Мне за него стыдно. Женский детский испанский стыд. Я рву розовые капроновые колготки под коленкой. Бегу к папе за помощью. Папа разводит руками, рекомендует не обращать внимания. Не помог.
***
А у меня дома живет ежик. Он самый настоящий. Он колючится, фырчит и жует яблоки. Мама говорит, что он дурно пахнет, топает по ночам и сыплет острыми иголками. Мне помнится, что мы поили из блюдечка точ-такого же молоком у бабушки во дворе в деревне и кормили яблоками. И папа сажал его в ведро, чтобы он не убежал. Наверное ненадолго, тому ежу повезло больше.
Мама говорит, что вот этого нашего колючего друга домой папа принес с завода. Он живет у нас в коробке с полгода. Периодически прогрызает в ней сквозную дыру и рвется на волю в дерзком побеге из коробочного Шоушенка. Гуляет по квартире, топая и разбрасывая иглы. Я тоже помню, как он пахнет – невкусно. И иголки у него колючие, да. Зимой он впадает в спячку и папа выносит его на балкон. В очередные сорокоградусные морозы мама-папа волнуются о еже:
– А вдруг он замерзнет?
Заносят домой. В теплую комнату. И ежа начинает ломать. Ломать, крючить, плакать. Мне говорят не смотреть и уводят в другую комнату. Позже родители пожалеют его и папа отнесет его обратно в широкие степи завода. Сейчас ни за что бы не забрала ежидзе с улицы.
Я живу, расту, ращу детей и все больше удивляюсь разнице поколений. Разнице жизни и ее восприятия у этих поколений. То, что нормально сейчас для нас – дико для родителей. То, что нормально было для них, поднимает брови домиком у нас. То, что нормально у нас, ярит и возмущает наших детей. Привет тебе, Базаров.
***
Это 90-е, когда каждый перебивается, как успел, каждый зарабатывает, как придумал, и каждый живет, как несет его теченье.
Кто-то плывет бревном с ожиданием: “А куда меня вынесет? А кем я стану – плотиной для бобра или домом дровосека?” Кто-то идет камнет на дно. Кто-то с силой гребет против теченья и присваивает корпорации и заводы. Кто-то гребет до ближайшего берега. Если задуматься о том, сколько сломано, перекрошено в хлам и разбито вдребезги человеческих, уверенных накрепко в каждом следующем завтра, судеб, калькулятор начинает сбоить и виснуть – не выдерживает.
Людей научили брать ответственность за себя и своих близких в свои руки. Больно, но действенно. Для тех, кто выжил и не потерял себя. Сильно похоже на то, как долгие 70 лет 286 миллионов людей играли в шашки. Знали правила. Обучались игре с детства. Октябренки-пионеры-комсомольцы-гроссмейстеры. Набирались опыта. Поддавались, прыгали в дамки, выигрывали партии, начинали заново.
В одну ночь кто-то оставил игровое поле доски на прежнем месте, но сменил фигуры и не рассказал правила. Людям пришлось учить разные фигуры и их повадки – как ходит слон, что умеет ферзь, что делают ладья с королем и при каких условиях. Людям приходится становиться на доску и ходить наобум в резко усложнившихся реалиях. Удивительный шанс для пешки допрыгать до конца доски и стать ферзем – дерзким и смелым, ловким, умелым. Если получится.
В телевизоре, рекламе, школе, везде мелькает чудесная гламурная кукла в шикарных нарядах. Я с детства взрослая, и я знаю, что денег в обрез. Знаю, что папа перебивается непостоянными заработками. Далеко не всегда успешными и оплачиваемыми. Знаю, что на куклу можно только смотреть. В телевизоре. Завидовать одноклассницам побогаче, которые приносят барби в школу то ли поиграть, то ли прихвастнуть, то ли и то и другое.
В один из стандартных вечеров, где ничего не предвещает ничего – ни печалей ни радостей, родители уходят в магазин (и стихийный базарчик рядом с ним) и возвращаются домой с коробкой. В коробке невероятная неописуемая барби в блестящем платье. Я не верю своим глазам. Я счастлива. Барби. Просто так. Барби самая красивая – у нее белые волосы и открытое почти бальное блестящее парчовое платье с оборками.
