Штурмовики

Артем Драбкин
Штурмовики

Тимофеева-Егорова Анна Александровна


– Я работала лётчиком-инструктором – и меня послали в штурманское училище. В нём было инструкторское отделение – там в основном были мальчики, а штурманское – в основном девочки. Потом, после этого – опять взяли назад инструктором.

Мне очень из училища запомнилось – там из пединститута были преподаватели грамоты. Помню, немножко опоздала, извинилась, посмотрела – тут мест нет, тут… а там каскадом таким было, и около окна вверху никого нет. Я там и села. Дали задание. Задача была очень простая, я её решила – и сижу. Посмотрела в окошко. Подходит преподаватель:

– Почему вы тут сидите, не работаете?! Выходите, на доске решите!

А ещё все сидят, копаются. Я быстро написала решение на доске – и все списали. Всем – «отлично», а мне – «четвёрку». Потом я его встретила, когда была уже в штурмовом полку. Получили новенький самолёт и летели обратно на фронт. По пути у нас горючего не хватало – и мы сели. Борисоглебск. В нём до войны было лётное истребительское училище, а в войну там стояли Ил-2. Короче говоря, у меня одна нога не выпускается. Садиться надо, а у меня – нога не выпускается! Я ушла на второй круг, стараюсь всячески – никак не выходит левая нога! Пошла ещё. Ничего не получается. Ещё радио на самолёте не было. Там собралась толпа на аэродроме, чего-то машут, а я всё захожу всячески… и пикированием – ну никак! А потом решила садиться на одну ногу. Зашла потихонечку… держу, держу, чтобы не упала на крыло. Чтобы его удержать, самолёт, чтобы крыло не повредить. Скорость уменьшается, уменьшается, потихонечку крыло опускается… а я ногами шурую… ну и потом – остановился.


– Крутанулся, наверное?

– Нет. Как-то удержала. Все бегут. Думаю – сейчас будет мне… Первым бежит преподаватель, который мне четвёрку поставил. Оказывается, Херсонское училище переведено в Борисоглебское. Кричит во всё горло:

– Это наша!!!

Короче говоря, немножко дужку сломала и немножко крыло. Командир полка тоже летал с нами за самолётами, командовал… весь полк же летал. Говорит:

– Анна Александровна, вы молодец, вы спасли самолёт, а то, что там задело, – это механики запросто восстановят: перкаль подмажут, подкрасят – и всё в порядке, полетим дальше.

Вот такая была история с лётным училищем… оно было не военное, а от ОСОАВИАХИМа.


– Чему учили? Сложно было?

– Нет. Я ж уже инструктором работала. Учили – теории полётов. Конечно, и летали: на «У-2», «По-2», «Ут-1», «Ут-2», двухместных, трёхместных… лётчик, штурман и пассажир… на тренировочных.

А потом я попала сразу в 130-ю эскадрилью ОАС: отдельная авиаэскадрилья связи при штабе Южного фронта. Все просились на фронт – меня и направили. Сталин тогда переименовал Донецк в город Сталин. Вот туда:

– Раз вы хотите на фронт, то – вот вам ближе к фронту…

Я приехала – а там всё раскурочено… в этом штабе – никого нет. Сторожиха сказала, что все эвакуировались. Правда, начальник ещё сегодня должен прийти. Уже фронт близко. Это – сентябрь 1941 года или даже август. Я думаю – буду ждать. Не знаю, что мне делать. В кабинете начальника окна хлопают, всё разбросано. Стоит диван. Пристроилась на нём. Обратно ехать – у меня денег нет, нет проездного, ничего. Я там забаррикадировалась, укрылась пальто и заснула. Рано утром – стук:

– Кто тут есть?!

Я высунулась:

– Я!

– А я – старший лейтенант Нистаревич из эскадрильи связи штаба Южного фронта! – он так отчеканил. – Приехал за лётчиками – а тут всё разрушено, все эвакуировались.

Я говорю:

– Возьмите меня, я лётчик-инструктор!

– Хорошо. Покажите документы. Вылезайте из засады.

