Маски дьявола

Рафаэль Тигрис
Маски дьявола

Настроение у султана было скверным. Оставшийся не завоёванным Белград омрачал его душу. Мехмед потерял половину армии, погиб самый преданный его командир Явуз-паша – и всё безрезультатно, он возвращался ни с чем. Дальше византийских земель его империя не смогла продвинуть свои границы. Выходит, не прав был его отец – султан Мурад, когда предрекал ему скорое завоевание Европы после взятия Константинополя.

Пребывая в таком мрачном состоянии, Мехмед не заметил, целившегося в него арбалетчика, который засел в густой листве дерева на обочине дороги. Стрела, выпущенная из мощного арбалета, со свистом вонзилась в горло красивого коня султана. Конь сразу же захрапел, его передние ноги подкосились, и он упал вперёд, сбросив с себя своего царственного седока. В следующее мгновение стрелы турецких лучников устремились в сторону дерева, на котором скрывался арбалетчик. Тот упал на землю, поражённый сразу в нескольких местах. Чауши султана живо подбежали к нему и приволокли к Мехмеду, который после падения с лошади успел придти в себя и, невредимый, уже стоял на ногах. Старший чауш султана, великан Сулейман, обнажив свой тяжёлый меч, медленно подошёл к злоумышленнику, ожидая приказа повелителя, чтобы нанести смертельный удар.

– Кто ты таков, несчастный? – спросил Мехмед арбалетчика, ещё морщась от боли после падения на землю.

– Меня зовут Шандор, – ответил тот.

Он обливался кровью от полученных ран и едва держался на ногах

– Как посмел ты покуситься на мою жизнь, зная, какое страшное наказание ждёт тебя за это? – уже твёрдым голосом проговорил султан.

– Даже если ты казнишь меня тысячу раз, я всё равно не откажусь от мысли убить тебя вновь, ибо ты – самое гнусное создание на этой земле. Ты, который отнял у меня семью, кров, веру, оставив только одно – жажду отмщения.

Молодой мадьяр говорил голосом человека, близкого к помешательству. Глаза его безумно сверкали, а сам он, в свои, без малого, двадцать лет, выглядел очень взрослым.

– И если сегодня моя кара не настигла тебя, то знай, что скоро свершится проклятие всех тех, кому ты причинял нескончаемое горе, – продолжал свою исступленную речь мадьяр. – Будь же ты проклят.

Это были последние слова несчастного, ибо после знака Мехмеда Сулейман страшным ударом тяжёлого меча буквально расчленил раненое тело Шандора.

Мехмед, потрясённый происшедшим, с трудом взял себя в руки и, пересев на другого коня, продолжил путь, уже двигаясь за спинами своих охранников.

На следующий день султан вдруг принял неожиданное для всех решение: покинул войско и с небольшим отрядом направился в Адрианополь, который до взятия Константинополя был столицей османов. Он въехал в город без предупреждения и, никем не встречаемый, сразу же направился в бывшую резиденцию своего отца.

С тех пор как столица переместилась в Стамбул, Мехмед ни разу здесь не был, и потому дворец султанов выглядел довольно угрюмо. Молодой правитель османов медленно шагал по длинным тёмным коридорам, заглядывая в пустующие покои. Во время царствования его отца Мурада Второго здесь вовсю кипела дворцовая жизнь, тут Мехмед был коронован на престол после внезапного апоплексического удара постигшего его отца.

Султан зашёл в личные покои Мурада и остановился перед его портретом на стене. После сокрушительного поражения под Белградом Мехмед как никогда нуждался в отцовской поддержке. Он усиленно всматривался в великолепно исполненный портрет, будто стараясь хоть на миг воскресить своего родителя. В эту трудную минуту он многое бы отдал, чтобы услышать уверенный спокойный голос отца, в советах которого он так сейчас нуждался.

С портрета смотрел зрелый мужчина с тонкими губами и горбатым носом. Его тёмные глаза одновременно излучали и мудрость, и лукавство. Отец будто вопрошал: «Что сынок трудно нести бремя власти? А ведь я тебя предупреждал. Будут не только громкие победы. Слава победителя завораживает, охмеляет, и после этого горечь поражений кажется намного сильнее».

