Калейдоскоп

Сергей Надымов
Калейдоскоп

Андрею не требовалось пояснение, что она имела в виду. Ирина откинулась на спинку дивана, и следила за тем, как муж находит в меню просмотра нужную строчку, и легким движением пальца отправляет название фильма в полет в сторону стены. Напротив Андрея в воздухе тут же загорелся запрос от смарт-системы дома с просьбой подтвердить просмотр, и как только он нажал на иконку «да», на экране побежали начальные титры, а пространство комнаты наполнилось звуком. Из-за того, насколько в Долине было удобнее и приятнее наслаждаться кино, горечь от утраты большей части его мирового наследия ощущалась еще глубже, но хотя бы часть этого волшебства удалось сохранить, а это дорогого стоило.

Ирина пересела спиной к Андрею, навалившись на него и давая обнять себя за талию, ощущая его ладони у себя на животе. Горячее дыхание мужа легонько щекотало ей затылок. Тепло понемногу разморило ее, и Ирина, только сейчас поняла, как перенервничала в ожидании мужа, и каких усилий ей стоило сохранять спокойствие за ужином. Она не стальная, всему есть предел.

Можно знать и понимать, но она вряд ли когда-нибудь сможет чувствовать себя спокойно, пока ее муж занимается этим. Убийствами, если называть все своими именами, серийными убийствами. А ставить ультиматум мужу сейчас она не ощущала внутренних сил, и, что самое главное, возможности. Ирина не сразу и не до конца была готова принять, что он действительно заразил ее своими идеями, но уже максимально приблизилась к этому. Из-за необходимости в устранении противоречий ли или из-за того, что действительно поверила в них, не так уж и важно, в конце концов. И это уже ее ответственность, с которой она как-нибудь справится. По крайней мере, в ближайшее время, а дальше Ирина планировать уже отвыкла, слишком все стало зыбко. И сегодняшний разговор продолжать пока что тоже смысла она не видела.

Невозможно перепрыгнуть пропасть, просто сильно этого захотев, как нельзя заставить человека объяснить парой фраз то, что он сам за несколько лет себе объяснить не смог. Андрею нужно сначала примириться с собой, прежде чем он сможет ответить на все ее вопросы. Да и на свои тоже. Оставалось строить через эту пропасть мост из таких вот разговоров, попыток до конца объясниться, даже из ссор и споров. Да, это долго, кропотливо и тяжело, но это лучше, чем ждать, когда проблема решится сама, или просто сдаться.

Сцены фильма мелькали одна за другой, медитативное музыкальное сопровождение погружало в полусонный транс. Ирина видела эту картину уже раз двадцать, но постоянно открывала для себя что-то новое. То смысл той или иной фразы, то отсылку, а иногда просто наслаждалась процессом, сосредотачиваясь на сочной мрачной картинке, музыке и актерской игре. Вот и сейчас, она вдруг с необычайной ясностью поняла, с чем у нее ассоциируется показанный в фильме Детройт, город из базовой реальности, местами настолько разоренный и безлюдный, точно по нему прокатилась средневековая чума.

Он представлялся гипертрофированным олицетворением всего того, что осталось позади после Исхода. Мира, где перспективы заменила сиюминутная сытость, идеи отвергались ради усредненности, а все странное, нестандартное, смущающее умы и ставящее под вопрос обыденность приносилось в жертву удобному и приемлемому. Где гниющие театры превращались в парковки, творчество заменялось пропагандой, а мечты о космосе грезами о новой версии телефона. Персонажи фильма называли людей «зомби», неразумными прожорливыми тварями, способными только потреблять, ничего не давая взамен миру вокруг себя. И далеко ли они ушли от правды? Идея эта была, конечно, не нова, ни для кинематографа, ни для литературы, но разве это смогло за сотни лет на что-то повлиять?

В таких фильмах и книгах Ирина находила куда больше единомышленников, чем в жизни, хотя, все ее собеседники по ту сторону текста или экрана давным-давно умерли и больше никогда ничего не напишут и ни о чем не расскажут, но насколько же они казались живее большей части тех людей, что окружали Ирину. Ей было интересно, что чувствовали другие жители Поселка по отношению к ней и друг к другу. Находились ли они в таком же состоянии борьбы между душевным спокойствием и раздраем? Чего они на самом деле хотели и жаждали, и вообще, желали ли чего-то, или просто следовали инстинктам.