Я вылезла. Посмотрел – документы нормальные. Он мне говорит, что ещё надо лётчиков взять, поедем в военкомат (сказали, что там якобы есть лётчики в госпитале, они уже выписывались). И привёз он нас в 130-ю отдельную авиаэскадрилью связи штаба Южного фронта. А там все – из Испании. Все лётчики – воевали, все – с орденами! Командир эскадрильи – майор Булкин. Прямо все с иголочки одеты, и – ордена у них! Вот такая «эскадрилья связи». А тут привезли двоих из госпиталя и одну…

Он так посмотрел на меня:

– А вы что, лётчица?

Я говорю:

– Да.

– Полетите в Симферополь, есть задание. С начлётом этой эскадрильи. Он будет вас проверять.

Мы слетали. И потом пошли задания.

У него почему-то было злое отношение. Не знаю даже почему. Вот, допустим, ушли в рейд кавалерийские корпуса Пархоменко и Гречко, с ними потеря связи у штаба Южного фронта – «вот летите туда и ищите эти кавалерийские части». В тыл врага! И – на «По-2». Когда только «наган» на поясе. Ну что же, полетела…


– Одна, без штурмана?!

– Какой штурман?!

Эти лётчики были истребителями в Испании, летали на «ишаках», «И-16». А потом – на «У-23» летали, такую эскадрилью создали из них. Очень страшная была эскадрилья… отношение было такое у этих «испанских лётчиков»… меня, девчонку, совали в самые тяжёлые дыры. Неприятное было ощущение.


– Ни с кем не дружили?

– Не было ни одной женщины, я – одна! С ребятами… Черкасов, штурман, тоже был в Испании, на СБ. Он как-то по-человечески относился. Сборщиков Наум. Алексей Черкасов, блондин…


– Ещё лётчиков помните?

– Булкина хорошо запомнила. Когда расформировали – это уже после, Черкасов ко мне приезжал, разыскал меня. Сказал, что Булкина уволили. Он поселился где-то в Крыму. Его все недолюбливали.


– Булкин сам летал?

– Не знаю… не летал. А эскадрилья связи – это для него было раем. Отдельная эскадрилья: там своя кухня, свой бензин, всё своё… У него был орден Красного Знамени. Они вообще все считали, что уже навоевались. А тут к нему в эскадрилью – ещё таких лётчиков! Все – боевые. У меня глаза расширились, когда я увидела, как они стоят все в таких формах и все с орденами. Думаю: куда же я попала?!


– Тогда ж орденов практически не было, да…

– Да! Воевали в Испании, это же – почёт и уважение! Это – герои из героев!

Вот я и говорю: я полетела. Смотрю – наши отступают. Бегут. Дальше лечу. Ну и потом всё же я нашла кавалерийский корпус, села. И, к счастью, вышел из леса начальник разведки. А я тут, на поляне. И подходит ещё начальник связи при штабе Пархоменко, при его кавалерийском корпусе. Я говорю:

– Где мне найти Пархоменко? А потом уже Гречко, другого командира корпуса.

Он мне нарисовал. Я туда подлетаю, к этой деревне – никого нет. Дальше… потом увидела тоже село, солдаты ведут коней. Села. Говорю:

– Пархоменко надо вручить из штаба фронта пакет.

Он как заорёт на меня сплошным матом:

– Сидят там, трам-тарарам, в штабе фронта!!!..

Наверное, солдат, который вёл меня, доложил, что посыльный из штаба фронта на самолёте. Тот начал материться, кричать. Я говорю:

– Я из штаба фронта, я вам привезла пакет…

Из планшета достаю, отдаю ему.

– А чего ты так пищишь, как баба?!

Ой, с этим Пархоменко… три раза я к нему летала. Только потом уже он опознал, что я девушка…

Очень страшные полёты были.

Потом Гречко разыскивала тоже. Булкин посылал меня в самое пекло.

А у Пархоменко… третий раз, по-моему – даже мотор замёрз, пока он мне нотацию читал. Ужасный матерщинник. И всё слушать приходилось.

