Вагон плавно покачивался при движении, и колеса методично стучали на стыках рельс, отбивая привычный ритм. Сквозь небольшие зарешеченные окна внутрь врывался ночной холодный, освежающий ветер, но и он был не в состоянии развеять смрад, стоящий в вагоне, набитом под завязку советскими военнопленными, которых было настолько много, что им приходилось постоянно стоять, опираясь друг на друга. Люди задыхались, страдали и умирали. Из-за невозможности хоть как-то двигаться физиологические потребности справляли прямо под себя, что добавляло смраду к запаху десятков немытых людей. Умершие так и оставались стоять, опираясь на живых, но в таких условиях большинство людей впадали в полуобморочное состояние, а многие просто сходили с ума. Они пытались вырваться, но военнопленных так плотно утрамбовали в вагон при погрузке, что им оставалось только выть и стонать, со временем они замолкали, впадая в апатию.
Недалеко от окна стоял пожилой человек, одетый в обычную солдатскую гимнастерку. У него всю дорогу от голода кружилась голова, и периодически он впадал в забытье. Стоящий рядом с ним вплотную моложавый светловолосый крепыш, с перевязанной грязным бинтом головой, озабоченно поглядывал на соседа, но ничего не мог предпринять в таких условиях. Ему оставалось только ждать остановки поезда и начала выгрузки военнопленных, тогда он сможет чем-то помочь своему спутнику. Второй человек, который входил в их маленькую компанию, тоже находился рядом и выглядел намного лучше, хотя и ему дорога давалась с трудом.
Крепыш закрыл глаза и попытался отстраниться от страшной действительности и уйти в воспоминания. Его звали Гюнтер Мойзель, и его присутствие в этом вагоне для людей, знавших его, было бы очень странным. Ну кто мог бы еще недавно представить, что сотрудник абвера, блестящий офицер, сотрудник русского отдела, капитан Мойзель окажется в вонючем вагоне, набитом, как шпроты в банке, русскими военнопленными. Но все начиналось вполне обычно, и ничего не предвещало такого изменения обстановки…
Неделю назад его вызвали к начальнику отдела, где, к удивлению, Гюнтера встретил майор Мартелл, личный порученец адмирала Канариса, шефа абвера. Мойзель только что вернулся с Восточного фронта, выполняя обязанности координатора от центрального руководства абвера между подразделениями полка «Брандербург» и командованием группы армий «Юг», где в последнее время все чаще стали возникать серьезные точки напряженности, требующие вмешательства диверсантов военной разведки. Зная в совершенстве русский язык, Мойзель часто сам надевал русскую форму и ходил на задания с бойцами легендарного полка. Видимо, великолепный послужной список стал причиной интереса со стороны личного порученца адмирала Канариса, что вселяло надежду в душу молодого и амбициозного офицера. Но, к его удивлению и разочарованию, разговор был коротким и ничего не значащим. Высокомерный майор Мартелл задал несколько вопросов о деятельности Гюнтера на Восточном фронте и, выслушав для приличия ответы, чуть скривившись, отправил капитана Мойзеля обратно.
Расстроенный Гюнтер целый день выполнял свои обязанности, изучал сводки, писал телеграммы, ходил в архив, но разговор с порученцем Канариса не шел из головы…
Прошло два дня, и его направили с курьерским поручением доставить пакет с документами на конспиративную квартиру в пригороде Берлина. Гюнтер долго добирался на служебной машине, петляя по ухоженным улочкам пригорода, в поисках указанного адреса. Это оказался неприметный, добротный двухэтажный домик, выполненный в истинно немецком стиле конца прошлого века. Привычно осмотрев улицу, в поисках возможной слежки или опасности, Мойзель позвонил. С той стороны как будто только и ждали его приезда, что-то щелкнуло, и дубовая дверь, с тяжелыми бронзовыми ручками, стала открываться. Он встретил холодный уверенный взгляд высокого крепкого мужчины с зачесанными назад короткими черными волосами, в гражданском костюме. Тот пристально осмотрел Гюнтера, вызвав некоторую оторопь и легкий озноб, после чего коротко проговорил, чуть повернувшись, освобождая проход:
– Вас ждут, проходите.
Кивнув головой, Мойзель прошел вперед, интуитивно ощущая в этом человеке своего коллегу, разведчика-диверсанта. Наблюдательный взгляд капитана разглядел кобуру, скрытую под дорогим пиджаком, и легкую, чуть стелющуюся походку, что говорило об увлечении встречающего рукопашным боем.