Папа отдает мне ее в руки. Они с мамой уходят на кухню, я чувствую всей собой флер их теплоты от того, как они смотрят на мою бьющую через край радость и неверие свои глазам. От счастья я кружусь в зале, держа куклу на вытянутых руках. Я кружусь, когда меня никто не видит – мне неловко выражать свои эмоции, особенно позитивные. Как будто установлен внутренний запрет на радость.
Каждое лето я уезжаю в деревню к бабушке на одну-две недели. В деревне общая тусовка из местных “девчат” и “понаехавших” на лето. Мы сидим в нашем дворе под елками. Разговор заходит о барби – девчонки мерятся платьями и прическами. О, я тоже в теме, я тоже могу принять участие! Встрепенувшись, что-то внутри меня ликует. Я говорю, что барби и у меня тоже есть! Даже с собой – здесь в деревне. Не только у меня – мы договариваемся встретиться с барби завтра.
Утро. Покрывало лежит на траве. Мы сидим каждая со своей куклой и гардеробом в коробках. Старшая девочка берет мою, рассматривает, фыркает. “Она не настоящая, у нее колени не гнутся”. Новость бьет больно. Как не настоящая? Вот же, такая же барби. Мне показывают свои куклы – они сделаны из другого материала, они на самом деле другие – более качественные, более красивые.
Я никогда не видела таких, я играю всегда одна, мне не с чем сравнивать. Внимательно рассматриваю. С горечью понимаю, что да, так и есть. Другая. Подделка. Я сгибаю пластмассовые колени своей куклы. Шучу: “Вот же, гнутся”. Перевожу в шутку, Они на полном серьезе продолжают доказывать, смотря как на дурочку. Я не хочу признавать, что я хуже, потому что у меня кукла хуже. Да и коза у меня дура. “Как с тобой играть”, – фонит в моей голове, – “ у нее же даже колени не гнутся.”
Всю жизнь я перевожу в шутку все моменты, где чувствую себя неловко, обидно, ущербно. Это шикарная ширма, за ней так удобно и безопасно прятаться. На одном из психологических тренингов мне на это укажут. Я отсмеюсь, но задумаюсь. Шутить стану меньше. Оказывается, это иногда ранит окружающих. Офигею от этого осознания. Ребят, ну вы чего, серьезно что ли?
***
Мама с работы звонит домой, мы разговариваем. Я сижу одна дома, и мама контролирует меня по телефону несколько раз за день. Маму срочно куда-то зовут, и трубку берет трубку ее коллега. Она беспрестанно шутит, постоянно валяет дурака. Дурочку. У нее даже фамилия такая же дуракавалятельная. Спрашивает, что я делаю. Отвечаю, что жарю яичницу. Она меня хвалит:
– А можешь картошки нажарить? Приеду в гости после работы.
Чищу картошку на полроты голодных солдат. Меня попросили! Так важно быть нужной. Режу на ломтики. Картофель масштабно разной толщины, прожарен соответственно местами. С работы возвращается мама, смеется:
– Она же пошутила.
Доделывает за меня. В кадре дополнением звучит похвала моему “я сама пожарила” с аккуратным указанием на неровность, чтобы в следующий раз порезала ровнее, обратила на это внимание.
История в семье носит категорию забавной. В детстве у меня каждый раз вызывает неловкость и ощущение дурочки – я же не поняла, что это была "шутки". Сейчас мне это кажется странным. Никогда об этом вслух не говорила. Вся похвала от мамы во все будущие мои детские, подростковые и даже взрослые годы строится по принципу "ты молодец, но…". Вот доделала бы, была бы еще молодечее.
А можно я просто молодец, а? Мам? Вероятно отсюда мое любимое самокритичное "недо". Я недописала, могла лучше. Я недосчитала, могла точнее. Я недожала, могла… Я молодец, но… И я до сих пор воспринимаю слова людей всерьез. А иначе зачем им быть?