Ирине в связи с этим вспоминалось одно высказывание, в котором говорилось: «Разумный человек приспособляется к миру; неразумный пытается приспособить мир к себе. Поэтому прогресс всегда зависит от неразумных». От тех, чье существование упирается в бесконечное повторение цикла удовлетворения базовых потребностей, даже через уничтожение всего окружающего. И это при остром инстинкте личного самосохранения, за счет чужого счастья, здоровья, и жизни. И при полном отсутствии коллективной ответственности на уровне человечества. Стали ли они разумнее после Исхода, научил ли он их хотя бы чему-то? Столько вопросов, но, даже начав их задавать, стоило ли рассчитывать на честность, если она сама и Андрей не были до конца честны с собой.

Но оставалась одна существенная деталь, которая разделяла реальность и фильм, который они сейчас смотрели. Его герои бежали из города, из своего разваливающегося мира из-за собственной острой потребности сделать это, из-за собственных решений и ошибок, а их изгнал из базовой реальности Раскол. Вмешательство за пределами их понимания и возможностей. Поэтому ли они восприняли Долину как что-то должное? Поэтому не оценили ее истинную ценность, не поняли, что им преподнес случай? Шанс стать лучше, построить что-то действительно новое, кардинально отличающееся от их прежней жизни.

Все эти сумбурные мысли переплетались у нее в голове с дремотными грезами. Фильм уже кончился и дом погрузился в тишину, которую прерывало только их дыхание. Ирина не спешила отстраняться от мужа и уже почти совсем заснула, когда он осторожно погладил ее по шее кончиками пальцев.

– Пошли спать?

Она сонно кивнула ему, и первой поднялась с дивана, утягивая за собой. Дом мягко подсвечивал комнаты, через которые они проходили по дороге в спальню. Через окна пробивался лунный свет, который на самом деле не существовал, как и царившая на улице ночь, как вообще все окружавшее их. Зыбкое, ненадежное, преходящее. И опереться можно было только друг на друга, и только в эту секунду, потому что она не знала, что будет дальше, у нее не осталось такой роскоши, Раскол забрал ее. И, даже завидуя тем, кто мог жить одним днем, мысленно растягивая его на годы вперед, не чувствуя ни страха, ни ответственности, она ни за какие сокровища любого из доступных им теперь миров не согласилась бы жить так же.

В спальне они, не раздеваясь, залезли под легкую простыню, заменявшую им одеяло. Дом полностью выключил свет, и они остались одни в темноте. Ирина мягко подтолкнула мужа, чтобы он отвернулся от нее, устроилась поудобнее, придвинувшись к Андрею, обняла его рукой за талию, и начала ждать. Засыпали молча. Покой Ирины нарушало только биение сердца Андрея, которое она ощущала под пальцами. Шли минуты, его дыхание начало замедляться, а рука, которой он накрывал ее ладонь, ослабла и сползла на простыню. Ирина ждала. Сердцебиение Андрея начало замедляться, он погружался в глубокий сон, но все это было обманчиво, и когда он начал стонать и вздрагивать во сне, судорожно хватаясь за ладонь Ирины, и крепко, почти до боли сжимая ее, она, как всегда, крепко сжала его руку в ответ.

5. Раньше. Раскол.

Треск продолжался трое суток. Потом он перестал считать. Этот звук исходил отовсюду, сводил с ума, не давал уснуть, не давал сбежать. От него не спасали ни наушники, ни крики, свои или чужие. Люди выпрыгивали из окон, стрелялись и глотали таблетки, лишь бы больше не слышать его. Многие не выдерживали и сходили с ума, бесцельно шатаясь по улицам, возвещая о наступившем конце света, или просто выли, стараясь заглушить звук Раскола. Сначала их чурались, потом игнорировали, потом начали убивать. А треск все никак не хотел заканчиваться.

Все новые и новые куски Города вырывались из реальности, вместе со всеми своими обитателями, заменяясь на что-то немыслимое, превращая мир в смертельную мозаику. Это невозможно было осмыслить, немыслимо пережить. Но звук заговорил с ним, вошел в резонанс. Он остался ужасным, но еще стал… приемлемым. Этот звук означал перемены, которые невозможно обратить вспять. Смерть старого и приход нового. Звук сказал «Привыкни», и он привык.

