– Дворник поднялся, как ни в чём не бывало.
– Именно так. Я же стоял, как громом поражённый. Произошедшее было даже удивительнее, чем начавшая забываться драка с солдатами. Я словно воочию увидел притчи из Писания, где Господь одним словом исцеляет немощных. Только здесь вместо слова использовались иглы. Никто из профессоров в университете даже не говорил ни о чём подобном. Все восхищённо галдели. Господин Чжэнь тихонько удалился в свою каморку, разошлись бабы по своим делам, дворник тоже ушёл, а я всё стоял, как истукан. Потом опомнился, отправился к себе в квартиру, но покой потерял окончательно, даже ночью не мог уснуть. Единственное о чём я мог думать – как самому научиться такому искусству.
– Меня бы его техника в рукопашной больше заинтересовала. – сказал сыщик. – Впрочем, иголки тоже любопытно – из больного здорового сделать, дорогого стоит! Хотя, превратить трёх здоровых лбов тремя касаниями в больных – тоже искусство! Не знаешь, что и лучше.
– Я таким выбором не мучился, – улыбнулся Захаров. – Мне больше всего на свете нужно было узнать секреты иглоукалывания. На следующее утро, после бессонной ночи, я спустился во двор. Господин Чжэнь уже сидел на привычном месте, закрыв глаза. У меня с собой была припасённая тряпица, которую я расстелил рядом с ним и попытался устроиться на коленках, подобно старику. Было жутко неудобно: булыжник больно впивался в кости, затекла поясница, от постоянного ёрзанья стёрлась кожа на коленях, одеревенели ноги. Китаец же словно и вовсе не замечал моих страданий – сидел не шевелясь, как изваяние. Наконец мне удалось устроится, как и он, сев пятой точкой себе на пятки, и замереть. Я не двигался и старался не обращать внимания на неудобства. Глаза прикрыл, как мой терпеливый сосед. Через какое-то время притерпелся, даже носом начал клевать. Тут и солнце взошло. Старик поднялся, как будто взлетел, я следом за ним, скрипя и охая. Господин Чжэнь улыбнулся, поздоровался и предложил чай. За чаепитием я жестами показал, чего хочу. Китаец мотал головой и тряс руками, что-то бурно объясняя.
– Видимо, вы получили отказ, – предположил Владимир Андреевич.
– Именно так, – скорбно кивнул Матвей Никанорович, будто всё это произошло лишь вчера. – Странное дело, но я тогда даже не расстроился, а всё потому, что твёрдо решил добиться задуманного и был уверен, что мне это удастся. Следующим утром я снова ёрзал на содранных накануне коленках рядом с загадочным и неуступчивым китайцем. К телесным неудобствам тогда добавился проливной дождь, как я помню. Пришлось вымокнуть до нитки. Господин Чжэнь же в известное одному ему время поднялся, посмотрел на меня и хотел было уйти, но, подумав, предложил чай. А жестами показал, что никаких иголок, никаких объяснений. Я, отстояв битый час на коленях под проливным дождём, был тогда рад и чаю, который больше не напоминал замоченную кипятком солому, а неожиданно приобрёл вкус: такой свежий, напоминающий цветущий луг. Так прошла неделя, а может и больше – теперь уже не вспомню. Стояние на коленях давалось мне всё легче. Я перестал замечать твёрдость булыжника и капризы погоды. Тело вообще словно исчезало и лишь мозг парил где-то высоко, размышляя порой над неожиданными вещами и поражая парадоксальными догадками. Однажды утром господин Чжэнь не предложил чаю, а молча отправился куда-то. Вернулся он с толмачом9. Через него я объяснил, что учусь на доктора и не отступлюсь, пока не узнаю, как он исцелил дворника. Старик некоторое время размышлял, потом ушёл с толмачом в свою каморку. Не было их довольно долго. Я ждал с чаем, который Чжэнь мне всё-таки налил. Когда китайцы вернулись, в руках у старика была целая кипа бумаг. Толмач же объяснил мне, что делиться врачебными знаниями с варварами у них на родине запрещено. Сейчас же мы не в Китае. Кроме того, Чжэнь видел, что я вступился за него, когда трое пьяных напали на старика. Хороша тогда от меня была помощь – нос расквасили за миг и всего-то дел!
