинку, спрыгнула на пол, резко втянула ноздрями воздух и поспешила обратно на кухню – но кофе даже и не собирался закипать.

Тут в дверь резко и сильно постучали, она подскочила от неожиданности и, быстро повернувшись к двери, увидела Кути, глядевшего на нее сквозь затянутое москитной сеткой окошко в двери; подросток открыл дверь и вошел, а за ним Джоанна и Пит.

– Нет, мама, ты живешь не по времени бара, – сказал запыхавшийся Кути. – Ты вздрогнула после того, как я постучал в дверь, и папа подпрыгнул после того, как я плеснул ему за шиворот холодной воды из шланга.

Волосы Пита, в которых уже виднелась проседь, были влажными; он кивнул:

– Ну, не сказать, чтобы сильно после.

Джоанна с явной растерянностью уставилась на Кути, и он пояснил:

– Жить по времени бара означает реагировать на события за мгновение до того, как они случаются, как будто ты вибрируешь в границах «сейчас», но чуть-чуть высовываешься за них. Это… сопереживательно индуцированный резонанс, означающий, что кто-то обращает на тебя внимание, разглядывает тебя магическим образом. – Он посмотрел на Пита и Анжелику: – Я перешел на время бара, как только проснулся. Когда Джоанна нашла чудищ, я вздрогнул за секунду до того, как она вскрикнула, а когда мы только что вернулись в квартиру, чтобы вымыть руки, я потянулся к телефону за мгновение до звонка.

Кути и трое взрослых перешли из кухни в вытянутый полутемный кабинет Пита.

– Звонила одна из твоих клиенток, – сообщил Кути Анжелике, – миссис Перес. Она сказала, что призраки ее бабушки и дедушки исчезли из железных котлов, куда ты их посадила, а котлы напрочь утратили магнитное притяжение. Ах да, еще я заметил, что из шкафа возле нашей двери исчезла фигурка вуду – цементный человечек с глазами и ртом из раковин каури.

– Изваяние Элегуа? – произнесла Анжелика и словно без сил рухнула на кушетку. – Он… он же Владыка перекрестков… Что может означать его исчезновение? Он же весит фунтов тридцать, не меньше! Монолитный бетон! Кути, я ведь, кажется, не забыла умилостивить его на той неделе?

Кути с мрачным видом покачал головой:

– Ты облила его ромом, а я положил в шкаф вяленое мясо и дозатор с конфетами «Пец».

Пит принюхался к затхлому воздуху кабинета:

– Интересно, почему сегодня повсюду пахнет подгоревшим кофе?

– Кути, – сказала Анжелика, – что сегодня происходит?

Кути с видимым усилием взгромоздился на стол рядом с тихонько жужжавшим телевизором с темным экраном и вытащил рубашку из штанов – повязка, приклеенная к ребрам, окрасилась красным, и, пока все разглядывали его бок, струйка крови протекла из-под бинта и скатилась под ремень.

– Левая рука онемела, – сказал он, сгибая и разгибая пальцы, – и пока мы носили мертвых чудищ, мне пришлось дважды отдохнуть, потому что в ногах силы не осталось.

Он взглянул на свою приемную мать.

– Сейчас середина зимы, – продолжил он невыразительным, но напряженным голосом. – В этот сезон мне иногда снится, что я способен чувствовать западное побережье Америки… Нынче утром… – Он помолчал и вскинул голову. – Хотя и до сих пор я испытываю это чувство наяву. Во сне я видел сумасшедшую женщину, которая бежала по винограднику, размахивая окровавленным жезлом, обвитым побегами плюща, с наколотой на конце сосновой шишкой. – Он опустил полы рубашки и небрежно заправил их за пояс. – Где-то очень сильно нарушилось равновесие сил – и кто-то обратил внимание на меня. Кто-то направляется сюда, и я сомневаюсь, что все хитрости «Солвилля» обманут этого «кого-то».

– Сквозь них невозможно ничего увидеть! – истово заявила Джоанна. Ее покойный муж Соломон – Сол – Шэдроу купил этот дом в 1974 году, потому что его планировка путала экстрасенсорные поиски, и почти двадцать лет добавлял к зданию комнаты и целые крылья, перекладывал систему водопровода и электросеть, установил несколько десятков старомодных телевизионных антенн, на которые развесил для усиления эффекта стручки рожкового дерева, и искусственные зубы, и старые радиодетали; в результате получилось эксцентричное нагромождение построек, навесов, гаражей, труб и проводов. И даже теперь, через два с лишним года после его смерти, квартиранты называли несуразное старое сооружение «Солвиллем».

Пит Салливан, являвшийся теперь и управляющим, и ремонтником дома, старательно поддерживал идиосинкразические строительные и ремонтные программы; теперь на его худом загорелом лице появилась мрачная улыбка.

– И что же такое ты чувствуешь, сынок?