Город умирал. Пока еще бился в агонии, изображая жалкое подобие жизни, но уже покрылся трупными пятнами пожаров, руин, мусора, гниющих трупов и баррикад. Превратился в опасный лабиринт из осколков и искореженной архитектуры. Символ достатка, безопасности и порядка стал смертельной ловушкой для сотен тысяч выживших, чье число, впрочем, сокращалось пугающе быстро.

Как только мир сбросил оковы цивилизации, люди избавились от масок цивилизованности. Если ты был сильнее, владел оружием, если твоих сторонников было больше, ты мог убивать, грабить, насиловать. Воплощать в жизнь свои влажные подростковые мечты о гареме из послушных рабынь, выплескивать из воспаленного рассудка в реальность свою ненависть к обществу, к мужчинам, женщинам, старикам, детям. К любому, отличавшемуся от тебя. К любому, кто раньше находился выше тебя, был талантливей тебя, богаче, красивее. Любое блюдо находилось на выбор для каждого социопата, для каждой сволочи. И они делали это, они кормились и не могли насытиться.

Каждое столкновение с другими выжившими превратилось в смертельную лотерею. Попытка добыть пищу и воду могла окончиться тем, что они тебе больше не понадобятся. Лечь спать могло означать, что ты имеешь все шансы не проснуться. Усталость захлестывала выживших с головой, она делала их неосторожными, и даже безрассудными, потому что никто не знал, сколько еще пройдет времени, прежде чем сил останется лишь на то, чтобы лечь и умереть.

Вернулись давно забытые болезни, стали смертельными даже те, которые в обычных условиях были почти не опасны. А еще пришли новые, бороться с которыми было невозможно. От одних человек сгорал от нестерпимого жара буквально за час, от других тела зараженных покрывались гнойными язвами, которые разъедали их, оставляя мозг живым до последней стадии разложения. Третьи, наоборот, превращали выживших в слюнявых идиотов, медленно но верно питаясь их мозгом вплоть до наступления смерти.

 

Обезображенные груды мяса и гноя лежали на перекрестках проспектов и кричали от боли и ужаса до тех пор, пока не превращались в лужи розового желе, источающего умопомрачительную вонь. Стоило коснуться такой лужи или любого предмета, к которому до тебя успел прикоснуться прокаженный, и ты был обречен. Странная сыпь поражала сотни людей, заставляя их чесаться круглые сутки, не давая заснуть, пока они не сходили с ума и не сводили счеты с жизнью или не превращались в агрессивных безумцев, рыскавших по округе в поисках смерти для себя и всех, кто попадался им на пути. И еще многое, многое другое. Смерть носила тысячи лиц, и Город стал одним из них.

Но Город заговорил с ним. Он слышал шепот его обманчиво пустынных улиц, предупреждавших о таящейся за темными фасадами опасности. Слышал зов складов и магазинов, где находил все самое необходимое. Чувствовал опасную сторону улицы, видел малейшие намеки на засаду. Все его чувства обострились, все потребности затаились. Ему стало нужно меньше есть, меньше пить, меньше спать. Он видел слабых и видел сильных, и среди последних различал безумцев и тех, кто еще сохранял рассудок. Он еще не опустился, еще не лишил никого жизни, лавировал между опасностями, не допуская этого. И среди разумных чувствовал тех, кто еще держался на тонкой грани между хаосом и порядком.

Он хотел жить, и хотел, чтобы выжила она. Поэтому привел ее на стадион, где собирались все, кто еще пытался играть в людей в мире, где это слово теряло смысловую нагрузку с каждой минутой. Поэтому стал одним из тех, кто нашептывал людям вокруг о том, что нужно уходить. Поэтому стоял за спинами тех, кто говорил это же в рупор с импровизированной трибуны посреди вытоптанного поля. Поэтому шел впереди, бок о бок с теми, кто возглавил Исход, советовал, помогал и ждал, пока представится случай. И когда люди уходили, он вставал на освободившееся место, и снова ждал. Город сказал ему «Приспособься», и он приспособился.

Кто-то не мог идти. Их оставили. Кто-то не захотел. Про них забыли. Кто-то пытался их предостеречь. Их не слушали. Против них были болезни, они умирали десятками, но продолжали идти. Против них были голод и жажда, и они забирали все, что могли забрать, и отбирали то, что не могли. Играть в людей становилось все труднее и труднее. С ним говорила совесть. Она сказала ему «Так нельзя», она сказала «Цель не может оправдывать средства». Но когда на их пути встали те, кто не хотел их выпускать из умирающего Города, когда они потребовали их оружие, еду, женщин, когда они потребовали их жизни, совесть пообещала, что вернется, и замолчала. Тогда с ним заговорил Раскол. Он спросил его «Хочешь жить?» Он сказал ему «Убей». И он начал убивать.