Очень сильный мороз был. Самолёт стоял один-одинёшенек, пока я выслушивала эти тирады, и мотор потом не завёлся. Я опять побежала:

– Товарищ начальник корпуса, дайте мне солдата, чтобы дёрнул винт, завести мотор, у меня он не заводится!

Опять мат сплошной. Дал солдата. Но мотор – промёрз. А они – отступают!

– Жги свою птаху, она нас только демаскирует!

Я говорю:

– Не буду жечь птаху, дайте мне солдата, я сейчас солью масло, попрошу в печке нагреть, и потом горячее назад залью!

Он орёт:

– Жги – и всё!!!

Короче, у меня ничего не получилось. Опять к нему:

– Дайте мне коня и верёвку, чтобы тащил самолёт!

Дал мне двух солдат, выделил… нашли верёвку, привязала я её к самолёту. И – держу за крыло, потому что на ухабах он вот-вот разломится. Потом где-то остановились – я его попросила сообщить в штаб фронта, что мне нужен техник и запчасти… а у него хоть и было радио, но связи не было.

Короче говоря, никто ко мне не прилетел, но я обошлась и без помощника. Солдаты два раза нагревали масло в печке (у женщины дома попросили), заливали, сливали, два раза прогрели мотор, и только потом он запустился – и я улетела.

Господи боже мой! Потом – к Гречко… тоже кавалерийский корпус… а Булкин меня всё посылает и посылает, я уже совсем измоталась. 130 боевых вылетов у меня. И потом уже ему сказала:

– Я у вас больше служить не буду!

Он так разъярился!


– У вас 130 боевых вылетов на «У-2»?

– Да.


– Что тогда считалось «боевым вылетом»?

– Полёт на розыски. Конников разыскивала, когда наши отступали или наступали, как они на марше, куда они движутся. Попробуй на «У-2»! Надо садиться, спрашивать их: «Куда вы идёте?» Вообще, был кавардак. 1941 год – это очень страшные ощущения. Упаднические. Отступаем и отступаем. Тогда ещё появились большие машины – там новое оружие, «Катюши». Ну, вот эти эрэсы, реактивные снаряды. Фашист – сразу остановился! А мне сказали опять:

– Найдите!

Такие полёты были ужасные, но я нашла эти установки. Гречко – учтивый такой. Говорит:

– Снимите комбинезон, вы вся мокрая, я вас покормлю, напою чаем…

Я говорю:

– Мне надо улетать.

– Нет, – говорит, – в мокром комбинезоне и не думайте!

А потом штаб фронта за такие полёты – даже без Булкина, без командира эскадрильи – меня наградил в конце 1941 года орденом Красного Знамени. Нистаревичу начальник штаба эскадрильи приказал меня привезти туда. И там у себя мне вручали этот орден без Булкина, без его представления.

 

У меня старший брат занимал большую должность, Василий Александрович. Был депутатом, его в 1937 году арестовали. И – строить Норильск. Более-менее грамотный – взяли в контору. Васе повезло. Его два или даже три раза в Москву с какими-то экономическими планами самолётом привозили. А на Арбате жили его жена и сын. Напротив театра Вахтангова. Такие квартиры! А его под конвоем привозили на Маяковскую площадь в гостиницу всё время с солдатами. Возили в Госплан, утверждать всё, что надо. Там и телефон был в номере, но солдат всё время был с ним, не разрешал даже жене позвонить. Так ни разу он и не позвонил. И переписки не было: «без права переписки».


– Вас же из-за этого отчислили из училища?

– Да. Из Ульяновского. Стали копать всю подноготную, рылись в каждой биографии. А у меня – пять братьев. Обо всех же не напишешь…


– Вы знали о том, что он арестован?

– Знала, просто не писала. Стала поумней, помалкивала в тряпочку. Просто не говорила об этом.


– Кормили хорошо?