– Не зря расквасили, судя по всему, – пожал Филатов плечами.
– Не зря. Вот уж не ждал, что та позорная битва мне так поможет. Ещё толмач поведал, что Чжэнь видит, что мои помыслы чисты, дух крепок… Одним словом, согласился. Дальше он открыл мне их учение о жизненной энергии, оставил адрес, где в случае необходимости можно его отыскать и удалился. Дальше всё объяснял господин Чжэнь, которому толмач написал, как по-русски звучат основные слова, необходимые для моего обучения. Также они нарисовали человека, где отметили нужные точки с русскими пояснениями. Так и началось. Сначала старик показал всё на мне, потом на дворнике. Мы исцелили грыжи и защемления у всех во дворе. То-то благодарности было. Дедушку, который отказался брать плату, разве что на руках не носили. Я всё это время постигал загадочное искусство. Постепенно стало получаться. Однажды он даже доверил мне поставить иглы господину Лю, своему хозяину, представив меня своим подмастерьем. Господин Лю накануне упал с лошади, будучи изрядно пьян. Китайский Бог хранит их пьяниц, как и наш, поэтому мандарин не расшибся насмерть, но спина у него болела сильно. Чжэнь тогда не подсказывал и не вмешивался в мою работу, а господину Лю было всё равно – он храпел, как паровоз, который сейчас нас везёт. Лишь одну иголку мой учитель переставил, когда я закончил, а потом похвалил.
– Мандарин-то исцелился после ваших манипуляций?
– Да что ему сделается? Здоровый, как бык. Там и процедура-то простая была, любой справится. Я иголку от волнения на осьмушку вершка10 выше поставил. И так можно было оставить, она для расслабления мышцы была нужна, главной роли не играла.
– Ну а дальше что было? – сыщика рассказ попутчика очень заинтересовал, он ждал продолжения в надежде продлить удовольствие от дорожной беседы.
– Дальше, Владимир Андреевич, всё. – сказал Захаров к разочарованию сыщика. – Через месяц срок обучения у господина Лю закончился, и он, забрав свою свиту, отбыл на родину. Я же остался со знаниями, которые успел перенять у господина Чжэня: что-то знаю об их целебных отварах, что-то умею в иглоукалывании, но нигде не достиг полного понимания и мастерства. Поэтому и хочу отправиться в Китай, чтобы постичь то, что не смог или не успел.
– Любопытная история, – сказал Филатов. – Ежели удастся вам свою мечту осуществить – выполните одну просьбу, сделайте одолжение.
– Всё, что смогу, Владимир Андреевич. Очень постараюсь.
– Пусть господин Чжэнь вам карту человека нарисует с точками, куда следует тыкать, чтобы его обездвижить. Желательно тоже с пояснениями по-русски. – Сыщик улыбнулся, но заметив смятение собеседника, поспешил его успокоить: – Я шучу, уважаемый доктор. Не принимайте близко к сердцу.
– Хорошо, – с заметным облегчением выдохнул Захаров. – Я, по правде сказать, совершенно не уверен, что мне удастся продолжить обучение врачебному искусству. О том, как узнать их боевые тайны, даже помыслить не могу.
– Матвей Никанорович, а как вам удалось завести столь солидную клиентуру? Пробиться в круг денежных тузов могут только доктора с именем, как я полагаю
– О, Владимир Андреевич, это оказалось самым лёгким – мне даже делать ничего не пришлось, – улыбнулся доктор. – После отъезда китайцев слава великого врачевателя в нашем доме перешла ко мне. Скоро стали захаживать друзья и родственники дворника, кухарки, мальчишек на посылках. Практики у меня было хоть отбавляй – ваш недуг мучит многих. Я был только рад. Оттачивал и совершенствовал свои умения, проводил наблюдения, пытался что-то улучшить или изменить, но безуспешно, если говорить откровенно. Метод старого Чжэня не терпит новшеств. Так через своего конюха обо мне узнал один из богатых купцов и однажды за мной приехал его роскошный экипаж. Уехал я в волнении прижимая к груди свой простеньких саквояж с иглами, а вернулся в полном смятении, пряча в кармане пиджака чек на немыслимую тогда для меня сумму. Довольно скоро я обрёл имя. Маститые коллеги с презрением отзывались о никому не известном выскочке, но больному человеку нужно избавление от страданий, а его давал я, а не слава и авторитет известных имён. Да что мы всё обо мне? Позвольте и у вас кое-чем поинтересоваться?