6. Сейчас. Александр.

Александр четкими, отработанными за десятки лет движениями поправил узел галстука, до сих пор приятно удивляясь ловкости помолодевших пальцев, и неторопливо застегнул легкий летний пиджак кремового цвета, придирчиво разглядывая свое отражение в настенном зеркале. Он никогда не считал себя модником, но на каждый Совет одевался так же, как в свое время на лекции в университете, то есть классически и строго. В его глазах, это было не просто собрание жителей Поселка, а одна из основополагающих частей их новой жизни. Можно даже сказать, самая важная часть. Аккуратность же являлась в понимании Александра основой порядка, а ничего важнее порядка он не мог себе представить.

К его глубокому сожалению, на Совет уже больше года приходило меньше половины жителей Поселка. Многие предпочли делегировать свои права по голосованию другим членам своих семей, хотя вряд ли даже знали определение слова «делегирование», кто-то вообще самоустранился от решения насущных вопросов их новой жизни, чего Александр совершенно не понимал.

Его жизненный уклад и понимание ответственности решительно восставали против подобной пассивности. Еще до Исхода, он исправно посещал все выборы: в городской совет, в государственную думу, ну и, конечно, президентские. Потому что считал, что если ты не готов сделать малейшее усилие, отдав свой голос за ту позицию, которую отстаиваешь, значит, ты не имеешь никакого права критиковать то, что тебя не устраивает. Ведь ты сам своим бездействием потворствовал этому. И уж точно не можешь требовать чего-то от обличенных властью людей, если своим голосом не поддержал их или наоборот, не высказался против.

По его задумке, Совет должен был сплотить людей, дать им ощущение единения, превратить толпу выживших после Исхода в настоящую общину, где каждый ее член чувствовал бы свою ответственность за другого и ощущал плечо соседа. Но все, что хорошо на бумаге, в реальности всегда требует корректировок, а иногда и вовсе не работает. Да, Совет был создан и да, в первую пору на него приходили практически все до последнего жителя Поселка, но со временем эти собрания многими стали восприниматься не как возможность, а как обязанность, и даже повинность, от которой неплохо бы увильнуть.

И дело даже не в том, что бросаемые им поначалу Долиной задачи и вызовы измельчали, превратившись в рутину, наподобие выбора знака для обозначения временно нежилых домов. Просто, со временем многие люди уверовали в то, что в тепличных условиях Долины практически любое решение не сможет уже кардинально повлиять на их благосостояние и спокойствие. А значит, принятие этих решений можно было смело перепоручить тем, кому не лень брать на себя дополнительную ответственность.

Александр в свое время приятно удивился тому, что у него нашлись единомышленники, причем не только среди старой гвардии, вроде Тони или Анатолия, но и такие молодые ребята как Андрей с Данилем. На самом деле, Александр еще во время Исхода, не в силах перестать строить в голове возможные модели будущего существования их группы, представлял себе Андрея кем-то вроде одного из неформальных лидеров нового сообщества выживших. Долго наблюдал за тем, как и что он делает и говорит в Колонне, даже говорил с ним об этом, но тогда тот лишь устало отмахивался от подобных идей, ссылаясь на куда более насущные проблемы, вроде голода, жажды и множества других, которые ставили под вопрос сам факт их выживания. Но самому Александру эти планы на будущее помогали выжить, заставляли его двигаться и бороться, когда остальные сдавались. Иначе, зачем вообще выживать?

Конечно, когда-то у них были и другие лидеры, которые могли сейчас быть такими же выборщиками, как и он сам, направлять их, причем, наверняка, куда более успешно. Но что поделать, если столько действительно сильных, достойных людей погибло, пока они добрались сюда, а они выжили. Когда Колонна вошла в Долину, и существование их перешло, в качественном смысле, из выживания в жизнь, более или менее привычную и, несомненно, куда более комфортную, чем походная, Александр снова вернулся к вопросу необходимости существования хотя бы номинальной управленческой организации.