***
Только-только появляются заграничные шоколадки. По телевизионному ящику день и ночь крутят рекламу. Ооо, этот толстый толстый слой шоколада в кадре так медленно и так текуче ложится на золотистую карамель. Слюноотделение повышено. Маркетологи знают толк в своем деле.
Мама уже не умеет доставать – доставать уже нечего. У семьи сильно другие ресурсы и возможности. Денег нет. Совсем нет. Знаю, что шоколадки дорогие и очень хочу попробовать. Я не помню, чтобы просила, но взгляд голодной собаки на сочную сосиску присутствовал наверняка.
Все как всегда ничего не предвещает. Родители уходят на рынок, возвращаются как заговорщики – то ли что-то задумали то ли натворили. Ставят в коридоре сумку. Сумка стоит, опираясь на гипсовую плитку на стене. Я прохожу мимо, удивляясь ее странному расположению – обычно мама сразу разбирает покупки. Краем глаза замечаю неладное. НЕ верю глазам.
Ныряю внутрь, обнаруживаю ровненько лежащий сверху сникерс. Прыгаю верещу, радуюсь, несусь обнимать. Родители часто в то время делают подарки именно так – оставляют что-то, чтобы я "сама нашла – сама обрадовалась", как будто им неловко отдавать и видеть радость в ответ. Сникерс режется на кусочки чуть ли не по линейке. Долгие годы самым огромным кайфом будет для меня прочтение интересной книги под целый сникерс.
Медленно и методично я мусолю батончик, вытаскивая зубами каждый орешек из липкой карамели и хрустя его передними зубами. Остатки сникерса уже подтаявшие от тепла руки к его окончанию. Если батончик один и мама меня просит поделиться маленьким ломтиком, удовольствия не получается – для полного удовольствия нужен только полный батончик. Одного батончика хватает надолго. Удовольствие не лопнет, если уметь его правильно растягивать.
31 декабря. Елка, оливье, гости, праздничность и настроение. Гостей не много. Они ходят, шутят и улыбаются мне. Атмосфера очень теплая и ламповая. Я бегаю мимо наряженной елки. Родители любят подкладывать мне что-нибудь вкусненькое на ветки, чтобы я случайно находила, удивлялась и радовалась. В этот раз на ветке среди мишуры и гирлянд мелькает манящая сине-бело-коричневая упаковка. Хваткой рукой цапаю обожаемый батончик, ликую, кайфую. Снова пробегаю мимо, снова сникерс.
Хвать. Снова мимо. Снова сникерс. Снова хвать. Снова мимо. Колесо новогодней сансары умеет удивлять. В бюджеты Деда Мороза я не верю – таюсь за креслом, сижу тихонько и не отсвечиваю. Жду терпеливо и долго, вижу папу, хватаю за оттопыривающийся карман рубашки. Там сникерс, конечно. Хватаю батончик. Визг, ликование, кайф. Родители выражают удовлетворение моей сообразительностью. Я пишу, переживаю заново и тащусь. Ей-богу, тащусь.
***
Чем я занимаюсь дома одна с утра до вечера? Играю, читаю, шью, мастерю, смотрю телевизор. Много разговариваю по телефону с той самой умницей-отличницей Юлей из класса. Все просто – с ней никто не дружит как и со мной тоже. В телевизионной программе мы с ней увидели конкурс. Нужно прислать рисунки-эскизы одежды для барби. Юля говорит, что рисует, а ее мама даже обещает отправить. Я вскользь проговариваю об этом своей маме, встречаю вагон неверия и тухну.
На маму рассчитывать не приходится, она на почту не пойдет. Мама в меня не верит. Мама уверена, что сама я без нее не справлюсь. Думаю, что до сих пор. На словах все звучит иначе – я молодец и я крутая – по факту при обсуждении подробностей, все выворачивается иначе. Впервые в жизни я забью на это неверие, когда начну против ее мнения заниматься тортами. Успешно. Но я все равно для нее недо – не дожала, не дошла до конца. Не шмогла я, не шмогла. Ну я же круто рисую, мам, я же всех кааак победю! Юля предлагает нарисовать и мне тоже, а ее мама отправит и мой конверт заодно.