Молодой султан ещё долго вглядывался в изображение отца и, осознав, наконец, что неодушевлённый портрет никогда не заговорит, направился в опочивальню.            Устроившись на тахте, он вдруг стал ощущать некую тяжесть, которая постепенно наваливалась на его тело, отчего ноги налились свинцом, а голова стала пульсировать. Тяжесть в теле усиливалась и уже сдавливала горло. Мехмед беспокойно вскочил с тахты. События последних дней: ужасный разгром под Белградом, проклятия обречённого молодого мадьяра, который едва не лишил его жизни, – всё это не могло не отразиться на психике. Он, который мог без колебаний лишить жизни любого, теперь стал ощущать всю тяжесть причинённого им зла. Это неприятное чувство, проявившееся впервые, стало причиной необъяснимой тревоги, переходящей в отвратительный животный страх. Не в силах более бороться с этим, Мехмед поднялся на ноги и громко вскрикнул.

На крик сразу же вбежали дворцовые слуги и удивлённо уставились на султана. Тот долго ничего не произносил, но затем, наконец, опомнившись, приказал:

– Где мой эким? Срочно привести его сюда.

– Ваш эким отстал в дороге и не успел подъехать, – доложил слуга.

– Тогда найдите самого лучшего лекаря в этом городе.

Слуги бросились выполнять высочайшее поручение и скоро привели худощавого смуглого лекаря. Он посмотрел на султана пронизывающим холодным взглядом. Мехмед сразу почувствовал в нём сильную личность, и это его завораживало.

– Как тебя зовут?

– Моё имя Якопо де Гаэте.

– Откуда ты родом?

– Из Венеции.

– Судя по твоей речи, ты давно живёшь в Адрианополе.

– Да, ваше величество.

Уверенный голос лекаря внушал султану доверие, и он охотно поделился своими страданиями:

– Я болен, Якопо. Меня гнетёт непонятная тяжесть, от которой я начинаю задыхаться, – пожаловался Мехмед, направив свой беспокойный взгляд мимо лекаря.

Обычно равнодушный и циничный, сейчас султан выглядел настороженным и даже чем-то напуганным.

– Как давно это началось?

– Всё началось после этого злополучного похода на Белград.

– Любые военные мероприятия – это недостаток сна и отдыха. Надо забыть обо всём и расслабиться.

– Не могу. Не получается. Как только я ложусь, чтоб отдохнуть, это отвратительное чувство наваливается на меня. Ты должен помочь мне, – последние слова султан произнёс уже в приказном тоне.

– Хорошо, – ответил лекарь, – я постараюсь вылечить ваше величество.

– Делай это поскорее, – уже с угрозой в голосе произнёс Мехмед.

Эким удалился, но вскоре вернулся с какой-то жидкостью.

– Надо выпить это лекарство, ваше величество. Оно горькое на вкус и потому его следует запить с шербетом.

Сказав это, Якопо приподнёс к устам повелителя сосуд с жидкостью. В иной раз Мехмед никогда бы не посмел принять случайное питьё, тем более из рук незнакомого ему человека. Но сейчас он находился в безысходной ситуации и покорно подчинился лекарю.

Султан проглотил жидкость целиком, затем, поморщившись, запил сладким шербетом и вновь улёгся на тахту.

– Дышите спокойно, ваше величество. Сейчас непременно подействует, – произнёс медленно властным голосом лекарь.

Мехмед и так уже ровно дышал. Глаза его потихоньку слипались и отвратительная тяжесть отошла от тела. Страх и тревога постепенно сменились ощущением спокойствия и благополучия.

Якопо с удовлетворением наблюдал за своим пациентом. Снотворная доза опиума сделала своё дело. В то время это было единственным средством для психотропного воздействия на человека. Получать опий из растений одним из первых научились индусы, опытом которых и воспользовался Якопо де Гаэте. Только так он смог предотвратить приступы страха и тревоги, внезапно навалившиеся на султан. Наркотическая зависимость тогда не была достаточно изучена, и потому опий применялся без ограничений.

Мехмед заснул и увидел радужный сон, будто идёт он по прекрасному благоухающему саду. Всюду пели птицы, где-то рядом приятно журчала вода.

«Может, я попал в рай» – подумал молодой султан и увидел идущего по саду своего отца. Он весело и беззаботно шагал в окружении наложниц, одетых в прозрачные одежды, едва скрывающие их прелести.