Все это прекрасно соответствовало обстоятельствам, а наличие в качестве дворецкого матерого боевика подтверждало присутствие на этой конспиративной квартире важного лица, которому Гюнтер привез документы. Он не сомневался, что его приезд контролировался и из других домов и внутри есть еще несколько людей с аналогичной подготовкой, как и у встретившего его на входе человека. Пройдя небольшой коридор, Гюнтер прошел в комнату, в которой ему следовало ожидать получателя документов. Пока было время, капитан с интересом рассматривал помещение и делал выводы.
Внутренняя обстановка подтверждала предположения капитана, что дом специально держался для высокопоставленных гостей, а нисколько не напоминал любовное гнездышко, в качестве которого некоторые сотрудники разведки любили использовать конспиративные квартиры. Тут все было пропитано добротным немецким аристократическим духом. Паркетные полы, натертые мастикой до зеркального блеска, стены, увешанные картинами и холодным оружием, небольшой стеклянный сервант, в котором стояли несколько охотничьих ружей и карабинов, над старинным камином висели богатые и почетные охотничьи трофеи: головы лося с роскошными рогами и злобного матерого вепря. Видимо, хозяин всего этого великолепия был заядлым путешественником и охотником. Об этом говорили многочисленные образцы холодного и огнестрельного оружия, специально развешанные на самых видных местах, причем наметанный взгляд Мойзеля безошибочно выделил испанские, арабские клинки, турецкие ятаганы. Это были явно настоящие вещи, которые можно приобрести, только побывав в этих странах, что говорило о весьма широких интересах и возможностях хозяина этой коллекции. Заинтересовавшись книжной полкой, Гюнтер на время выпал из реальности, впившись глазами в названия фолиантов. Пальцы осторожно трогали корешки книг, ощущая их невидимую силу, которую набирают вещи, пережив многочисленные поколения хозяев и наблюдая с полок смену эпох. Неожиданно стоящие в углу большие напольные антикварные часы, великолепно подходящие к обстановке в комнате, начали отбивать одиннадцать утра. С последним ударом внутренняя дверь отворилась, и в комнату вошел майор Мартелл, одетый в дорогой гражданский костюм, смотревшийся на нем так же великолепно, как и военная форма. Отсутствие формы у начальника не повод нарушать традиции. Капитан стал по стойке смирно, щелкнул каблуками и коротко приветствовал майора:
– Хайль Гитлер.
Майор, скорее по привычке, ответил и сразу начал разговор.
– Здравствуйте, Гюнтер, давайте без официоза. Нам есть о чем поговорить.
– Конечно, господин майор.
– Присаживайтесь.
И указал рукой на два глубоких кожаных кресла возле невысокого столика, на котором стояли фигурная бутылка с коньяком и несколько хрустальных бокалов. Как по команде открылась дверь, и в комнату зашел ранее не виденный мужчина в гражданском костюме, по моторике движений явно коллега первого встреченного в этом доме боевика-охранника. Он осторожно поставил на столик рядом с коньяком небольшой поднос с двумя чашечками ароматного кофе и небольшой вазочкой с печеньем.
– Угощайтесь, Гюнтер, и давайте без чинов. Вы, наверно, гадаете, почему именно вас я выбрал?
– Да, господин майор. Скорее всего, это связано с моим знанием русского языка, боевой подготовкой и с тем, что я своим фенотипом похож на выходца средней полосы России.
Мартелл слегка улыбнулся уголками губ, пригубив кофе. Отпив глоток и чуть посмаковав послевкусие, он дополнил:
– При этом вы достаточно умны, удачливы, что в нашей профессии немаловажно, и верны Германии. Но задание, которое я хочу вам предложить, потребует всех ваших сил, умений и терпения.