За окном была сплошная чернота, изредка и лишь на миг разгоняемая жёлтыми пятнами путевых фонарей. Мерный стук колёс нагонял дремоту, особенно после почти бессонной ночи. В такт ему позвякивали ложечки в стаканах с чаем, которые попутчикам принёс на какой-то станции услужливый проводник – есть всё-таки своя прелесть в вагонах первого класса, оправдывающая их стоимость. Владимир Андреевич полулежал на мягком диване, с точностью выполняя указания доктора. На веки наваливалась тяжесть, но сыщик считал, что уснуть сейчас будет невежливо по отношению к Захарову, который терпеливо рассказал ему свою историю, отвечая на все вопросы, поэтому Филатов сказал:
– Спрашивайте, уважаемый Матвей Никанорович.
– Вы не хотели браться за дело, которое предложил господин Морозцев? Оно показалось вам неинтересным?
– Не хотел, вы правы. Думаю, там и впрямь ничего сложного. Хотя купеческий мир – дело такое: снаружи всё чинно и благопристойно, за исключением каких-нибудь экстравагантных чудачеств отдельных купцов, происходящих единственно из-за избыточного богатства. А что происходит там внутри, за закрытыми дверями домов или служебных кабинетов, в их умах и душах – страшная тайна. Русское купеческое сообщество видится таким же загадочным и закрытым орденом, как пресловутые масоны.
– Отчего же? – доктор очень удивился такому суждению.
– Поразмыслите сами. Крупнейшие купеческие фамилии, да и династии рангом пониже почти сплошь происходят из старообрядцев. Вдумайтесь – это сторонники религии, которую преследуют почти триста лет, которая балансирует на грани от полного уничтожения её адептов до выдачи им кое-каких послаблений, делающих жизнь хоть немного похожей на жизнь обычных подданных. И в этих условиях они нажили миллионы. Конкуренцию им могут составить лишь выходцы из еврейских либо немецких фамилий. Чтобы человек обычного православного вероисповедания пролез на самый верх этого золотого пантеона, он должен быть очень знатным дворянином, владеющим обширными землями. Вот так.
– Никогда об этом не думал, – потрясённо сказал доктор. – И Савелий Трофимович из староверов будет… А может и пропавший Ушаков? Не скрыта ли там, действительно, какая-то тайна.
– Падки вы на таинственное и непознанное, Матвей Никанорович. Как ребёнок, – с улыбкой покачал головой Филатов. – Секреты свои у них, наверняка имеются. Возможно, что и в большом количестве, да только нам их никто не раскроет. А что до поиска Устина, то дело и впрямь, скорее всего, заурядное. Отыщется за день или два. Просто господину Морозцеву что-то от него срочно надо, вот купцу и не терпится парня увидеть.
– Савелий Трофимович объяснил же, зачем Ушакова ждёт. Ничего сверхъестественного в их делах, как будто, нет.
– Начнём с того, что Савелий Трофимович вряд ли нам даже полуправду сказал. Такое уж это сословие, ничего не попишешь – деньги любят тишину. Но раз обещал – отыскать нужно. Я хоть и не купец, но слово своё ценю не хуже купеческого.
– Полагаете, что не сам Устин его волнует, а, прежде всего денежные вопросы?
– Думаю, что так. Этого загадочного Ушакова он, конечно, живописал с лучших сторон, расхваливал, но прямо сейчас Савелию Трофимовичу какой-то меркантильный интерес ближе, как я полагаю. Возможно, даже тот, о котором он нам рассказал. Ну этот, про их дела с Цыгановым, а, может, и совсем другой.