«Отец!» – воскликнул Мехмед, – «мне плохо. Я так нуждаюсь в твоей защите».

«Что случилось, сын мой?» – спросил Мурад, и его беззаботность сразу же улетучилась.

«Отец, я выполнил твой наказ. Я покорил Константинополь и превратил его в столицу нашего государства».

«Я знаю, сын мой. Ты совершил великое дело для своих потомков».

«Мне казалось, что после этой большой победы я сумею быстро завоевать остальные страны. Однако этого не произошло, и потому у меня на душе сейчас очень неспокойно. А ведь ты говорил, что с захватом столицы Византии мне сразу же покорятся народы Запада».

«Правильно, сын мой. Волею Аллаха, ты смог завоевать Константинополь. Но ты покорил лишь город, а людей изгнал оттуда. Город без них – это голые стены. Ты должен вернуть их обратно, чтобы жизнь била ключом в твоей столице, чтобы художники рисовали, а поэты воспевали красоту, чтобы учёные рождали мысль, а мастера воплощали её в жизнь. Тебя должны окружать талантливые и знаменитые люди, которые будут питать твой ум великими идеями, и тогда ты будешь вершить большие дела, а народ потянется к тебе.

«Но пока это произойдёт, мои враги одолеют меня».

«Не волнуйся, сын мой. Тех, кого ты не смог победить, покарает Всевышний. А пока займись Стамбулом, который ещё чужд тебе. Смотри, куда ты пришёл в трудную минуту. Не в свою новую столицу, а в город, где вырос и вступил на престол, где хотел обрести душевное спокойствие. Борьба за власть и богатства сильно ожесточила тебя. А ведь людей делает счастливым не блеск золота, отнюдь. Золото – это кажущееся благополучие. Человек тогда по-настоящему счастлив, когда приобретает внутренний покой. Его же он ищет всю свою жизнь. Многие так и не найдя, удаляются в мир иной, где их души уже ничто не тревожит».

 

«Уж не хочешь ли ты забрать меня к себе, отец?»

«Пока не время. Судьбой тебе предначертано прожить столько, сколько прожил я».

Мехмед хотел что-то возразить, но было уже поздно. Видение отца исчезло.

Утренний солнечный луч заиграл на лице спящего молодого монарха. Он открыл глаза и вспомнил свой недавний сон. Сбылось его желание. Под влиянием опиума султан смог подсознательно общаться со своим отцом. Одно его тревожило. Неужели ему суждено умереть также рано – в неполные пятьдесят лет?

Мехмед вскочил с постели и подошёл к окну опочивальни. Приятное солнечное утро придало ему свежие силы. После долгого сна голова прояснилась, и он мог уже здраво мыслить.

– Позови ко мне вчерашнего лекаря, – приказал султан слуге, и вскоре венецианец вновь предстал перед ним.

– Я доволен тобой, эким. Твоё вчерашнее снадобье оказало благотворное воздействие на меня.

Якопо покорно склонил голову.

– Где ты обучался врачеванию?

– У своей матери. Она была известной знахаркой.

– Она жива?

– Нет, ваше величество. Инквизиция признала её ведьмой и сожгла на костре у меня на глазах, когда я был ещё мальчишкой.

– Вот почему ты принял нашу веру?

– Сказать по правде, я не являюсь приверженцем ни Иисуса Христа ни Аллаха.

– Стало быть, ты просто безбожник? – воскликнул Мехмед.

Якопо посмотрел на него холодным взглядом и криво усмехнулся.

– Не совсем так, ваше величество. Просто мне не хочется поклоняться тем, которых придумали некие хитрые люди, дабы подчинить своей воле остальных.

Вульгарная трактовка двух мировых религий сильно смутила султана. Будучи человеком просвещённым, Мехмед сам иногда подвергал ревизионизму мусульманские догмы, но до такого откровенного богохульства дело не доходило. Тем не менее, он получал удовольствие, от общения с таким оригинальным собеседником и потому решил поменять эту щепетильную тему.

– Надеюсь, твои познания в медицине не ограничиваются знахарским искусством матери? – спросил Мехмед.

– Нет, конечно. Я много путешествовал, изучал бесценные труды Авиценны среди арабов и несколько лет прожил в Индии, переняв интересный опыт врачевания у индусов.

Последнее заинтересовало Мехмеда: он был наслышан об этой стране.