– Как я понял, вопрос с моим откомандированием в ваше распоряжение уже решен. Значит, решение принято, и мне остается спросить только, что, где и когда…
– Мне нравится ваш подход. Если вы выживете при выполнении этого задания, то вас ожидает большое будущее…
Поезд начал замедлять свой ход, но большинство людей не обращали на это внимания, находясь в полуобморочном состоянии. Гюнтер прикинул, который час, и получалось, что скоро должна быть пересадочная станция, на которой часть военнопленных ссадят для отправки в концентрационный лагерь, где проводятся масштабные работы по сбору и систематизации трофейной техники…
Время еще было, и Гюнтер снова вернулся к воспоминаниям. После того разговора его откомандировали по незначительному поводу в хозяйственно-экономическое подразделение, которое занималось сбором и систематизацией трофеев, захваченных на Восточном фронте. Там, под прикрытием своих полномочий, Мойзель смог провести большую часть подготовительных работ для интересной и сложной операции, возглавлять которую поручили именно ему. Затем был подбор русского пилота, который играл ключевую роль в его плане. Это оказался капитан, пилот истребителя, сбитого в районе Белостока, попавший в плен, но при этом сохранивший силу воли, упорство и истинно русское ослиное упрямство, благодаря которому он уже три раза пытался бежать. В дороге до концентрационного лагеря в Замосцье Гюнтер с интересом изучал личное дело капитана Зенковича. Интересный персонаж. Увлечение авиацией, аэроклуб, военное училище и армия. Имеет боевой орден за бои на Дальнем Востоке с японцами. С начала войны, по достоверным данным, имеет на своем счету пять сбитых самолетов люфтваффе.
«Достойный уважения противник. Жаль, что мы воюем с русскими, если б не их коммунизм и толпы жидов в правительстве, из них получились бы великолепные союзники…»
Вторым человеком, кто был фигурантом разработанной многоходовой операции, был русский генерал-лейтенант Дмитрий Михайлович Карбышев. Тоже заслуживающий особого внимания русский офицер. Его биография заинтересовала Гюнтера, и он с особым вниманием вчитывался в строки, где рассказывалось о службе в царской армии, участии в Русско-японской войне, в Первой мировой, в создании оборонительных систем на западе Советского Союза. Отдельное внимание было уделено рапортам офицеров абвера, работавшим с генералом после его захвата в плен под Могилевом, агентов и специалистов разведки и имперской безопасности, которые уже активно работали в концентрационных лагерях, выявляя среди многочисленных советских военнопленных особ, желающих служить интересам рейха. Но во всех отчетах отражалось только одно – полное нежелание генерала Карбышева сотрудничать с германскими властями. После многочисленных попыток и абвер и СД его оставили в покое и отправили в Польшу в концентрационный лагерь Замосцье, где собирались пленные русские старшие офицеры. Именно в этот лагерь капитан Мойзель был внедрен под легендой реально существовавшего, но погибшего при попытке побега капитана-танкиста. Тут он потратил несколько дней, ища подходы к генералу Карбышеву.
Времени на проведение операции было выделено очень мало, поэтому приходилось импровизировать и направлять события в нужное для Мойзеля русло. Небольшая группа узников концлагеря, в которую попали капитан Зенкович, генерал Карбышев и капитан Николаенко, под личиной которого действовал Гюнтер, была направлена в другой лагерь. Предварительно их перед отправкой переодели в форму простых красноармейцев и на станции «по ошибке», вместе с большой группой военнопленных, отправили эшелоном на Восток. Расчет строился на том, что три человека легко затеряются в безликой толпе, и отследить их дальнейшие перемещения ищейкам из СД будет весьма проблематично.
На станции их вытолкнули из машины и загнали в группу таких же военнопленных, которых приготовили для отправки.
Большая толпа постоянно пополнялась новыми узниками, которых привозили или приводили с разных сторон. На этот раз их стерегли солдаты из конвойных войск СС, оцепившие свободное пространство, где сидели и стояли русские военнопленные. Для усиления психологического воздействия на флангах установили четыре пулемета, и несколько солдат с отчаянно лающими и кидающимися на людей овчарками периодически прохаживались вокруг, создавая некую мертвую зону, куда узники не отваживались заходить. Потом было ожидание состава. Тут немцы, озабоченные сохранностью рабочей силы, подогнали машину, с которой стали кидать в толпу полусгнившие овощи, и выставили два больших бака с отходами солдатской столовой со станции. Пленные, как стадо голодных собак, набросились на эти баки, расталкивая друг друга, пытаясь зачерпнуть прокисшей жижи. Гюнтер, генерал и Зенкович стояли чуть в стороне. Мойзель от этой картины испытывал только омерзение, еще раз в душе назвав русских животными, а вот его русские спутники думали о другом: Зенкович сжал кулаки, и в его глазах полыхала ненависть к немцам, которые довели людей до животного состояния. А вот генерал был спокоен: кадровый офицер еще царской закалки был невозмутим, он не выражал своих эмоций, только холодно смотрел на это все, как бы запоминая, занося все эти картины унижения русских солдат в свою память, надеясь в душе, что когда-нибудь у него будет возможность предъявить врагам счет.