– Это… – неуверенно начал Кути, блуждая несфокусированным взглядом по потолку… – я почти что вижу… колесницу… или… золотую чашу? – «Может быть, это карта Таро масти чаши в паре с картой колесницы из старших арканов?» – приближающуюся сюда. – Он взглянул на Джоанну и безрадостно улыбнулся: – Я думаю, что оно может найти меня даже здесь и что кто-то в нем едет или несет его.

Анжелика сердито мотнула головой:

– Кути, неужели дело в том, что это должно было случиться? Мы застряли здесь именно поэтому?

– И по той же причине не пустились в бега, – подхватил Пит, – а закрепились на нашем плацдарме.

– И Кути стал ийяво, – добавила Джоанна и кивнула в сторону кухни. – А из обломков, оставшихся после землетрясения от дома с привидениями, было построено это здание. И…

– Кути вовсе не ийяво, – перебила ее Анжелика, произнеся это существительное женского рода, заимствованное из языка йоруба, как ругательство. – Он не прошел инициацию кариоча. Пит, объясни ей.

Кути посмотрел на своего приемного отца и улыбнулся.

– Да, – мягко сказал он, – объясни ей, папа.

Пит Салливан вынул из кармана рубашки пачку «Мальборо» и откашлялся, прочищая горло.

– М-м… Во Франции есть город Невер… – обратился он к жене, явно придумав какой-то каламбур.

Она рассмеялась, хоть и было заметно, что через силу:

– Я знаю, что «верю» и «не верю» – не аргументы. И какое отношение вера имеет к тому, о чем я говорю? Кариоча – очень специфический ритуал, с бритьем головы, шрамами на скальпе, с обязательным участием троих специально посвященных барабанщиков, играющих на священных барабанах бата, – и ничего из этого с Кути не делалось!

– Согласно букве закона – да, – ответил Пит и, вытряхнув из пачки сигарету, заставил ее подлететь в воздух и перевернуться над тыльной стороной ладони, – но как насчет духовной стороны вопроса? – Он чиркнул спичкой, втянул облачко дыма и зажал горящую палочку в кулаке, который, когда он разжал пальцы, оказался пустым. – Посуди сама, Анжи, ведь, если отбросить формальности, суть обряда кариочи заключается в том, что к человеку в голову подсаживают живого и бодрого духа, верно? И все равно, как называть его – призраком или оришей. Но после этого человек, побывавший его носителем… э-э… становится другим. Так что ты сама отлично можешь рассказать, в каком состоянии пребывал Кути, когда мы нашли его два года назад. Полагаю, он сейчас не омо, потому что ориша покинул его голову добровольно… но ведь все это с мальчиком действительно случилось.

– Я видела его, когда он был montado, одержимым, – сказала Джоанна, – на этой самой кухне, с тем телефоном и yerba buena y tequila[6]. Он, ориша нашего мальчика, обладал великим ashe – силой и удачей – и сумел сделать из ароматной травки, водки и точилки для карандашей телефон, по которому можно было говорить с умершими. – Она посмотрела на него и досадливо улыбнулась: – Так что, Кути, твоя голова и правда уже не девственна.

– В этом, Джоанна, больше правды, чем поэтического преувеличения, – согласился Кути и спрыгнул со стола. – Да, мама, это ощущается примерно так. – Голос звучал нетвердо, однако ему удалось сохранить уверенный вид, когда он жестом окровавленной руки обвел дом и окружавший его участок. – Именно поэтому мы находимся здесь и я есть то, что я есть. – Он устало улыбнулся и добавил: – Поэтому твой мексиканский колдун заставил тебя дать своей магической лавочке такое неприятное название. И это место лучше всего подходит для того, чтобы встретить приближающееся. «Солвилль» не может спрятать нас, но это укрепленная позиция. Мы можем… принять их, кто бы они ни были… дать им аудиенцию.

Анжелика сидела на диване и листала страницы потрепанного экземпляра «Избранных молитв» Кардека. Среди книг, которые она сняла с полки, были «Одо-магнетические письма» Рейхенбаха, тетрадка со спиральным скреплением с рукописной копией шекспировской пьесы «Троил и Крессида» и «Cunjuro del Tobaco»[7] Гульермо Сенисы-Бендиги.

– Далеко они отсюда? – резко спросила она, не отрывая взгляда от книги. – Откуда они движутся? Из Лос-Анджелеса? Нью-Йорка? Тибета? С Марса?

– Эта… штука… на побережье, – ответил Кути и зябко передернул плечами. – На ю-юге отсюда, и движется она на север. То ли по Файв-фривей, то ли по Пасифик Коаст-хайвей.

1Перевод Т. Гнедича.
2Перевод М. Донского.
3«Блаженное томление», перевод Н. Вильмонта.
4Перевод Т. Гнедича.
5«V8» – сок из восьми видов овощей.
6Мята и текила (исп.).
7«Заклинание табака» (исп.).
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19 
Рейтинг@Mail.ru