– Какие же познания ты приобрел?

– Лечебный процесс индийских знахарей в корне отличается от нашего. Там используется совсем иная идеология.

– Какая же? – заинтересовался султан. – Расскажи поподробней.

– Ну, во-первых, индусы считают, что любое заболевание – это проявление не столько физической, сколько духовной слабости, и потому в основу лечения положено восстановление душевного равновесия больного. Для избавления от недугов человек должен напрячь и сконцентрировать всю свою волю, используя при этом силы природы. Снадобья же рекомендуются применить лишь в крайнем случае, какой был, например, вчера.

– Это мудрый подход, – заметил Мехмед, опять вспомнив свой сон. – Как же они советуют задействовать эти силы?

– Индусские врачи, считают, что человек должен находиться в постоянном контакте с солнцем, луной, водной и воздушной стихиями. Когда же он утрачивает эту связь, его сразу одолевают болезни. Кроме того, они советуют ограничить потерю любой жидкости из тела, как красной, так и бесцветной, не исключая мочу и сперму, ибо считается, что с ними из человека уходит его жизнь.

– Ну, красная жидкость – понятно, а вот остальные… не вижу смысла. Ведь моча – это избыток человеческой влаги, ну а про сперму и говорить нечего.

– Индусы утверждают, что человек должен выпить воды столько, сколько необходимо для его нужд. Избыток жидкости – излишняя нагрузка на внутренности. Сперму же надо использовать только для зачатия потомства и не растрачивать бессмысленно в любовных утехах, ибо в ней хранится мужская мощь.

Мехмед увлечённо слушал новые для него медицинские толкования.

В это время в комнату со слащавой улыбкой на губах вошёл слуга.

– Что тебе надо? – с раздражением сказал Мехмед, нехотя прерывая интеллектуальную беседу.

– Прошу прощения, ваше величество, но только что я получил отличную новость и решил поскорее преподнести.

– Какую же радость соблаговолил послать нам Аллах? – сразу же оживился султан.

– Всевышний послал небесную кару на твоего заклятого врага – короля венгров Яноша Хуньяди.

– Какую? – воодушевился османский повелитель.

– Он умер от «чёрной смерти».

– Маш-Аллах! – воскликнул на радостях Мехмед, но потом внезапно сник.

Сон, который он увидел накануне, оказался вещим и уже стал сбываться. Аллах помог ему, и это не могло не радовать. Но, с другой стороны, мысли султана омрачало второе пророчество его отца, которому рано или поздно тоже было суждено сбыться. Находясь под счастливым впечатлением от услышанной вести, молодой султан стал прогонять от себя дурные мысли, связанные со смертью.

«Я ещё так молод и до того возраста так далеко, – подумал он беспечно, – теперь же надо всерьёз заняться новой столицей».

Мехмед опять перевёл своё внимание на Якопо.

– Я назначаю тебя своим придворным экимом, – сказал султан тоном, не терпящим возражений. – Следуй с нами в Стамбул.

Лекарь спокойно воспринял это неожиданное решение, и даже создалось впечатление, что будто он предвидел подобный исход.

– Слушаюсь, ваше величество, – ответил бывший венецианец.

Так началась карьера при османском дворе Якопо де Гаэте, которого скоро стали величать Якуб-паша.

Во время отсутствия султана все государственные дела, как обычно, возлагались на великого везиря Халала. Так было, когда царствовал отец Мехмеда Мурад, так и осталось теперь. В новой столице Халал стал насаждать османский порядок. Прибывающей в Стамбул турецкой знати он за хорошую мзду раздавал лучшие места в городе в результате чего Стамбул, чем далее, тем больше стал походить на обычную турецкую провинцию. Иностранные посольства пока не решались обосноваться в новой столице. Всем казалось, что османы пришли сюда ненадолго и город в скором будущем будет отвоёван обратно. Только предприимчивые венецианцы и генуэзцы, как ни в чём не бывало, продолжали своё торговое дело.

Как только Мехмед прибыл во дворец, он тут же собрал диван, на котором присутствовали великий везирь Халал, муфтий и лидер про-турецки настроенных византийцев Лука Нотара. Тот самый Лука, который на последнем совете императора Константина Драгаша пораженчески воскликнул, что предпочёл бы увидеть в городе турецкий тюрбан, нежели латинскую тиару. Судьбе было угодно, чтобы желание этого туркофила сбылось, и теперь он стал одним из приближённых Мехмеда.