Все эти нюансы поведения не ускользнули от внимательного взгляда Мойзеля. В некоторой степени общие приключения и страдания сблизили его с этими людьми, и волей-неволей он начинал их воспринимать не как объекты оперативной разработки, а как живых людей. Он был несказанно удивлен тем, что, наблюдая за генералом, потихоньку начинает восхищаться его выдержкой и силой воли. Сам того не понимая, он почти приблизился к ответу на вопрос, почему русским понадобился именно этот генерал, а никто другой из множества тех, кого за последнее время захватили в плен немецкие войска на Восточном фронте.
Потом их затолкали в предпоследний вагон, пихая людей прикладами. Через щель между досками Гюнтер имел возможность наблюдать, как заталкивали людей в последний вагон. Сразу стало очевидно, что с количеством вагонов немецкое руководство немного не угадало, и в окружении охранников и лающих овчарок в стороне осталась толпа военнопленных, человек пятьдесят. Непродолжительное совещание офицеров СС, отвечающих за доставку и погрузку рабочей силы, закончилось принятием какого-то решения, и интуиция разведчика подсказывала, что на станцию за еще одним вагоном никого отправлять не будут. Когда поезд тронулся, Мойзель услышал, как на оставшейся позади станции загрохотали пулеметы…
Затем была долгожданная выгрузка, и животное стадо, облаченное в военную форму Красной Армии, колонной погнали в концентрационный лагерь. На этот раз их охраняли не части СС, а специально приданный в распоряжение службы тыла вермахта охранный батальон. С интересом разглядывая своих спутников, Мойзель скорее автоматически фиксировал общий состав и численность. Как он знал, в специальный лагерь по сортировке трофеев подбирали специалистов по артиллерии, бронетанковой технике, авиации, но исключительно инженерный состав и только младших командиров. Представителей старшего и среднего командного состава, как возможных организаторов сопротивления и саботажа, здесь не было. Этот лагерь, где было много советской захваченной техники в разной степени годности, занимал ключевую роль в плане капитана Мойзеля по переброске русского генерала через линию фронта.
К удивлению Гюнтера, в отличие от СС, охрана на этот раз вела себя сравнительно мягко по отношению к пленным, делая небольшие остановки на отдых каждые два часа и даже один раз накормив из трофейной полевой кухни, которую обслуживали несколько «хиви», бывших советских военнослужащих, перешедших на службу Германии. Благодаря такому темпу движения никто не отстал и не был застрелен безжалостной охраной. Во всем чувствовалась обычная немецкая пунктуальность и прагматизм. В этой колонне были специалисты, которые могли бы быть весьма полезными Германии, и разбрасываться такими ресурсами немецкое командование не собиралось: пример использования ресурсов Европы для нужд рейха был у всех перед глазами, когда заводы захваченных стран вместе с персоналом выпускали качественную продукцию, так необходимую для нужд вермахта. Та же Чехословакия с некоторых пор стала одним из крупнейших промышленных центров, откуда в армию Германии поступали танки, стрелковое оружие, боеприпасы, ничуть не уступая по качеству немецкой продукции.
Прибыв в лагерь, они два дня прожили в наскоро сколоченном бараке, где с ними более подробно беседовали специалисты абвера и службы тыла, после чего началась сортировка прибывших по группам и командам. Человек тридцать, которые никак не подходили для нужд Германии, были выведены в лес и безжалостно истреблены. Еще через два дня были проведены последние подготовительные мероприятия, и операция по переброске генерала Карбышева перешла в активную фазу…
Утром в грузовик погрузили небольшую группу военнопленных, в которую вошли Карбышев, Зенкович, Гюнтер и еще трое русских, и выехали за территорию лагеря, на восток, где по имеющейся информации в лесу находилась разгромленная немецкой авиацией штабная колонна одного из моторизованных корпусов русских.
На полпути, возле небольшого леса, на машину, перевозившую русских, напали…
Взрыв перед капотом грузовика больно ударил по ушам. Словно наткнувшись на невидимую стену, машина резко остановилась и вылетела с дороги. Из кустов затрещали выстрелы. Охранники, ехавшие вместе с пленными, быстро повыпрыгивали из кузова и залегли в кювете, открыв огонь по противнику. Из кустов были слышны крики на польском, призывы и боевой клич, которые однозначно выдавали национальную принадлежность нападавших. Гюнтер, выждав момент, дернул Зенковича за шиворот и прошипел:
– Бежим.