– Печально, если так. Получается золотой телец важнее человека. Я надеюсь, что господин Морозцев о пропавшем знакомом прежде всего печётся, переживает за компаньона, а не дела свои через него обстряпать хочет, – вздохнул доктор.
– Вы, Матвей Никанорович, хороший и благородный человек. Идеалист и романтик, уж простите за такое наблюдение. А людьми из круга господина Морозцева движут жадность и тщеславие. Это не обязательно плохо, просто они так живут. Исключения, конечно, бывают, но они крайне редки и уж точно не относятся на счёт нашего с вами заказчика – богатейшего промышленника империи. Сколько я с купеческим сословием дел не имел – всегда эти два качества оказывались во главе угла, – твёрдо сказал Филатов.
В купе на некоторое время воцарилась тишина, едва прерываемая обычными звуками вагонной жизни. Сыщик уже начал клевать носом, как Захаров вдруг сказал:
– Пожалуй, вы правы, Владимир Андреевич. Тут и спорить не о чем.
– Ну и хорошо, что не о чем, – ответил Филатов поудобнее устраиваясь на диване, чтобы поскорее заснуть.
– Историю я вспомнил. Как раз про купца и тщеславие. Смертельно опасный порок, оказывается. Поведать?
– Сделайте милость, – Владимир Андреевич потёр глаза, отгоняя сон.
– Я тогда медицине только учился и помощником у одного врача подрабатывал. Практиковался. Так вот наставник мой лечил одно семейство. Глава его тоже купцом был, правда не крупным – второй гильдии. Лавку держал. Торговал скобяными изделиями и ещё чем-то, сейчас не вспомню. Люди они с женой достойные, поведения чинного, да и дети тоже. У всего околотка пользовался купец уважением, да и в торговом сообществе репутацию имел отменную. И вот дожил он до юбилея – шестьдесят лет. Солидный возраст, но здоровья был крепкого, поскольку жизнь вёл размеренную и пагубных страстей не имел. Решила тогда купеческая гильдия ему награду у городского начальства выхлопотать за многолетние труды. Прямо к юбилею и успели – медалью на красивой, атласной ленте купца пожаловали. Растрогался старик чуть не до слёз, говорил, что не стоило ради него утруждаться, но по всему было видно, что доволен и горд страшно. А через две недели вызвали нас с доктором к нему домой, только поздно было, пора было батюшку вызывать. Еще через два дня «Вечную память» пропели.
– Что с ним случилось? – спросил Владимир Андреевич. – При чём здесь тщеславие?
– Случилась с ним крупозная пневмония. Дело было зимой, морозы стояли крепкие. Купец медаль на себя повесил, но под тулупом её не разглядишь, вот и катался до лавки и обратно, расстегнувшись, да полы тулупа в стороны раздвинув, чтобы прохожие получше награду рассмотреть могли. И извозчиков просил нарочно помедленнее ехать, чтобы все точно заметили. Переохлаждение, почтенный возраст – вот и всё.
– Поучительная история, – сказал сыщик. – Чего только не случается в жизни! Впрочем, спать пора, засиделись мы с вами.
– Да, пожалуй, – согласился Захаров.
Москва встретила попутчиков запахами копоти и гари, шипением пара, вырывавшегося густыми белыми клубами на перрон, вокзальной толчеёй и наперебой кричащими извозчиками. Диваны первого класса, хоть и были превосходными, но до домашней перины не дотягивали. И всё же Владимир Андреевич превосходно выспался. Только тупая боль в спине чуть омрачала это солнечное утро, но сыщик уповал на своего попутчика, который заявил, что они прямо с вокзала отправятся к Филатову, где проведут очередной сеанс лечения. Доктор настаивал на том, что перерывы в его манипуляциях крайне нежелательны, поэтому без всякого отдыха и промедления они продолжат иглоукалывание. Кроме того, Захаров заявил, что его услуги уже полностью оплачены, а значит всё остальное подождёт. Пациент нисколько не возражал. Ещё в вагоне Матвей Никанорович заметил, что у попутчика две трости и сказал, что может взять одну – сам он разгуливал налегке, без тросточки. Филатов поблагодарил, хитро улыбнулся и отдал железную. Доктор взял и чуть не упал при первом же шаге, но одумался и мужественно терпел, хотя чувствовалось, что управляться с такой тяжестью ему сложно – по сравнению с сыщиком, Матвей Захарович был хлипковат. Лихача нашли сразу, загрузили невеликий багаж и отправились к Филатову.