– Меня волнует нынешнее состояние столицы, – начал султан. – После грабежей и погромов она очень медленно восстанавливается. Всюду видны следы былой разрухи и запустения. Прибывающие сюда для проживания турки не застраиваются, а коренное население не думает возвращаться обратно. Восстановление города я поручил великому везирю, однако он занят тем, что раздаёт направо налево хлебные должности своим доверенным лицам, что отнюдь не способствует созиданию столицы.

– Ваше величество, – стал оправдываться великий везирь, – я назначаю на ключевые посты людей из самых знатных османских родов. Это должно привлечь сюда для постоянного проживания многих турок из различных провинций нашего государства.

– Без обратного притока коренного населения мы не восстановим город. Османская знать привыкла повелевать и потреблять. С ними мы Стамбул не построим, ибо для них этот город чужд. Мне нужны люди, которые способствовали бы процветанию города. Мне нужны опытные архитекторы и строители, мастера и ювелиры, учёные и художники. Разве есть такие среди османской знати? Нет и никогда не было.

– Ваше величество, – начал Лука Нотара, – есть один верный способ вернуть население обратно.

– Говори какой?

– Первым делом, надо восстановить религиозные центры. Иными словами, учредить прежние константинопольские патриархаты. Чтобы православные имели свои соборы, армяне – свои церкви, а евреи – синагоги. Вот тогда прежние жители вернутся, а без них этот город никогда не будет процветать.

– Ты прав, Лука, – ответил Мехмед после некоторых раздумий. – Пожалуй, мы так и поступим.

– Ваше величество, – вмешался сильно обеспокоенный муфтий, – я считаю, что новая столица османов должна стать центром мусульманского мира, где не должно быть места для религии неверных.

– Ты считаешь ошибочным принятое мною решение? – сердито сказал Мехмед, грозно посмотрев на муфтия.

Молодой султан, который получил многостороннее космополитическое образование, никогда не был закостенелым поборником ислама. Наоборот, ещё подростком, воспитываемый персидским духовным наставником, он имел некоторые ревизионистские взгляды на мусульманское учение. Вольное теологическое толкование в своё время чуть было не лишило его трона, ибо очень болезненно воспринималось османской знатью, воспитанной в строгих религиозных традициях. До коронации у него имелись серьёзные разногласия по этому поводу с великим везирем Халалом.

Однако сейчас, после завоевания Константинополя, авторитет молодого султана в глазах его подданных и, особенно, янычар, сильно укрепился. Теперь Мехмед в своём государстве пользовался абсолютной властью, и любой человек, осмелившийся оспаривать его решение, рисковал лишиться головы.

Муфтий, сильно напуганный гневом султана, произнёс нерешительным тоном:

– Я хотел сказать, что православные никогда не вернутся в этот город, ибо вы превратили их главную святыню, собор Святой Софии, в мечеть, а лики святых на стенах велели закрасить в зелёный цвет.

– Ничего страшного. В городе много других уцелевших православных храмов, способных заменить Софийский собор.

На этот раз никто из собравшихся не смел возражать султану.

– Пиши мой указ, – велел Мехмед своему ншанджи и принялся диктовать. – Я, волею Аллаха, великий султан всех османов Мехмед Второй, повелеваю открыть в столице османского государства Стамбуле патриархаты греко-православной и армяно-григорианской церквей. Объявить столицу городом, открытым для вероисповедания католицизма и иудаизма. Отныне они не будут подвергаться преследованиям со стороны османского государства.

– Боюсь, ваше величество, как бы христиане своим рвением не поглотили бы нас самих, – с сомнением произнёс Халал.

– Поглотить османов, у которых в руках всегда будет карающий ятаган, невозможно, – отчеканил Мехмед.

Ншанджи записал указ и вопросительно посмотрел на султана.

– Заверь моей печатью, – приказал тот, и ншанджи поставил на бумаге оттиск с подписью султана.

(Вышеописанный указ Мехмеда Второго существует до сих пор в патриархии армяно-григорианской церкви современного Стамбула).

– Ваше величество, сегодня вы приняли воистину историческое решение, которое сделает Стамбул великим городом, – произнёс восхищённо Лука Нотара. – С завтрашнего дня православные христиане, чья вера отныне не подвергается гонениям, станут возвращаться на прежние места.