– Хорошо, но не всегда попадаешь к обеду. Потом стали давать свёрток, там бутерброды…

А весной 1942 года меня сожгли под Узюмом на «По-2». Я помню – была молодая зелень… летела в 9-ю армию с приказом штаба фронта об отступлении. Небольшой лесок на горе – и там стоял штаб. Потом выскочила на возвышенность – там поля. А справа лес и впереди лес – это как бы берег Северского Донца. [Показывает.] Я – на эту поляну… взглянула – наши «ишачки» дерутся вверху, «И-16». И они побеждают. Смотрю, один «109-й» бабахнулся. Я засмотрелась. И тут чувствую – по мне стреляют! И – проскочили два немецких истребителя. Меня лупят! Надо выскочить! Самолёт загорелся. А они всё заходят и заходят: по мне лупят! Самолёт потом ткнулся носом – я выскочила, побежала. Чувствую – стреляют почти по ногам… я упала. Как они улетят – я бегу к лесу… почему-то голову прятала… лежат прошлогодние кукурузные палки, и я под те палки почему-то голову совала, а ноги, руки – в стороны, чтобы они подумали, что меня убили и не стали стрелять… а потом опять дальше бегу к лесу. Слава богу, я добежала – и они улетели. Это было 20 мая 1942 года.

Пакет – у меня здесь. Куда идти? Пошла по берегу: где-то внизу должен быть штаб. Смотрю – солдат на большую катушку сматывает провод, который поверху по веткам тянется. Думаю: он меня и приведёт куда надо.

– Ребята, а где штаб?

– Какой тебе штаб? Он давно эвакуировался, все уехали.

– Куда?

Ну, что солдаты знают? Они сматывают катушку. Я – обратно, выбежала на дорогу. Едет грузовая машина, полуторка. Я встала. Он взял, объехал меня – дальше опять стою. Пробегу немножко вперёд – опять стою. Опять машина едет. Опять мимо. А потом достала «наган» – и давай по скатам стрелять! Оттуда выбегает ко мне здоровый парень с орденом, капитан. Схватил за руки, у меня наган выхватил.

– Что безобразничаешь?!

Я наклонилась – и его как тяпну за руку! Он завизжал – и отбежал в сторону. И выходит из машины толстый небольшого роста человек:

– Вы что тут безобразничаете?!

– А вы кто?

– Начальник Политуправления 6-й армии.

– Я, – говорю, – из штаба фронта.

У меня был документ, чтоб всем гражданским и военным оказывать мне всяческое содействие в выполнении задания. Он у меня лежал вместе с другими бумагами. Показала его. Говорю:

– Мне нужно в штаб 6-й армии.

Когда он прочитал этот документ, сказал садиться в машину:

– Мы вас быстро довезём.

Привезли в санчасть, накормили, спать уложили. Утром дали полуторку – и отвезли в эскадрилью связи.


– Самолёт загорелся – сгорел?

– Да. Я тут перепутала. Это второй уже случай. Он загорелся в воздухе. С хвоста он горел, сейчас дойдёт до меня… бак, бензин, мотор… я посадила самолёт, выскочила и побежала.


– Вы с парашютом летали?

– Какой там парашют?! Мы же «по земле ходили»! И – в непогоду.

Потом, помню, даже ребята там написали… я иду, когда нашла часть и прилетела обратно, вхожу – там КП, и в коридоре большой плакат: «Лётчица летает – у мужчин выходной!» Они все вернулись, «испанские герои» – а я всё на задании.

Потом уже начала бастовать. 130 вылетов у меня там! Потом ещё на меня кричали:

– Вы хулиганить начали!

А я услышала, что поступили самолёты «Ил-2»…


– Почему начали бастовать?

– Потому что такое отношение! Посылали меня в самые-самые… Помню, в туман! Не знаю, почему он так. Меня и наградил штаб фронта, а не он.

И потом, я уже уходила, а начальник штаба фронта подошёл ко мне и говорит:

– Анна Александровна, ваш брат не Василий Александрович Егоров?

И я отреклась от брата. Я сказала «нет». Повернулась и пошла. А потом сказала это Васе… и он мне говорит:

– Зачем ты так убиваешься?! У меня там были нормальные условия.

Конечно, без семьи, без дома… 10 лет отсидел. Потом ещё 2 года там был… его не отпускали: просили, чтобы остался.