– Поставьте трость здесь. Нужно отдать вам должное – дотащили, хотя не всякому такое по плечу, – сказал сыщик пропуская доктора в квартиру.
– Зачем вы такую тяжесть таскаете?
– Для тренировки. Очень удобно, знаете ли.
– А потом на спину жалуетесь. Я бы рекомендовал вам поменять её на более лёгкую – и самому облегчение, и какой-нибудь добрый человек, который согласится вам помочь, не надорвётся.
– Не сердитесь доктор – не удержался. Вы, однако, крепкий духом человек. Прочие, кто с моей тросточкой прогуляться хотели, уже через пару шагов просили её назад забрать, а вы ничего… терпели. Располагайтесь, не стесняйтесь. Живу я скромно, как видите. Все хоромы: передняя, кабинет, гостиная, да спальня. Не барская квартира. Людской нет – слуг не держу. Мне с дороги умыться надо. Если постучат – сделайте милость, откройте. Это завтрак из кухмистерской принесут, я заказал, – сказал Владимир Андреевич и отправился в ванную.
Матвей Никанорович прошёлся по квартире. Действительно, аскетично, но очень аккуратно. Только в кабинете некое подобие беспорядка. Стол прибран – ни одной лишней бумаги, книги сложены стопкой на углу, карандаши не разбросаны, а лежат на месте. Только вот ровно посередине комнаты стояли две чугунные гири устрашающего размера. Ещё несколько, поменьше, притаились в углу за книжным шкафом. Через спинку стула был перекинут эспандер. В дверь забарабанили.
– Владимиру Андреевичу завтрак, как он просил, – сказал чернявый мальчишка-посыльный, когда Захаров открыл.
– Несите в гостиную, Матвей Никанорович. Там на стол поставьте, – сыщик вышел из ванной, растирая могучий торс полотенцем. – Можете умыться – помещение свободно. Чувствуйте себя вольно, без стеснения.
Когда посвежевший доктор, прихватив чистые полотенца, вернулся, Филатов уже лежал на диване лицом вниз, готовый к процедурам. Доктор распахнул свой волшебный саквояж, загремел склянками, чем-то зашуршал, а вскоре сыщик почувствовал прикосновение к спине и следом резкий укол. Во второй раз Захаров управился быстрее.
– Ну вот и всё, – сказал он пациенту. – Уже лучше получается, скоро с закрытыми глазами смогу терапию проводить, как Морозцеву. Теперь лежите, отдыхайте. Можете подремать. Минут сорок у вас есть.
– Сколько ваш курс продлится? – спросил Филатов, веки которого отяжелели, но спать он не собирался.
– Как правило, достаточно десяти сеансов. Но это неточно, каждый человек индивидуален. В среднем – десять. Зато потом сможете забыть о болезни надолго, если будете осторожны и будете следовать моим рекомендациям.
– Приложу все усилия, Матвей Никанорович, но ручаться не буду. Жить полулёжа очень затруднительно. – сказал сыщик. – Меня при болезни ранее всегда навещал доктор Брокман. Сейчас за ним посылать?
– Можете послать, – пожал плечами Матвей Никанорович. – Растирочки, пиявочки… Толку особого не будет, но и не навредит. Нравоучения высокопарные послушаете опять же, да кошельку облегчение выйдет. Делайте, как считаете нужным, Владимир Андреевич. А вот про атлетический клуб, который я у вас в кабинете увидел, лучше на время забыть. Не нагружайте позвоночный столб.
– Всего лишили, всех радостей, – вздохнул Филатов. – Вы завтракайте, доктор, на меня не смотрите. С дороги кушать хочется, так что не ждите. Я после процедуры своё наверстаю. И чай пейте, пока горячий.