И вот тогда уже Андрей, к которому он обратился с этой идеей, целиком и полностью поддержал инициативу Александра по созданию Совета. Правда, наотрез отказался от роли Председателя, предложив сформировать что-то вроде круга выборщиков от народа, которых можно было бы смещать большинством голосов при необходимости.

Сначала, их было всего трое – Александр и Андрей с Данилем, но Совет быстро получил пополнение в лице первой официальной учительницы Поселка – Говоровой Антонины, и бывшего военного Анатолия Шемякина, пользовавшегося из-за своего стального характера и несгибаемой воли большим авторитетом среди выживших. Никто из жителей Поселка не опротестовал такого выбора, и так сложилось, что с тех пор состав не менялся. Если возникали какие-то трения, им пятерым всегда удавалось найти общий язык и решение, которое если не удовлетворяло каждого, то хотя бы каждого в определенной мере устраивало, а все прочие, имея право голоса и возможность опротестовать любое решение выборщиков, не чувствовали себя оторванными от управления Поселком.

Александр понимал, почему собрания Совета могли потерять привлекательность. Прошло достаточно времени, чтобы все основные вопросы их выживания уже разрешились, с помощью ли Совета или сами собой. Теперь большая часть собраний посвящалась вещам простым, приземленным, даже скучным. Не для самого Александра, конечно, но для остальных. Помогало то, что Андрей с Данилем, взявшие на себя ответственность по контролю за общей безопасностью и основными управленческими функциями Центра, достаточно часто предлагали острые темы для обсуждений, которые находили отклик в сердцах поселковых, и заставляли даже самых неактивных волей-неволей являться на заседания Совета.

Александр Петрович откровенно радовался, когда они находили что в очередной раз предложить на рассмотрение, даже если не всегда поддерживал все их инициативы, потому что это всегда увеличивало присутствие жителей Поселка на собрании. Вот и сегодня Андрей хотел зачитать доклад по результатам их продолжительного исследования Долины и ряда соседних осколков, а еще сделать предложение по усилению мер безопасности. Александр не знал точно, о чем пойдет речь, но не стал настаивать на конкретизации повестки. В любом случае, при возникновении спорной ситуации, решение могло быть отложено до следующего собрания.

Александр не выдержал и еще раз огладил на себе костюм, стряхнув несуществующие пылинки, после чего, наконец, удовлетворенно кивнул своему отражению, и направился к выходу. Дверь у него в доме запиралась на обычную задвижку, какую легко выбить одним не самым сильным ударом плеча. По сути, просто фикция безопасности, но отчего-то ему так было спокойнее. Конечно, Александр не подозревал никого в Поселке к склонности к воровству. Им вообще очень повезло, что среди выживших не оказалось ни одного ярко выраженного маргинала, как бы это жестоко не звучало.

Нет, Александр считал, что алкоголики и наркоманы, даже преступники, в большинстве своем, тоже являлись людьми, заслуживающими человеческого обращения и права на реабилитацию. Просто в условиях Долины, где можно синтезировать практически любое вещество в почти неограниченных количествах, а с помощью продвинутой техники натворить куда больше бед, чем в базовой реальности, они стали бы слишком непредсказуемы и опасны. А создание из-за этого факта надзорных органов и пенитенциарной системы представлялось Александру одной из самых угнетающих вещей, которые он мог вообразить. Да и опасностей Исхода им хватило на сотни лет вперед. Просто, эта защелка словно отделяла дом от остального Поселка, делала его для Александра маленьким обособленным мирком, с его собственными правилами и порядком. Он понимал, что это все исключительно игры разума, не больше, но ведь именно это и делало людей людьми, такие вот небольшие штришки. Привычки, суеверия, да даже страхи.

Александр печально улыбнулся своим мыслям и, открыв защелку, шагнул за порог. Тепло, солнечно, ярко, как всегда. Он уже даже почти перестал грустить по зиме. До Исхода он просто жить не мог без катания на лыжах и коньках, без редких, но таких приятных прогулок по заснеженному парку рядом с его старым домом, без выездов за город на шашлыки с коллегами по университету. Там, вдали от цивилизации, от университетских сплетников и стен, у которых имелись в наличии уши, они могли говорить о чем угодно. Осуждать решения ректора, не боясь увольнения или мелких, но постоянных пакостей с его стороны, которые могли превратить их жизнь в ад. Делиться без стыда рассказами о том, как им предлагали взятки за сдачу экзаменов и как они отказывались, конечно, но как им хотелось взять эти деньги.