Так вот, я отказалась летать на «По-2»…


– И ушли в УТАП, судя по лётной книжке…

– УТАП – это учебно-тренировочный полк, в Сальянах, на Каспийском море: там переучивались лётчики. Новая техника. Мы туда перелетели с лётчиком Полуниным в кабине «У-2». Втиснулись… спасибо, ещё Булкин нам дал самолёт.

Прилетели туда – одни старые самолёты. Штурмовики же – только появились, такие мощные машины! Хотя они и бронированные, на них гибло столько же, сколько на других типах самолётов. Так вот, там «Су-2», «И-16», «СБ»… в общем, всё старьё собрано. А «Илов», на которых мы все хотели летать, там не было. Зато бензина много. Летайте на здоровье.

Жила там жена лётчика. Двухкомнатную квартиру снимала. Она к нему прилетела из Баку, зная, что он в Сальянах. К ней меня и поселили. Нам сказали, где столовая – так в ней питание было жидкое, для лётной работы негодное. И ребята ходили на реку ловить миног. Меня звали. А они – как змеи, эти миноги! Я думаю: нет, боже мой, буду голодать…

И ничего не купишь, хоть деньги и были (платили зарплату). Всё – по карточкам!


– А на чём вы выбрали летать?

– На всех самолётах, которые там были, кроме «Су-2». Это – единственный, который работал на касторке, на касторовом масле. Тогда говорили – «касторка прилетела, держитесь за животы». А так – выбирали любой самолёт.


– И на «И-16»?

– Мы там даже затеяли бой! Он – такой маленький, замечательный самолётик, такой вёрткий. Стал кружить, а – питание ж плохое! Я еле села… стала вылезать – и упала, голодная. Вот упала – говорю:

– Ребята, пойду с вами, буду есть миног!

Они разжигают костёр, поджарят их немножко – и едят.


– Говорят, «И-163» – очень тяжёлый в управлении, сложный самолёт для освоения…

– Мне – это давалось. Ничего, аж ребята завидовали. Но так получилось – пересела на «Ил-2»…


– А как вам был самолёт Петлякова, «Пе-2»?

– Нет. Петляков мне не нравится. И не летали мы на нём: я только смотрела.

Так вот, 1942 год (не было погонов). Прошла весть такая – ребята говорят:

– Приехал полковник, начальник политотдела 230-й дивизии, набирать лётчиков в штурмовой полк!

К нему – толпа! И я туда несусь. Идёт какой-то в комбинезоне коренастый мужик. Тоже небось туда к нему. Я спрашиваю:

– Скажите, вы не знаете, где полковник Тупанов принимает?

Он так посмотрел…

– Я полковник Тупанов, а что вы хотели?

– Возьмите меня в штурмовики!

Как дурочка…

Он опять посмотрел и говорит:

– Приходите на собеседование, там-то я принимаю.

Я туда пошла. А там ребят – полно! Сидят на завалинке, кто в карты играет, кто чего. А он по одному принимает, с каждым разговаривает, я заняла очередь тоже. Вошла. Полный такой, сидит в форме полковника, с каждым разговаривает, какого-то зачисляет в штурмовую 230-ю дивизию, кого-то – нет. Стал со мной разговаривать. Я настойчиво говорю:

– Товарищ полковник, я его освою! Почему женщины не летают? Есть же женский полк на истребителях!

Ой, нет… ещё не было, не было ещё, чтобы прям женские полки… Только создавались. И я об этом не знала.

– Вы почему пришли?

Я говорю:

– Не почему, а зачем! Я тоже хочу в штурмовую!

– Это далеко не дамский самолёт.

– А что, дамский самолёт – быть разведчиком?!

Так разгорячилась…

– Погибать – тоже не дамское дело!

А он – начальник политотдела 230-й дивизии – сказал: «У меня тоже дочь такая, медик, врач, где-то на фронте, нет писем ни мне, ни матери». Отнёсся ко мне по-доброму. И потом опекал меня по-всякому. А здесь пока: «Нет, нет и нет!»