А сам, подхватив Карбышева, бросился к лесу. Изначально в машине было шестеро пленных, и все, как по команде, рванули за Мойзелем. Охранники, открыли огонь по убегающим. Люди бежали, петляли, сбивая прицелы охранникам, пытаясь добраться до кустов и скрыться в спасительном лесу. Но выбранные в качестве жертв, для создания правдоподобности побега, трое узников, со специально помеченными при погрузке гимнастерками, были тут же застрелены в спину, а Зенкович, Карбышев и Гюнтер сумели скрыться в лесу. Они бежали из последних сил, сказывались недели недоедания, а сзади раздавалась стрельба и слышались взрывы гранат. Но и эта какофония вскоре затихла…
Отстрелявшись положенные двадцать минут и пролежав еще десять, охранники, даже те, кто были «убиты», начали вставать и тихо посмеиваться. Один из них, в окровавленной форме фельдфебеля, громко крикнул:
– Курт, ну хватит уже, выходите!
Кусты раздвинулись, и на свет вышли четверо людей в полугражданской одежде, на головах у них красовались пилотки с символикой польской армии. Они довольно улыбались, на чистейшем немецком языке отшучивались, отпуская дружеские высказывания насчет своих коллег в окровавленной форме. Минут через пять приехал еще один грузовики, с которого сгрузили тела шестерых реально убитых украинских националистов, использовавшихся в качестве охранников концлагеря, и пятерых польских боевиков, уничтоженных накануне при попытке обстрелять патруль. Специалисты немецкой разведки, один из которых, привлеченный в качестве консультанта и имевший непосредственное отношение к следственным органам, стали раскладывать тела, создавая достоверную картину нападения польских боевиков и побега трех русских военнопленных. Стоящий в стороне оберлейтенант, покуривая сигарету, спокойно смотрел, как бойцы, специально откомандированные из полка «Брандербург-800» по личной просьбе капитана Мойзеля, раскладывают тела, раскидывают гильзы, так, чтобы ни один из следователей СД, которые, естественно, заинтересуются случаем побега русского генерала, не сомневался, что все это инсценировка абвера. Расстрелянные час назад украинские националисты, которых активно использовали в полицейских акциях и в качестве охранников в концлагерях, не вызывали никаких эмоций – расходный материал, не более того, надо будет, наберут других. Разве что списали их чуть раньше, чем им предписано в плане Большой Войны.
Когда все было закончено, двое солдат, бывших егерей, прошлись еще раз, подчищая последние следы, и через пять минут грузовик, в кузове которого по документам передвигалась группа тылового обеспечения резервной дивизии вермахта, взревев двигателем, отправился к точке встречи…
Мойзель шел чуть впереди, показывая дорогу, за ним шел Карбышев, поддерживаемый Зенковичем. Генерал держался из последних сил, и было видно, что в таком ритме он долго не продержится. Голод, побои и животные условия существования давали о себе знать, хотя Зенкович держался вполне достойно, несмотря на то что он проходил по документам руководства концлагеря как абсолютно неблагонадежный и имеющий на своем счету три попытки побега. Его специально выбрали для этой операции как некоего руководителя группы, организовавшей побег, что должно было создать дополнительный мазок в картине, которую рисовали офицеры абвера, для создания достоверности исчезновения генерала.
Через час такого движения они вышли на небольшую поляну, где лежало тело в гражданской одежде с простреленной грудью. По всему было видно, что человек умер пару дней назад. Мойзель, для которого эта находка не была неожиданной, стал обыскивать убитого и, к всеобщей радости, в кобуре на ремне нашел «парабеллум», а в кармане два снаряженных магазина. Как самый опытный, он сразу завладел оружием, что, к его радости, не оспаривалось ни генералом, ни летчиком.
Перерыв вещмешок убитого, беглецы оказались обладателями складного ножа, краюхи хлеба, куска сала и двух банок немецкой тушенки.
Оголодавшие люди буквально набросились на еду. Чуть насытившись и отдышавшись после бешеного бега, Зенкович задал вопрос:
– Интересно, кто это?