Они жарили мясо, на которое скидывались все вместе. Мариновал его всегда Александр, ведь, по общему мнению, у него это получалось лучше всех. Они пили коньяк, тоже купленный вскладчину, из маленьких рюмок, которые привозил из дома Николай Елин, преподававший на факультете неорганической химии и технологии. А вокруг царила зима. Изо ртов вырывались клубы пара, в воздухе кружились снежинки, которые заносил в беседку легкий ветерок, а под ногами лебезил слегка припорошенный снегом непременно объявлявшийся местный пес-попрошайка, которому нет-нет, да и перепадал кусочек мяса. Быстро темнело, и снег начинал блестеть в свете фонарей, и заканчивались мясо с коньяком, и приходила пора разъезжаться по домам, в тепло, тишину и одиночество. Волшебное время…

Нет, конечно, если выбирать между вечным летом и смертью, вопрос кажется решенным, но все равно, легкая тоска периодически накатывала на Александра, заставляя раз за разом пересматривать фильмы или читать книги, действие которых разворачивалось зимой, чтобы хоть немного приглушить приступы ностальгии.

 

Проблему частично решал план застройки Поселка, в котором через месяц в очереди на создание, наконец, столько лет спустя, стоял крытый каток, раза в полтора больше стандартной дворовой «коробки». Многие поселковые уже заранее распечатали на Творцах коньки себе по размеру, предвкушая возможность снова встать на лед. Причем энтузиазму этому оказались подвержены даже те, кто раньше в жизни никогда на коньках не стоял. Видимо, не он один скучал по зиме.

С этими мыслями Александр Петрович спустился с крыльца на тротуар, и зашагал в сторону Дома Собраний. Пройти предстояло полтора километра. По сравнению с Городом, Поселок был просто микроскопическим, не больше какого-нибудь дачного общества. Если бы, конечно, в базовой реальности в дачных обществах могли так красиво строить. Та же Библиотека, например, давала фору многим шедеврам архитектуры, которые Александр навскидку мог вспомнить. Ему нравилось, как вот сейчас, неторопливо прогуливаться по дорожкам Поселка, проходя его от края до края, иногда даже огибая по кольцевой дороге, внешняя сторона которой представляла из себя один большой круглый парк, заключавший весь Поселок в зеленые объятия. Нравилось дышать свежим воздухом, таким, какого он раньше никогда в жизни не вдыхал, наслаждаться нежным летним солнцем, даже зная, что оно искусственное. Он ценил спокойствие и умиротворение, которое подарила ему Долина и, как он надеялся, не ему одному. Ради этого стоило работать.

По дороге он успел встретиться с несколькими поселковыми, причем половина из них направлялась не в сторону Дома Собраний, что в очередной раз подпортило Александру настроение. Учитывая количество времени и сил, которые он вложил в реализацию этой концепции, Александр воспринимал игнорирование Советов достаточно болезненно, почти как личную обиду. Так что, столкнувшись с Аксеновой Светланой, яркой миниатюрной блондинкой и бывшей официанткой, а ныне праздным жителем Поселка, коих набралось весьма приличное количество от общего числа выживших, прямо перед крыльцом ее дома, он все-таки не выдержал и, вежливо склонив голову, обратился к девушке.

– Света, здравствуй. Ты на собрание?

Похоже, что вопрос застал ее врасплох. Светлана, кажется, вообще не ожидала, что Александр остановится, чтобы дождаться пока она спустится с крыльца, да еще и начнет свои расспросы. Девушка даже застыла, не сделав шаг с последней ступеньки и, смущенно теребя в руке полупрозрачный шейный платок, белый, в цвет к ее сарафану, встретилась с Александром растерянным взглядом. Что же, уже неплохо, значит смущена, значит, в глубине души понимает, что поступает не совсем правильно, увиливая от участия в общих собраниях. Может, не все потеряно, стоит только правильно с ней поговорить, объяснить. Не давить, конечно, ни в коем случае, с их поколением это даст скорее обратный эффект, особенно в Долине, где заставлять их силой все равно никто не станет.

Нет, конечно, у них имелись своды законов, подразумевавшие применение принуждения. Их, в числе прочей информации, спас во время Исхода Даниль, и переработал в актуальные версии единственный оставшийся в живых юрист Поселка, Амиров Ильяс, крайне толковый, по мнению Александра, молодой мужчина, и инициативный к тому же, что в людях Александр ценил больше всего. Но ни один из законов не касался обязательности участия в общих собраниях, кроме правил по их проведению, учету голосов и смене состава выборщиков, чем, кстати, стоило заняться. Нужно будет поговорить с Ильясом после собрания.