Я рисую, отдаю, параноидально смотрю все программы без пропусков – там показывают рисунки, которые прислали. Моих нет, Юлины показывают. Юля говорит, что мама все отправила. Диссонансит между состоянием наебанности и чувством вины за него же. А вдруг мама просто не отправила или не отправила по просьбе Юли, или письмо потерялось, или просто в программе не показали, или я выпуск пропустила. Да мало ли.
***
Я хожу в школу. Я уже умею писать, читать. Я обожаю играть в школу. Дома со мной играть некому. С бабушкой мы играем в школу. Я, понятное дело, учительница. Бабушка сидит на низеньком стуле, отвечает на мои вопросы, я ставлю оценки. Ликую и балдею. Бабушка очень честно играет роль ученицы. Иногда она не готова к уроку, и тогда я ставлю ей двойки. Бабушка как будто сама получает удовольствие от нашей игры.
В шкафчике я нахожу вырезанные картинки и карточки – их привезла и убрала в тот самый шкаф моя любимая тетя. Она закончила пединститут на учителя младших классов, и то, что для меня прикольные карточки, для нее – дидактический материал. Тетя потом узнает и будет ругается, говорит: “Вдруг потом эти карточки пригодятся для работы, я столько времени их делала". Вечерами бабушка учит меня играть в карты. Мы играем с ней почти каждый вечер – я методично познаю азы игры в дурака и еще чего-то карточного..
Дедушка в деревне решает со мной кроссворды, играет в слова. Я крута и в том и другом. Я знаю много слов, я умею составлять из больших малые и из малых большие. Часто говорит: "Будешь переводчиком у президента". Переводчиком стала, дедуль. У президента – нет. Когда поступала в универ, даже не думала про дедушкино напутствие.
***
С утра до вечера я дома одна. И во время школьных занятий и на каникулах. Именно тогда я учусь обходиться сама с собой и развлекать себя самостоятельно. Когда окружающие удивляются тому, что мне никто не нужен,я улыбаюсь. А были другие варианты? Я могла вырасти в кого-то еще при данном раскладе? На ком я могла учиться взаимодействовать с людьми? Я не то чтобы их не люблю. Мне они не нужны и я в них не умею.
Я одна и мне скучно. Когда рядом родители, я все равно одна почти всегда, и мне тоже скучно. В какой-то момент эмоции выливаются в дикую агрессию. Агрессию при родителях выражать не можно, поэтому я ее выражаю, когда рядом никого нет, и никто не видит. Огромными буквами с неоновой мигающей вывеской за агрессией прячется НЕНУЖНОСТЬ.
Я хлопаю дверьми так, что трясутся стены и сыпется штукатурка. Я швыряю телефон так, что он разваливается на кусочки. Холодильник от хлопка дверцы вздрагивает и вместе с внушительной подставкой испуганно вжимается в стену. Я учусь вправлять на место вылетевшие ручки дверей, собирать по запчастям дисковый телефон обратно до рабочего состояния. Я ору порой диким драконом от бессилия и еще не знаю, от чего.
Родители купили новый угловой диван на кухню. Папа рад и мама рада. Мне откровенно пофиг, сидеть прекрасно можно было и на старом. Он отличается от предыдущего только внешним видом. Мама с папой бегут какую-то свою гонку по материальному благополучию и его очевидности. Иногда выигрывают. Мне кажется, сами у себя. Мама говорит, что знакомые говорят о том, как наша семья хорошо живет.
– Машенька, ты почему плачешь?
– Хочу в советский союз.
На столе лежит нож. Подо мной стоит диван. “Интересно, а как дерево режется ножом?”, – задает вопрос мой внутренний пытливый Дроздов. Я беру нож, пилю диван. “Гляди-ка, режется”,– восторгается Дроздов.
Вечером мне предстоит семейно-судебное разбирательство с папой во главе. Именно он посадит меня именно на этот угол дивана. Внимание, речь берет главный судья. Они, родители, все делают для квартиры и для того, чтобы мне жилось хорошо, а я врежУ, не ценю и порчу. Неблагодарная я ….кто? Подбираю слово и не могу подобрать.