Мойзель, в задачу которого, образно говоря, входило провести эту парочку до линии фронта и буквально с рук на руки передать в НКВД, ответил:
– Поляк. Я слышал, как охрана лагеря болтала, что недавно на патруль напала банда польских боевиков, но большей частью была окружена и уничтожена, только несколько человек сумели вырваться. Этот, наверно, из этих…
– А чего с оружием и один?
– Наверно, в одиночку уходил, подраненный…
Хотя реально этого поляка вчера на поляну притащили солдаты «Брандербурга». Капитану Мойзелю было нужно обеспечить убежавших продуктами, но так, чтоб не вызывать подозрений, а тут как раз подвернулась группа поляков, которая что-то вынюхивала в окрестностях концлагеря. Специалисты «Брандербурга», которые собаку съели на диверсионных и контрдиверсионных акциях, быстро выловили поляков и без лишнего шума уничтожили, не докладывая при этом в местное отделение гестапо. Трупу в вещмешок подложили продукты и перетащили в оговоренное место, маршрут к которому Гюнтер знал наизусть.
Следующие двое суток беглецы двигались на восток, стараясь не попадаться на глаза местному населению, которое относилось к русским не лучше, чем к оккупировавшим страну немцам, а часто намного хуже. Уже не раз проходила информация, как они расправлялись с беглыми русскими военнопленными или летчиками, сбитыми над территорией, ранее принадлежавшей Польше. Именно поэтому их постоянно сопровождают три разведгруппы абвера, в задачу которых входило уберегать генерала от ненужного внимания местного населения и оккупационных властей.
Они так шли еще двое суток, экономя продукты и приближаясь к цели своего путешествия, когда по плану операции одна из разведгрупп абвера проявила себя, изображая преследование.
Генерал, Зенкович и Мойзель ускорили шаг, временами переходя на бег, но измученные голодом и тяжелыми нагрузками люди уже с трудом могли держать темп, задаваемый преследователями. По ним несколько раз открывали огонь, направляя таким образом в нужную сторону. Мойзель, как вооруженный единственным пистолетом, пару раз выстрелил в ответ, естественно, ни в кого не попав, так как специально целился выше.
Через несколько часов такого преследования их выдавили из леса на большое поле, где вдалеке виднелись остатки сгоревшего хутора. И генералу Карбышеву и Зенковичу сразу стало понятно, что это конец: сейчас появятся преследователи и на открытом пространстве их перестреляют, как в тире. Радостный крик их спутника, капитана Николаенко, показывающего куда-то в сторону, отвлек от тягостных мыслей и буквально влил в измученных людей силы. Зенкович, весь мокрый от пота, приложил трясущуюся руку к голове, прикрывая глаза от солнца, и, к своему удивлению, увидел стоящий буквально в ста метрах от них советский легкий разведывательный самолет Р-5.
Ноги сами понесли в сторону летающей машины, а летчик бежал и бежал, спотыкаясь и падая, и снова подымаясь, снова бежал, пока не ощутил ладонями холодную плоскость крыла и не убедился в том, что это не мираж.
Рука привычно стерла легкую изморозь с корпуса летающей машины и, быстро взобравшись на крыло, Зенкович заглянул в кабину, изучая целостность и работоспособность аппаратуры. Глаза быстро пробежались по неповрежденной приборной панели, но зафиксировали несколько пулевых отверстий в фюзеляже, хвосте и плоскостях. На турели второго члена экипажа висел пулемет ДА (Дегтярева авиационный), задрав ствол в небо. Сняв дисковый магазин, Зенкович убедился, что там есть патроны, и на лице капитана появилась хищная улыбка – теперь они не беззащитные беглецы, и даже если их зажмут, он сможет забрать на тот свет несколько преследователей.
За осмотром самолета он совсем забыл о своих спутниках, и отвлек его не то чтобы крик, а стон задыхающегося человека. Зенкович обернулся и увидел, как капитан Николаенко из последних сил тащит генерала, взвалив его себе на плечо. Он практически сбросил Карбышева на землю, чуть повозившись, прислонил его к стойке шасси, отдышавшись, с трудом хватая воздух, поинтересовался у Зенковича, вложив в голос надежду:
– Ну, что с самолетом? Ты вроде как летчик?
– Нормально. Баки полные. Тяги целы, приборы не разбиты. Странно. Интересно, где экипаж?