– Здравствуйте, Александр Петрович. Нет, не на собрание, я по делам.

– Как же так, Свет? – Александр постарался выразить удивление всем своим видом, подпустив в голос нотки сожаления, и даже огорчения. – Я-то думал в этот раз тебя там увидеть. Неужели совсем не интересуешься?

После пары секунд сомнений, Светлана все-таки спустилась с крыльца, и даже подошла к Александру, решив принять вызов.

– Я к Даше Петровой, мы будем новую гостиную проектировать.

– Как? И она тоже не придет? – Александр надеялся, что не переиграл, для пущего эффекта всплеснув руками в праведном возмущении. – Вот кому-кому, а вам то, девушки, впереди всех нужно туда бежать. Или ты мне, старику, за себя решать доверяешь?

– Какой вы старик то, Александр Петрович? – заискивающе посмотрела на него Светлана, бочком-бочком пробираясь мимо навязчивого собеседника, намереваясь дать стрекача. Для завершения образа ей не хватало только поджатого хвостика. – Вам и сорока то не дашь.

Тут она не кривила душой. Благодаря медицинской системе Поселка, аппараты которой, да и всю ее в целом они, с подачи Александра, между прочим, назвали Парацельсом, многие выжившие теперь выглядели куда моложе своих лет. Парацельс не только лечил все известные болезни, и мог заживить практически любую рану, но и обращал вспять процесс старения.

Александр Петрович мало что понял из объяснений тех, кто разбирался в технической документации Парацельса, но суть в том, что он сумел сбросить со своих плеч добрых тридцать лет, и теперь мог жить практически вечно, в теории, по крайней мере. Процедура оказалась крайне простой, побочных эффектов у всего этого, вроде как, не наблюдалось. Сначала Александр даже хотел избавиться от большего груза возраста, но в итоге посчитал это излишним. А начиналось все, как и положено, с добровольцев, Андрея и Даниля, естественно, хотя Ирина тогда здорово разозлилась на мужа за это самоуправство. Впрочем, во время процедуры никто не заболел и не умер, и, как показала практика последних лет, на репродуктивной функции все это тоже никак не сказалось.

– Светлана, ты так подлизываешься, что можно подумать я тебя браню. Ты пойми, мы с тобой как из разных миров. Когда я родился, у нас еще и цветного телевидения то не было. А при вашем поколении что ни год, так какое-то изобретение, о каком в наши-то времена и подумать не могли. Для вас, молодых, здесь все гораздо понятнее нас должно быть, и ближе гораздо. И собрания эти нужны, в первую очередь, чтобы решать, как жить дальше, а жить тебе теперь ой как долго. Лениться да гулять – добра не видать, Свет.

Светлана лишь пожала плечами со смесью сомнения и недоумения по поводу услышанного.

– Вы так говорите, точно у нас тут судьбы мира решаются. Ну, перекрасят что-нибудь или переименуют, так потом ведь все равно объявят. А если что мне не понравится, так я схожу потом, скажу, целая неделя на это есть. Вы не думайте, я правила знаю, форум читаю.

– Потом поздно быть уже может, говори, не говори. Все нужно делать вовремя. И уж за себя решать тем более. Семь раз отмерь, один раз отрежь, – Александр покачал укоризненно головой и с сожалением кивнул девушке мимо себя. – Но, я вижу, ты-то сама за себя уже все решила.

В этот момент его ловко подхватили под локоть со спины, и почти над самым ухом Александра прозвучал голос, от которого он млел уже второй год, не решаясь при этом открыто обозначить свои чувства.

– Саш, хватит ребенка мучить. Опять агитируешь? Захочет – придет, верно я говорю, Светочка?

Антонина Михайловна Говорова, выборщик и главный специалист по образованию в Поселке, обладала невероятным талантом всегда появляться неожиданно, по крайней мере, для Александра, и полностью выбивала его из колеи. Вот и теперь, он почувствовал натуральную подростковую оторопь, и нашел в себе силы только кивнуть, дабы не открывать рот, откуда, несомненно, могло вылететь лишь что-то маловразумительное.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37 
Рейтинг@Mail.ru