А ребята уже в дверь постукивают потихонечку… боятся громко стучать. И вот он начал уже говорить про полк, а в конце концов:

– Я беру вас. Через два дня уезжаем, будьте готовы, поездом до Дербента.

В Дербенте стоял 7-й Гвардейский полк. Он входил в 230-ю дивизию. Приехала туда – меня опять встретили в штыки (мол, женщина-лётчик). Потом на спарке дали один провозной. А потом говорят:

– Бегите к боевому самолёту, сделайте полёт по кругу, высота 300 метров, посадка, как обычно.

Я говорю дрезбежащим голосом:

– Товарищ майор, дайте мне ещё один провозной полётик, пожалуйста!

– Нечего. Делайте полёт по кругу.

Техник встретил меня по-доброму. Села. Запустила, полетела. Сделала один полёт. Второй. Посадила, опять пошла…

Над Азовским морем летали, чтобы сделать круг. Аэродром на берегу. Я плавать не умею, боюсь воды: тонула, когда мама полоскала бельё… упала в воду. До сих пор боюсь её, плаваю только около берега.

Полёт: взлетаешь, разворот над морем, второй разворот над морем, третий и четвёртый развороты над морем, потом садишься на аэродром. Слышу – у меня мотор что-то такое после третьего разворота… а потом – остановился! Воды боюсь! Что делать?! Выпрыгивать не буду.

Ну, тут увидела склон горы. Я по этой высоте лечу, снижаюсь потихоньку, только бы мне не бахнуться. Выступает коса (там столько машин в оврагах!), и этот кусочек… и я направила его на этот кусочек – и посадила на колёса, и торможу, торможу, чтобы не свалиться. Вся стала мокрая. Такое состояние…

…потом вылезла на крыло осмотреться: где я, чего я. Смотрю – с аэродрома бегут, и все – в мою сторону. А впереди всех – доктор Козловский. Забрался на гору, говорит: «Голубушка ты моя, живохонькая, слава богу! Молодец, что посадила!»

Никакого разбора, ничего не было.

Потом был построен полк, не знаю зачем. Вдруг объявляют:

– Лейтенант Егорова, выйдите из строя!

Думаю, ну сейчас мне дадут по шее. Вышла. Стою.

– За отличную посадку в таком трудном месте… отличный вылет… объявляю благодарность! Командир полка.

Потом все захлопали. Сразу отошло всё. Вскоре полетели на фронт. Но летать над водой я всё равно очень боялась. И садиться в таких промывах.


– После этого к вам отношение изменилось?

– Да. Сразу по-другому! Я была очень благодарна Козину, командиру полка. Я помню, он летал домой (у него в Горьком жена и маленькая дочка, 3–4 годика), и вот он от них приехал. А мы идём с замполитом полка – и командир навстречу. Достаёт карточку, показывает. Я говорю:

– Какая девочка хорошенькая!

Жена с дочкой на фотографии. Он говорит – наследница. А потом он погиб… я очень жалела.


– У вас же было общежитие с трёхъярусными кроватями…

– Да. Под землёй, как в норе. Полуземлянка. Я там только одну ночь ночевала. А потом меня – в домик. Я ж чуть там богу душу не отдала, угорела. А ребята шли мимо с гулянки, увидели – свет горит:

– О, пошли на огонёк!

И стали стучать. Я пришла в себя, слышу стук. А закрывалась заслонкой с коридора. Как-то доползла – и упала. Губу разбила, всё было в крови. Опять упала. Меня подхватили. Почувствовали – сильный угар. Они меня одели, обули. Я ничего не соображаю. Они меня под руки – и понесли на воздух. До утра почти меня водили. Я уже плачу: «Я больше не могу! Отведите меня обратно!»

Утром приезжал посыльный: полк строится. Я пришла туда, командир полка посмотрел на меня – говорит:

– В санчасть – немедленно!

Я такая «красивая» была… Два дня полежала, а потом опять на занятия пошла.


– В полку больше не было ни одной женщины?