– Прекрасный завтрак. Как говорили раньше: кяхтинский11 чай да московский калач – так завтракает богач. Я вообще ем немного, довольствуюсь малым. У индусов существует теория, что Бог каждому на жизнь выделяет определённое количество пищи – этакую гору, условно. Чем быстрее съешь – тем быстрее жизнь пройдёт, так как добавки не предусмотрено. Согласно моим наблюдениям, умеренность действительно идёт здоровью на пользу. Окончательных научных выводов пока нет, но я работаю и через некоторое время обобщу результаты наблюдений. Не хотите поучаствовать в моём исследовании? Послужите на благо медицины!
– Нет уж, увольте. У меня служба слишком непредсказуемая. Позавчера лезвие финского ножа полвершка12 до моего горла не дотянулось, так что могу закончить ваш эксперимент не по собственной воле. Не век же мне так везти будет – когда-то кто-то да дотянется.
– А какой у вас план поиска, можно поинтересоваться? – спросил доктор, чтобы увезти разговор в сторону от неприятной темы.
– Расскажу, коли интересно. Секрета здесь никакого нет. Нынче запрошу данные по всем неопознанным покойникам в Москве. Проверю – не погиб ли кто похожий. Если такие будут, отправлюсь на опознание. Более ничего делать не буду, поскольку надо в сыскной управе показаться, о результатах командировки доложить. Разве только до дома, где Ушаков живёт, прогуляюсь. Посмотрю, что там и как. Может и его встречу, тогда и поискам конец. Завтра, коли дома не отыщу, отправлюсь в Азиатское товарищество и расспрошу там насчёт Устина. Тут уж, наверняка, какая-то ясность настанет. Если нет – надо будет у Юлии Цыгановой расспросить, не видела ли она своего первого помощника на днях. Пока такие мысли.
– У меня ещё вопрос, Владимир Андреевич. Даже не знаю, как и сказать…, – Захаров поёрзал на стуле.
– Говорите, как есть, Матвей Никанорович. Так быстрее все недоразумения разрешим.
– А мне что делать? –доктор заметил непонимание на лице собеседника и продолжил: – Савелий Трофимович оплатил услуги по самому высшему разряду, как за себя. Я же с ним в Нижний Новгород на две недели ездил, вот он и рассчитался, не за время приёма, а за целый день – пациентов своих мне оставить пришлось. Приходилось, правда, всё время находиться неподалёку от него, а о любых отлучках предупреждать, чтобы купец всегда мог меня найти. Моим временем, вы тоже можете располагать, как заблагорассудится. Я готов и в розыске помочь. Только не хотелось бы, чтобы недалеко от моей шеи лезвие ножа мелькало, боюсь не справлюсь – у меня ваших умений нет.
– Вот в чём дело…, – Филатов задумался. – Сеансы наши будут проходить по утрам, а после них располагайте собой, как заблагорассудится. Вернитесь к своим пациентам – вдруг они месяц разлуки не перенесут. С поиском Ушакова я справлюсь сам. Хотя…
– Что такое? – оживился доктор.
– Можете почувствовать себя настоящим сыщиком. Вам же нравится всё новое.
– Я готов, господин Филатов.
– Там дело пустяковое – дойти до госпожи Цыгановой и поинтересоваться, не объявлялся ли Устин. Для сохранения конфиденциальности, которая так заботит господина Морозцева, являться к ней в полицейском мундире неуместно. А вот частным порядком поинтересоваться где он, будет полезнее для дела. Под каким предлогом я к ней заявлюсь – пока не могу придумать, даже в голову ничего не идёт. Может под вас какую-нибудь легенду сочинить получится?
– А что, если я представлюсь доктором, как и есть? Скажу, что Ушаков обещал мне из Азии яд кобры привезти для исследований. Мы условились встретиться, но теперь его нигде нет. В Азиатском товариществе направили к ней, поскольку сами Устина давно не видели.
– Прекрасная идея. Будьте добры, посетите эту роковую женщину. Только аккуратнее – не попадите под её чары, хотя… Завидная невеста, богатство…, – Филатов подмигнул доктору и улыбнулся.