Я виновато гну голову вниз. Я не хочу смотреть в глаза. Я хочу, чтобы все скорее закончилось и от меня отстали – ничего нового я все равно не услышу. Вот он, звучит так любимый родителями многосмысленный вопрос: “Кто это сделал, Регин?!” Без него не обходится ни одно публичное моральное распятие. Значит, скоро развязка и экзекуция. Сценарий всегда примерно одинаков. Разве что заканчивается по-разному: либо углом либо ремнем либо покачиванием угрожательно-указательно-назидательного пальца. Все участники шоу отлично знают все слова, текст выучен назубок.
***
На столе лежит нож. Подо мной стоит диван. На деревянной части дивана зазубрина. Я зла, закипаю, агрессия внутри ищет выход. “Слушай, а если с размаха ножом в то же место, а? Будет незаметно.” – снова Дроздов. “Не попала, да”, – Дроздов разочарован.
После работы мама показывает папе мои деяния. Взрыв, буря, эмоция. Папа в истерике с порывом и криком: "Я тебе покажу, как портить вещи", – хватает барби. Ту самую, первую, самую дорогую и ценную. Я плачу, кричу: “Нет, только не ее, возьми другую!” Папа намеренно берет именно эту. Ему важно взять то, что важно мне. Барби голая, конец застал ее между сменой нарядов.
Папа достает доску для резки, с перекошенным от ярости лицом то ли пилит то ли режет ножом голову куклы пополам. Выбрасывает удовлетворенно. Туда же в мусорку летят весь дизайнерский гардероб – папа швыряет коробки за плиту, где стоит мусорное ведро.
Французская гильотина может пойти дальше. Вполне доступен усовершенствованный вариант, что рассекает голову пополам – глаза отдельно ото рта. Да не расскажет он об увиденном. Порезанную вполовину голову помню зрительно до сих пор. Четко по уровню скальпа – лицо остается в целости, а вот думающую часть черепушки срезает начисто. Мама ждет, пока папа закончит, потом его тормозит своим: “Все, Игореш, хватит”. Кто и по каким параметрам определил уровень этого хватит? 7 килонервограмм можно, а 7,3 уже перебор, да?
Утро. Все ушли на работу. Мне жалко потерять кукольную одежду – вторая барби осталась жива. Коробки с одеждой стоят аккуратно сверху на ведре, не касаясь мусора. Боюсь, что мама заметит, что я забрала некоторые вещи. Выбираю буквально точечно несколько самых любимых. Блестящее платье, еще что-то и что-то; юбка, которую сшила мама остается в коробке – думаю, что она ее потом заметит на кукле и будет ругаться.
Как потом расскажет мама, она специально поставила коробки аккуратно поверх мусорного ведра, чтобы я могла забрать. Любовь ко всем барби на этом высохла как выключенные на холодный сезон фонтаны Петергофа.
***
Я маленькая. Я сажусь к папе на колени и утыкаюсь в его шею и подбородок. Мне тепло и уютно. Я словно обворачиваюсь им. Он пахнем табаком и сильным мужским чем-то. Я шевелю носом и чувствую колючесть бороды. Мне так хорошо.
***
Бабушка выносит из дедушкиной спальни полу-переминаясь полу-торжественно платье. Сколько себя помню, бабушка и дедушка спят в разных комнатах в разных концах дома. Дома, который построил Дед своими тогда-еще-не-дедовскими-руками. Что это? Отсутствие совместной жизни? Аристократические замашки? У дедушки-бабушки странные отношения между собой. Как будто все, что их сейчас связывает – это дети и внуки.
Мама говорит, дедушка гонял из города к бабушке в деревню на свидания, зацепившись за хвост поезда-товарняка. Сотня километров встречного ветра. Если поезд не останавливался на нужной станции, прыгал в щебень. Каждый день. На свидание.
Я узнаю это в только что лет. А вот мужчин, которые делают для меня целое ничего, не воспринимаю никогда. Генетическая память, да?