Николаенко обошел самолет вокруг и коротко крикнул:
– Капитан! Вот, кажется, и экипаж…
Зенкович резво спрыгнул с крыла и побежал к соратнику, который что-то рассматривал в траве. Это оказался труп советского летчика в кожаном реглане, шлеме и летных очках. Он лежал на боку, вытянув правую руку в сторону леса. Видимо, в таком виде его застала смерть, когда он, раненый, пытался уползти и укрыться в лесу. Причина смерти была видна невооруженным взглядом – несколько сквозных пулевых ранений в грудь. К удивлению Зенковича, и кобура летчика была пуста, и личных документов не оказалось, что говорило о том, что хотя бы второй член экипажа успел спастись бегством. Но вот планшет с полетной картой остался на месте. Это вызвало удивление: обычно полетные карты уничтожаются или уносятся в первую очередь, но Николаенко, схватив планшет, с интересом стал рассматривать и комментировать, отбросив все сомнения и заставляя действовать. Карта с нанесенной оперативной обстановкой, правда трехдневной давности, с безопасным маршрутом, с немецкими средствами ПВО и отмеченными несколькими советскими аэродромами, в нынешних условиях была подарком.
Разговор двух усталых людей был прерван звуком выстрелов, раздавшихся со стороны леса. Зенкович, выхватив из рук Николаенко планшетку, бросился обратно к самолету и закричал:
– К самолету!
Но в команде не было смысла. Капитан-танкист несся к самолету наравне с Зенковичем. Не говоря ни слова, Николаенко подхватил генерала и стал его закидывать на пассажирское сиденье. Поняв его мысль и оглянувшись в сторону леса, летчик быстро ему помог, закрепив Карбышева ремнями, запрыгнул на пилотское сиденье и коротко скомандовал:
– К винту!
Из последних сил Мойзель пытался провернуть винт, стараясь запустить двигатель самолета. Со стороны леса, прямо над головами беглецов, прошли несколько цепочек трассирующих очередей и донесся треск пулемета. Знание того, что преследователи строго проинструктированы не стрелять по беглецам, не помогало скрыть страх погибнуть от шальной пули своих же подчиненных и заставляло двигаться быстрее. Ругаясь про себя на немецком и вслух на русском, Мойзель проклинал допотопную русскую технику, которая не хотела работать. Но, видимо, отреагировав на последнюю тираду, двигатель самолета хлопнул, выпустив густой черный дым, оглушительно зарычал, наполняя пространство вокруг мощью и надеждой.
Со стороны леса более интенсивно стали обстреливать самолет, и, как договаривались, пули выбивали вокруг самолета фонтанчики пыли, не причиняя вреда ни самолету, ни пассажирам. Но неожиданно несколько пуль пробили обшивку, и вдруг что-то острой иглой ткнуло капитана в бок. Мойзель удивленно увидел расплывающееся пятно крови на гимнастерке и начал крутить головой, пытаясь понять, что происходит. Он оглянулся и увидел, как со стороны сгоревшего хутора в их сторону бегут цепочкой человек десять в обычной форме цвета фельдграу, активно стреляя из винтовок.
Это не вписывалось ни в какие планы, с учетом того, что все люди абвера, задействованные на этом этапе операции, были одеты в камуфляж. Новые действующие лица не были проинструктированы, поэтому стреляли точно и на поражение, что явилось неожиданностью и могло поломать все планы руководства военной разведки. Зенкович что-то кричал, махал руками, показывая себе за спину, но, приняв решение, Мойзель из последних сил заскочил на крыло самолета, подполз к Карбышеву и одним движением снял с турели пулемет, прихватив запасной диск, спрыгнул обратно, отбежал от самолета, припал на колено и открыл огонь по новым действующим лицам. С трудом удерживая дергающийся в руках пулемет, выцеливая фигурки соотечественников, офицер абвера в душе надеялся, что у русского летчика хватит ума улететь, пока он будет прикрывать отход.
Самолет взревел и двинулся с места, стал разгоняться и через двадцать долгих секунд взлетел. За это время Мойзель, расстреляв диск пулемета, без сил лежал в траве и смотрел вверх на улетавший самолет. От потери крови он уже не ощущал тела и не почувствовал, как плечо пробила пуля: один из подбежавших солдат, со знаками различия полевой жандармерии, выстрелил в лежащего русского, который успел уничтожить четырех человек. Затем все внимание переключилось на улетающий самолет, вслед которому хлопали винтовки, но тот быстро скрылся за кромкой леса.