Матвей Никанорович снял с пациента иглы, переписал себе адрес Юлии Егоровны и собеседники, условившись обменяться новостями завтра, разошлись по своим делам. Владимир Андреевич до полицейской управы решил добраться пешком. Погода стояла чудесная – тепло, солнечно. Сыщик наслаждался прекрасным летним днём и шёл не спеша. Обычно природные явления проносились мимо незамеченными. Служебные хлопоты не оставляли времени, чтобы радоваться лёгкому морозцу и хрусту снега под ногами или майской свежести после недавно отгремевшей грозы. Сейчас же Филатов с удовольствием ловил тёплые солнечные лучи, любовался зеленью деревьев, ещё практически не тронутую осенней желтизной. Когда показалось знакомое здание сыскной управы в Большом Гнездниковском переулке, Владимир Андреевич даже расстроился, что моцион подошёл к концу, но тотчас дал себе слово продолжить прогулку, как только закончит здесь свои дела. Сыщика там поджидали уже с утра. Филатова сразу попросили в кабинет начальника сыскной полиции, где изнывал в нетерпении Дмитрий Фёдотович Трепетов – исправляющий должность Московского обер-полицмейстера – вместе с хозяином кабинета Владимиром Романовичем Рыковым. К рассказу Владимира Андреевича они отнеслись по-разному. Обер-полицмейстер, человек военный, ветеран русско-турецких войн, ждал подробностей азартного сражения. Рассказ сыщика, который делал упор на то, что операцию удалось сохранить в полной секретности, нигде не произошло утечки, впечатления на него не произвёл никакого. Зато Владимир Романович, знавший полицейскую службу с самых низов, одобрительно цокал языком и задавал дельные вопросы. Дмитрий Фёдотович, которому надоело слушать эту, ничего не значащую по его мнению болтовню, попросил сразу перейти к деталям задержания, но когда узнал, что Филатов стоял на отшибе, совсем разочаровался. Сыщик, чтобы сгладить впечатление перед начальством, рассказал про задержание Казимира, по кличке «Змей».
– А вот это славно, Владимир Андреевич, – сказал довольный обер-полицмейстер. – А то заладили тягомотину: агенты, пароли. Только рискованно на такого резвого субъекта с одной тростью идти. Ловок он, как я слышал, и кровь пустит не задумываясь. Револьвер надёжнее.
– Зачем? – удивился сыщик. – Из револьвера и застрелить можно ненароком. Тростью, если поучить, тоже мало не покажется.
– Трость ваша –да! Пробовал, признаюсь, как-то поднять, наслушавшись рассказов. Тяжела. Ну да у вас сложение богатырское – ходите, коли удобно, а мне с простреленной ногой неловко, – сказал Дмитрий Фёдотович. – Мне варшавский полицмейстер телеграфировал, что ящик зубровой настойки пришлёт в благодарность. Казимир этот – отпетый негодяй, неисправимый. Много крови тамошним служивым попил. Так что считайте, что благое дело сделали, господин Филатов. Настойкой непременно угощу! Эх, поди, удивился поляк, когда узнал, что московский чин сыскной полиции одним ударом кулака прихлопнул сволочь, которую они столько лет взять не могли! Пусть знают наших!
– А что сейчас со Змеем? – спросил Владимир Андреевич.
– Болтается который день между небом и землёй. Всё никак не приберут его черти, – ответил начальник сыскной полиции Рыков. – Доктора разводят руками. Говорят, что уж очень сильно вы его приложили. Выживет ли, нет ли предсказать не берутся. Это одному Господу Богу известно.
– Помрёт – невелика потеря. Туда ему и дорога. Полицейского чиновника убить хотел, с ножом напал! Виданное ли дело! – хлопнул рукой по столу обер-полицмейстер.
– Что-то за время моего отсутствия в Москве произошло? – спросил Владимир Андреевич, чтобы отвлечься от щекотливого вопроса.
– Бог миловал, – ответил Владимир Романович. – Революционеры и террористы копошатся, никак не угомонятся, но это охранному отделению разбираться. По криминальной же части всё тихо. Мелочью сотрудники занимаются, серьёзного ничего нет. Отдохните несколько дней, по нижегородскому вояжу своему бумаги приготовьте.