– Ты сильно преувеличиваешь, Лука, – возразил великий везирь. – Стамбул смог бы возродиться и без былого населения.

Халалу решение султана было не по душе. Оно означало, что Стамбул, объявленный свободным от религиозных преследований городом, начнёт заселяться без его ведома и согласия, а это противоречило интересам везиря, продававшего столицу своим землякам за хороший куш.

– Город, куда люди селятся за особую мзду, быстро превратится в большую деревню, – произнёс Нотара, призрачно намекая на взяточничество Халала.

Услышав это, Мехмед устремил свой гневный взор на великого везиря.

– Как посмел ты в моё отсутствие превратить новую столицу в свою вотчину, продавая его лизоблюдам?

– Ваше величество, Лука нагло лжёт, – в замешательстве выдавил Халал, почувствовав неладное.

– А это мы сейчас быстро проверим, – заявил султан решительным тоном. – Позвать сюда старшего давтарчи Стамбула.

Слуги бросились исполнять приказание и вскоре зашёл чиновник с большой книгой на руках.

– Огласи, кому великий везирь выделял участки городской земли?

Старший давтарчи открыл книгу и принялся зачитывать:

– Паше Хасану Селим-оглы из Амасии, аге Хаджи-Мураду из Амасии…

Чиновник продолжал читать список, состоящий из двадцати трёх фамилий: и все без исключения были земляками великого везиря, уроженцами османской провинции Амасии.

Мехмед слушал это, и в душе его закипал гнев против давнего соперника.

– Довольно. С сегодняшнего дня я отстраняю великого везиря от управления городом. Эпархом назначаю Луку Нотара. Теперь он будет заниматься вопросами заселения Стамбула, – решительно приказал султан.

– Ваше величество очень щедры к Луке, – сказал осторожно Халал, старательно скрывая свою досаду, – однако не стоит забывать, что он предал императора Константина в трудную для него минуту. А ведь, как сказано в Священной книге, единожды предавший способен совершить это вновь.

 

– Мне он служит достойно, – отрезал султан.

– Пускай докажет, что будет предан всю жизнь.

– Что ты имеешь в виду?

– У Луки есть сын, юноша лет пятнадцати. Говорят, очень красив собой. Пусть он отдаст его в услужение в качестве пажа.

При этих словах глаза Мехмеда заблестели. Молодой султан был одинаково неравнодушен, как женскому так и к мужскому полу, хотя в последнее время больше склонялся к нежным юношам. Гарем Мехмеда хоть и пополнялся прелестницами из различных стран, однако наряду с этим султан содержал во дворце большое количество пажей для гомосексуальных наслаждений.

– Красивый юноша? – переспросил восторженно султан, всё больше попадая под влияние коварного Халала. – Это правда Лука?

– Да, ваше величество, – ответил новоиспечённый губернатор с тревогой в голосе.

– Ты мне никогда не рассказывал про него, – с укором сказал султан.

– Вероятно, не было повода, – со слащавой улыбкой ответил за Луку Халал, почувствовав как Мехмед проглотил его наживку.

Расчёт хитрого везиря был прост. Он отлично знал, что Лука никогда не согласится отдать своего единственного сына в пажи к Мехмеду, зная, чем он будет с ним заниматься. Лука скорее лишиться жизни, чем подчиниться воле похотливого владыки. Это был коварный удар, который старый придворный интриган Халал нанёс Луке в отместку за то, что тот скомпрометировал его в глазах султана.

– Я хочу увидеть этого юношу, – сказал султан и отдал приказ евнухам. – Срочно доставьте его сюда.

Евнухи направились исполнять его волю. Через некоторое время сын Луки Нотары стоял перед восхищённым взглядом султана.

Это был юноша с нежным греческим профилем и вьющимися светлыми волосами, лицо которого ещё не тронула мужская щетина.

Мехмед зачарованно разглядывал чудесного парня.

– Как зовут тебя?– нежно спросил он его.

– Меня зовут Андроник, – ответил тот смущённо ещё не огрубевшим голосом, пугливо озираясь по сторонам.

– Андроник, с сегодняшнего дня ты будешь моим пажем, – довольным тоном произнёс Мехмед.

– Ваше величество, я хочу, чтобы мой сын стал военным, – проговорил Лука серьёзным тоном.