Много лет назад дедушка влюбился в бабушку и переехал из города к ней в деревню. Из деревни дедушка нет-нет выезжает в город, бабушку не вытащить в принципе. Дедушка принижает бабушку в содержании дома, бабушка дедушку в алкоголе, но не всегда напрямую. Дедушка пьет и не теряет внутренней свободы. У меня нет примера здоровых отношений вообще.
Розовое платье в белую полоску сделано из простой ткани, и носить я его готова только дома. Нужно отдать должное, платье очень удобное, и заношу я его практически до дыр. До сих пор моя память помогает представить его в подробностях – воротничок, прямой крой, две широких оборки внизу и белый кант. Бабушка оправдывается – в их местном деревенском магазине плохой выбор.
Из деревни они не выбираются никуда. Когда у мамы появляется возможность, мама зовет их на море.
– Да нет, куда нам уже.
Дедушка раньше был интересующимся человеком. До самого конца. Мама всегда сильно помогает бабушке и дедушке – уголь, мешки продуктов, лечение.
Розовое в полоску платье из простой ткани – последний подарок бабушки. После этого бабушка всегда поздравляет и меня, и мужа, и правнучек только деньгами. У них с дедушкой большой железнодорожный стаж и хорошая пенсия. А поскольку: “Да на что на тут тратить, а из еды мы себе все-все покупаем”, – деньги они собирают, складывают на похороны и немного дают внукам или детям. Кому-то больше, кому-то меньше, но всем так или иначе достается.
Сунутые в кулачок или карман деньги вызывают некую неловкость, будто чтобы никто не видел. Деньги = опасность. Фонит. Обычно добавляется фраза: "Только сразу убери", – и говорящий жест рукой наотмашь: “Да что говорить”.
Мама выходит на работу в магазин – уже кассиром. На первую работу в должности менеджера по швабре маму устраивает папа. Через тридцатку совместной жизни после долгой папиной неработы мама сподвигнет его на работу дворником. У жизни отличное чувство юмора.
Кассиром в магазин маму тоже устраивает папа. Почему нужно устраиваться именно через знакомых и знакомых знакомых? Я не знаю, это сложно моему пониманию, но родители играют в эту игру до самого переезда в Питер.
В каждой большой компании есть своя душа, свой Кот Баюн – человек, который всех собирает и развлекает сказками. Мы начинаем активно ходить в гости к маминой коллеге из магазина, там постоянно собираются большие компании. Сидим обычно сильно допоздна, на праздники можем остаться на ночь. Спим вповалку на диванах, креслах, на полу, на ковре.
Маме нужны люди. Папа интроверт и домосед. Ему это не в кайф, не нравится, и он постоянно хочет домой. Сидит с недовольным лицом или бесконечно канючит. Родители ругаются, но из раза в раз находят компромисс. Едут на море, но разрешают папе взять лыжи.
Эпоха почти-ежедневных гостей длиться несколько лет. В гостях дети обычно сами по себе, минимум трое детей и собака – огромный дог. Я боюсь его. Когда я в комнате с мамой рядом, и входит собака, мама меня отодвигает за себя. Когда я в комнате с детьми, я или сама протискиваюсь от собаки за хозяйских детей или замираю. Мама до дрожи в голосе боится собак, но в гости ходит.
Мы с детьми и их папой, дожьим хозяином, выходим гулять с собакой. Идем на пустырь. Вокруг снег и деревья. Дог очень любит срывать с детей шапки и сбегать с ними в туман. Он делает это регулярно с чужими мимо проходящими одинокими ребенками и ребенками, идущими с родителями вместе. Хозяева обычно извиняются для проформы и не видят в этом ничего страшного: “Он же не укусил, просто играется, ну любит он шапки”. Игривая черная собачка с метр в холке.
Дог несется на меня, валит на снег, срывает шапку, убегает. До внутренней трясучки. Удержать под силу гиганта-собакена никому. Хозяин обычно выгуливается весело несущимся догом, развиваясь сзади у него на поводке и наивно с надеждой покрикивая время от времени: “Стой! Нельзя! Фу!” Вместо палочки собачка носит бревна и бежит с ними радостно на хозяина или хозяйку.