– Тогда, с вашего позволения, господа, проверю сообщение об исчезновении приказчика Устина Ушакова. Московского мещанина, приказчика купца Цыганова. Пропал что-то около пяти дней тому назад. Наверное, ерунда, но…
– Пропал Устин? – весело спросил Трепетов и добавил солёную армейскую шутку от которой сам же захохотал: – Да и … с ним!
– Савелий Трофимович Морозцев просил разобраться, – Филатов подождал, пока начальник отсмеётся.
– Морозцев…, – задумчиво протянул Рыков. – Тогда можно и похлопотать. Глядишь, пожертвует что-нибудь на нужды нашего ведомства. Как вы считаете, Дмитрий Фёдотович?
– Делайте, что считаете нужным, – обер-полицмейстер махнул рукой.
Так, осенённый начальственным благословением, Владимир Андреевич, как и собирался, отправился в доходный дом, выстроенный купцом Цыгановым, где квартировал Ушаков. Путь предстоял неблизкий, но Филатов наслаждался неспешной прогулкой. Пару раз он ловил себя на мысли, что совершенно не чувствует спину, и поражался огромной разнице с тем, что он чувствовал ещё вчера, гуляя на ярмарке в Нижнем Новгороде. «Дожил! Радуюсь, что ничего не болит и могу ходить. Старею…», – философствовал про себя сыщик. Известие о том, что пленённый им Казимир при смерти, не встревожило и не взволновало. Владимир Андреевич ещё раз вспомнил свою краткую встречу с ним, злой взгляд почти бесцветных глаз, гуттаперчевую подвижность и ловкость противника. В тот миг на окраине Нижнего Новгорода, на пыльной, тёмной дороге все законы и инструкции утратили свою силу, оставив лишь один вопрос: «Кто кого?». Повезло Филатову, а беглому вору нет. «Когда-то и от меня удача отвернётся. Кто-то окажется ловчее и быстрее. Годы идут, инстинкты слабеют. А пока радоваться надо, что живой», – равнодушно думал сыщик.
До нужной улицы он добрался порядком утомившись – путь был неблизкий. Тот самый дом стоял в конце ряда аккуратных, чем-то похожих друг на друга, доходных особняков, в которых квартиры сдавались внаём. По всему было видно, что живут здесь люди небедные: чиновники средней руки, служащие крупных компаний, инженеры, адвокаты или ещё кто с хорошим достатком. Место было тихое, напротив домов была высажена красивая аллея. По улице неспешно прогуливались женщины с корзинами различной снеди, то и дело останавливаясь поболтать друг с другом – экономки готовились к приходу хозяев со службы. Дворники лениво мели мостовую, перекидываясь шутками. Филатов дошёл до угла улицы. Дом, выстроенный Цыгановым, стоял буквой Г. Хозяйский флигель был перпендикулярен основной части, занятой жильцами и выходил окнами на другую улицу, спрятавшись за железной оградой. Сыщик подёргал калитку – заперта. Подёргал ручку звонка – никто навстречу не вышел. Живая изгородь из кустов, высаженная вдоль чугунной решётки, надёжно скрывала окна от любопытных глаз. Владимир Андреевич дошёл до конца флигеля, упрятанного со всех сторон за зелень насаждений. Рассмотреть, что внутри, не получалось, а дальше уже другой дом. «Может перемахнуть через ограду? А дальше что? Дверь вскрывать?», – размышлял сыщик, но осуществлять задуманное не стал – толку не было. Вместо этого Филатов вернулся на улицу, где располагалась основная часть дома, и подошёл к дворнику, позёвывавшему от разморившей летней жары.
– Здравствуйте, я из московской сыскной полиции. Ищу здешнего жителя Устина Андреевича Ушакова, – Владимир Андреевич достал из кармана краешек казённой бумаги.
– Он во флигеле квартирует, – швейцар заполошно поправил фуражку, смахивая сонную одурь. – Нешто натворил чего? Не похоже на Устина Андреевича – благопристойного поведения молодой человек, воспитанный.