– Это не полк, там со всех полков было собрано. Боже мой, сколько нас было в Самаре! Потом на Кубани были оружейницы. Я одну спрашиваю, как можно шесть штук бомб подвесить под самолёт, а она мне говорит: «Коленочкой, коленочкой». Никакого приспособления не было, все девчонки остались изуродованы. Рожать не могли. Переписывалась я со многими. Потом их как-то быстро не стало. Умерли почти сразу все.

 

– Это местные кубанские?

– Да. Так получилось, что там через военкомат попали. Некоторые механики им помогали: своё дело сделают и что-то им помогут. Да, помогали девчонкам.

У одной, помню, у Дуси Назаркиной, отец – георгиевский кавалер был, на одной ноге. В царское время ему платили золотыми, а тут мужское население в деревнях подчистую забрали в армию, а он остался там председателем колхоза. У него была одна деревянная нога. Сорвался с цепи колхозный бык – и пошёл чесать. Женщины все разбежались по домам. А он с клюкой отправился схватить его за цепь, поймать. Бык начал его валять, уронил… короче, убил. Это братишка ей прислал письмо, что «я остался один, папы нет». Она и братья – на фронте. Ему 12 лет, не знает, как ему прокормиться. В общем, такое горестное письмо. Я иду, смотрю – сидит она на опалубке. Хорошая оружейница! Плачет навзрыд. Я села рядом. Говорю: «Дусенька, что такое, успокойся, расскажи». Потом рассказала, показала письмо. Васятка пишет: «Пойду на завод «Красный Богатырь», где ты работала: может быть, возьмут в ученики, чтобы жить и кормиться»… Вот такое письмо помню.


– В полку были опытные лётчики? С боевым опытом именно на «Ил-2».

– Да. Уже были побитые лётчики, прилетели на переформировку. Истребителей немецких много было, а наше сопровождение где-то отставало… наши же нас сопровождали – так немцы им завязывали бой где-то… а «Илы» одни без них потом били.


– Вы боевые вылеты делали на одноместном?

– Да. Сначала на нём летала. Потом – двухместный казался очень тяжёлым. У него ж задняя центровка. Одноместный, так мне казалось, маневренней. На самом деле – просто надо привыкнуть. И я вообще отказалась летать на одноместном.


– Марктумов, армянин, знаком?

– Да. 7-й Гвардейский моей же дивизии.


– Вы Емельяненко знали? Полгода назад был жив, хотя сам с 1912 года.

– Прекрасный человек! Прекрасный лётчик и командир хороший.


– Когда вам присвоили офицерское звание?

– Это было в эскадрилье связи, младший лейтенант. Со званием у меня – очень сложно. Ребята смеялись: «Егорова занимает должность подполковника, а ходит лейтенантом. Что же такое за начальство?!» Я была уже штурманом полка, а старший – лейтенант. Сейчас прибавили – капитан. В бой водила мужиков-майоров, а была лейтенантом.


– Когда вам присвоили лейтенанта?

– Уже не помню. Дальше Тамани. Потому что там ещё ребята смеялись…


– Вы пишете, что сержант Ефременко стал младшим лейтенантом, а продолжал летать стрелком у Рыхлина?

– Да. Это их таким образом наградили. Рыхлин – получил Героя. Про Ефременко – не помню, где он был потом. А Рыхлин уехал на курсы на повышение. Потом у нас появился, сказал, что его в другую штурмовую дивизию направили. Уже много-много лет спустя после войны – и вдруг письмо, Рыхлин пишет: «Я лежу в больнице завода ЗИЛ, если сможешь, приезжай».

А я одна осталась из нашего полка. Поехала. Оказывается, его судили, лишили звания. Он женился на женщине, у которой был сын. Очень невзлюбил Рыхлина. Писал какие-то жалобы на него, какую-то небылицу. Потом Рыхлина арестовали, лишили звания. Он жил на Кавказе – и вдруг он в больнице при заводе ЗИЛ! Потом кто-то из ребят мне сказал, что якобы в тюрьме он сидел. Сын жены как-то оклеветал. Там поверили сыну, а не ему. А жена якобы не заступилась. Какая-то странная история. А он – добрый и хороший человек. Он мне так обрадовался, когда я пришла. Толстый только стал. Я говорю:

– Ты что мясо наращиваешь?