Сейчас содержание такой собаки в квартире вызовет недоумение. Тогда и там это считается нормальным – тут и там ходят овчарки, питбули и ротвейлеры. И похожие на них хозяева. Чудны дела твои, эпоха 90-х. За прошедшие годы умер и дог и его хозяин. Хозяйка живет одна, выращивает астры и встречает народившихся за эти же годы внуков. И детей.
***
У меня день рождения. Мама заказала в кулинарии мое любимое птичье молоко. Я бы сейчас продала пару душ дьяволу за такой торт. Не своих. конечно. Никто не знает, где найти, а? Я иду в кулинарию за тортом. Он украшен белковыми розочками на шоколадной глазури. Идеально, как я люблю.
Я несу его осторожно и уже представляю-примеряю его вкус на свои губы и язык. Середина мая. Цветет сирень, на деревьях полноценные зеленые листья, на полу планеты трава. Я поднимаю голову в небо и не верю глазам. Большие комковатые хлопья снега падают вниз, кружась и тая. На розочках и шоколадной глазури. Момент нескольких минут. Все заканчивается также внезапно, как и началось. Словно кто-то сверху увидел такую красоту и решил присыпать ее сахарной пудрой.
***
В гостях. С Валей, средней дочерью хозяйки, находим новое развлечение. Она старше меня на три года, что в подростковом периоде весьма существенно. Мы придумываем и проводим игры: Угадай мелодию, Поле чудес, 100к1 и прочий популярный телехлам. Иногда делаем друг для друга и играем сами.
Чаще делаем для взрослых. Пишем сценарии, придумываем вопросы, проводим. Со взрослыми гораздо интереснее. Они смеются, им нравится. Будет целый период регулярных игр для всей компании взрослых.
Однажды молодой друг семьи приносит горсть шоколадок нам на призы. Вася – модный в те времена бизнесмен. В нашем городке у него стоят несколько киосков на остановках со всякой ходовой мелочевкой. Киоски стоят у его папы, но Вася активно принимает участие в семейном подряде. Самое современное, модное и интересное в компанию приносит именно он. Мы рассматриваем, сидим и трогаем свежепригнанную из Германии иномарку, мы фотографируемся полароидом, у нас есть пленки для фотоаппарата.
Он весельчак, балагур, серфящий всегда на волне настроения и позитива харизматик. Он всех развозит домой, он всем помогает и всем улыбается. На взрослую голову мне не понятно, зачем это было нужно ему самому, и как он вписался в компанию людей старше него почти в два раза. Такой, очень удобный, если включить реалиста-критикана.
Состояние восторга и радости и у нас как организаторов и игроков как участников. Играть на призы – это совсем не то, что играть не на призы. Вася становится нашим постоянным спонсором. Иногда мы сами делаем дополнительно призы из мандаринов, конфет со стола и прочих мелочей, но самые важные от него – новые целые желанные и стоящие.
Взрослые играют как будто с удовольствием, но покровительски-соглашающе, не на равных. У них есть свои взрослые дела и развлечения. Тогда хочется равенства. Это ощущение – покровительски-соглашающееся отношение к тому, что я делаю – часто со мной. Чаще всего от родителей: "Делаешь какую-то фигню, но поскольку ты своя, я так уж и быть… Тащи сюда свою фигню". Иногда на этом легчайший налет покровительственной усмешки.
Однажды Вася будет играть с нами-детьми в какое-то очередное "поле чудес". Вместе главного приза попросит от Вали поцелуй в щечку. В самый последний момент повернется и чмокнет ее в губы. Вале 14. Она удивлена, ей явно приятно. Когда Вася выходит, она делает акцент на том, что он повернулся к ее губам. Мне всегда хочется внимания. Мысли: "А почему не меня", – всплывают первыми.
Взрослый мужчина целует малолетку – я смотрю на это и испытываю разочарование, что выбрали не меня. Я всегда жажду внимания вне зависимости от того, какое оно. Много лет спустя Валя выйдет за Васю замуж, подавив его полностью. Внешне это выглядит так. Больше не будет весельчака, балагура, харизматика. Останется только запчасть от Вали, приложение. Мне это все очень напоминает папу. Сначала был папа. Потом осталась только запчасть мамы.
***
Мама устраивается работать кассиром в магазин. Маминой карьерной лестнице можно писать оду. Мама начинает техничкой-уборщицей и закончит карьеру главбухом, пред которым делают ку и носят желтые штаны. Мама идет малыми шагами в направлении верха. Магазин работает от дома инвалидов. Магазин просто продуктовый и почти все сотрудники дееспособные. С большей частью из них мама начинает дружить семьями и работать вместе на других предприятиях.
Одна из запомнившихся мамой рассказанных страшилок-историй. Мама бережет меня до скрежета зубов – и моих и маминых. Мама боится за меня. Мама волнуется за меня. Поэтому я никуда не хожу и ничего не делаю. Мама часто рассказывает мне жизненные истории, которые должны меня похоже предостеречь от необдуманных поступков. На самом деле истории учат меня страху – медленно и верно я учусь бояться собак, резких событий и риска, людей.
Директор магазина передвигается на коляске. Мама рассказывает, что когда-то все было нормально, он ходил на своих двоих. И даже бегал, шутил, жил. Однажды они с друзьями ездили купаться куда-то, где он прыгнул с обрыва. Воды оказалось слишком мало, а дно слишком твердым – на мели сломал позвоночник. Истории "не делай так, будет плохо" помню фоном постоянно. “Не делай никак”, – понимаю. Не живи. Потому что если будешь жить, то с тобой что-нибудь может случиться. А как тогда мама без тебя?
***
Из гостей мы часто уходим после того, как папа начинает “психовать”. Это мамино любимое слово. Возвращаемся часто пешком от гостей посреди ночи, идти около получаса. В это время уже не ходят автобусы, такси обычно дорого, а подбросить некому – все довольные остались в гостях.
Посреди ночи сонная я топаю с мамой за руку. Папа идет быстро впереди, опережая нас на несколько широких шагов. Он очень зол. На улице темно и холодно. Я в лисьей шапке – она прячет от меня весь мир за своей рыжей пушистостью. Из под нее хорошо видно только мои идущие по снегу ноги. Папа очень резко реагирует, когда, по его мнению, мама начинает флиртовать с кем-то из мужчин или танцевать. Кроме Васи все мужчины в компании с парами и семьями.
Мама любит носить очень глубокое декольте и короткие юбки. У мамы узкая талия, шикарная грудь и красивые ноги. Больше всего на свете маме нравиться нравиться. В тумбочке дома после одной из гостевых вечеринок появляется фотография, где мама в счастливом настроении на коленях у хозяина дома. Фото сделано в момент общих игрищ и скорее всего не имеет продолжения. И хозяин и мама в праздничной одежде. Оба широко улыбаются.
“Только не показывай папе”, – говорит мама, убирая фотографию в тумбочку.
***
На антресолях или в других закромах лежат кучи ненужных вещей. В них классно копаться – всегда можно найти что-нибудь новенькое. Оно лежит там годами и его никто не достает. Там ткани, искусственные цветы, книжки, пряжа, бусы – всякая всячина. Нахожу теплый зеленый драп. Темно-изумрудный с красной ниткой, делящий рисунок на псевдо-шотландскую клетку.
Ткань сложена ровно и похожа полностью на отрез – готовым изделием это быть не может. Я вырезаю ровный квадрат ткани, шью офигительное пальто для барби с опушкой на воротнике. Подобранные ленточки меха подходят идеально. Пальто огонь. Сидит как влитое. Я очень довольна. Мама хвалит пальто. Валя хвалит пальто. Все хвалят пальто.
Через время мама достает… в-общем отрез изумрудной ткани оказалось прямой драповой юбкой, которую мама вдруг решила надеть. С квадратной дырой на попе. Скандал до потолка. Мама кричит громко и долго.
– Зато пальто какое красивое. Барби тепло, Да, Регин?
Одна из любимых маминых историй про Регину, типа смешных. Обычно смешные истории про Регину для Регины не смешные, но Регина обычно не озвучивает это вслух при рассказе. Рассказ всегда заканчивается подтверждением классности получившегося пальто.