Посмеялись, в общем. А потом как-то связь оборвалась. Не знаю, куда он делся. А стрелок его Ефременко – тем более не знаю.

Вот этих стрелков, наверно, надо рассматривать так. В верхах – шла борьба. Каждый начальник, допустим, который ведал парашютно-десантной службой, он хотел иметь вертикаль подчинённых со званиями, чтобы важнее выглядеть, а стрелки же тоже подчинялись по вертикали. У них своя служба была. И, естественно, когда проходила какая-то реорганизация – то шло их повышение званий и отсюда общей значимости. В полку истребителей могло получиться так, что все стали на ранг выше. А рядом полк разведчиков – те так и остались.


– У вас описан такой эпизод с Зубовым – что с ним произошло? Почему он упал?

– Не помню. Миша Зубов, москвич. У него была какая-то большая неприятность после войны. Был сбит, как и я. Потом – Смерш. Повёл группу – и там его зенитки… потом, когда мы подбитые выходили – тут истребители противника стали лупить, сбивали, мы были буквально в огне. И командир полка тоже погиб.


– Вы не видели как?

– Как я могла видеть? Штурмовик оказался немножко «слепым». Так многие поэтому частенько в открытых кабинах летали.


– Вы стали заместителем штурмана эскадрильи. Каковы были ваши обязанности?

– Чтобы карты были в порядке. Чтобы, когда дают задание, быстро найти место, куда лететь. Складываешь карту в плексиглас, лучше изучаешь, рассказываешь всем, как полетим, где это находится, что там бомбить будем. Это маленькая подготовка к заданию.


– Сколько у вас вылетов на «Ил-2»?

– Не помню. Много. 68, под 70. На «По-2» было страшнее. Тут – закрыто, садишься – тебе очки не нужны, удобное кресло, сидишь с парашютом. А там – очки и только «наган» на поясе.


– Как вводили в строй молодое пополнение?

– На двухместном самолёте провезёшь раза два-три… Всё время ж убивают, убивают – всё время новые лётчики поступали в полк. Вот, проверяешь их…

Говорю одному:

– Скажи мне по-честному!

Он сказал: «Я боюсь».

Таких – надо на чём-то попроще, полегче. А вообще, по-моему, всего один такой случай и был. Всех завлекала пропаганда: «Давай, давай!» – такой настрой! Приходили и неумехи, их надо было «доводить». Вот возишь, возишь, он старается, но сложности большие, а тут закрытая кабина – и это тоже пугало. Привыкли к открытой. Первое время чувствуешь себя в какой-то коробке (каким образом меня выбросило – не знаю, когда горел самолёт).

Молодые лётчики в основном были уже хорошо подготовлены. А которые не хотели летать, те – потихонечку. Вот я ж говорю, одного – отпустили. Это – 16-я воздушная армия, уже на 1-м Белорусском…


– Как относились к немцам до того, как попали в плен?

– Ужасно. Ненавидели их. Такая была пропаганда! Истребителей немецких – столько было! В прицел попадёшь – несдобровать. И к нам попадали их лётчики, их тоже сбивали. И зенитками, и наши истребители…

Смешной такой случай был. Послали меня на разведку, фотографировать. Между городами – сёла, в этих сёлах – сады, а там – немецкие замаскированные танки. Надо было мне зайти и их сфотографировать, спустившись.

– Вас будут сопровождать два истребителя. Вы сделаете круг – уже сообщено, они взлетят.

Хорошо, полетела. Подлетаю к аэродрому истребителей, смотрю – парочка взлетела уже. Надо связаться с ними:

– Нужно вести разведку и фотографирование, пожалуйста, прикройте.

Вместо того чтобы мне ответить «Вас понял», он говорит: «Послушай, ты, мудрейший, чего пищишь, как баба, а ещё штурмовик!» Я хотела ему ответить, но думаю – он же не знает, что я женщина, так будет дольше объяснять. Ладно, лечу дальше. Зашла, потом развернулась – и с той, немецкой, стороны пошла на Керчь.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 
Рейтинг@Mail.ru