На его бледном от волнения лице была написана решимость, смешанная с отчаянием.

Мехмед недовольно посмотрел на Луку и произнёс резко:

– Ты забываешься. Слово «хочу» в этом дворце могу произносить только я.

– Он мой сын, ваше величество, – проговорил в отчаянии Лука. – Позвольте мне самому решить, какую службу ему нести.

– Я назначил тебя сегодня на высокую должность, а ты осмеливаешься мне перечить?             Султан произнёс эти слова, будто уговаривая строптивого грека, давая ему последнюю возможность опомниться. Однако Лука продолжил в том же непокорном духе:

– Ваше величество. Все мужчины в нашем роду посвящали себя военному делу. Позволь Андронику не нарушать эту славную традицию его предков, – с беспокойством в голосе произнёс он.

Ярость, клокотавшая в груди Мехмеда, начала прорываться наружу. Лицо его побагровело, глаза налились кровью.

– Как ты смеешь, жалкий грек, спорить со мной?! С посланником самого Аллаха, с покорителем и завоевателем Константинополя!

Все присутствовавшие, в том числе, и Халал, замерли от страха. В порыве гнева могли полететь и невинные головы.

– Повелеваю обезглавить всех мужчин дома Нотара. Дабы никто бы не смог более посвящать себя военному делу. Луку казнить последним, чтобы он увидел муки своего сына.

Лука, бледный как смерть, стоял с неживым лицом и не проронил ни слова, хотя всем казалось, что он будет молить султана о пощаде. Его сын, не понимавший по-турецки, в растерянности, беспомощно озирался по сторонам.

Чауши Мехмеда выволокли их во двор. Чуть погодя сюда спешно привели ещё двоих мужчин – зятя Луки и его дядю. Огромный Сулейман обнажил свой страшный меч и замахнулся первым на Андроника. Голова прекрасного юноши слетела на землю и подкатилась к ногам отца казнённого, оставляя за собой жуткий след крови. Та же участь постигла зятя и дядю.

Сулейман остановился, чтобы перевести дух. Затем он медленно подошёл к последней жертве. Лука стоял отрешённо и смотрел в пустоту. Мехмед жестом остановил Сулеймана и вплотную подошёл к греку. Он пристально стал всматриваться в его глаза, желая уловить хоть малейшее сожаление. Однако лицо Луки уже ничего не выражали. Он с нетерпением ждал, когда взмах меча палача положит конец этому ужасу.

Будто угадав его желание, Мехмед поднял руку и сказал с улыбкой изувера:

– Нет, Лука. Ты не умрёшь. Ты будешь жить, и жизнь превратится для тебя в сплошной кошмар. Каждую ночь тебе будет сниться окровавленная голова сына, который погиб из-за твоей непокорности.

Жестокость Мехмеда не знала предела. Ему хорошо были знакомы ночные страхи, и теперь он упивался тем, что Лука тоже будет страдать, однако во сто крат тяжелей, ибо такая жизнь была хуже смерти.

Султан повернулся и исчез в темноте дворца. За ним последовали и его приближённые.

Лука Нотара, обречённый на вечный кошмар, остался один. Он посмотрел на окровавленные трупы, упал на землю и с леденящим душу криком забился в судорогах. Однако, к счастью, его мучения продолжались недолго. Сердце, не выдержав боли, буквально разорвалось на части. Так погиб византиец, который был страстным сторонником всего турецкого.

После кровавой экзекуции, уже у себя в опочивальне, Мехмед почувствовал, как приступ ярости стал постепенно переходить в чувство панического страха. Опять огромная тяжесть начала наваливаться на его грудь, затрудняя дыхание.

– Якопо! – прокричал султан, задыхаясь.

Новый придворный эскулап тотчас явился с уже готовым зельем из опиума. Мехмед жадно выпил его и в изнеможении лёг на тахту. Тут только он вспомнил, что во время казни семейства Нотары отсутствовал Халал. Султан понял, что этот умудрённый опытом придворный попросту сбежал от его праведного гнева, ибо действительно был виноват.

– Арестовать Халала и бросить его в темницу, – приказал он.

Через минуту опиум полностью выключил его болезненное сознание, и Мехмед опять попал в лучезарный и радужный мир наркотического сна. Это было, увы, его единственным спасением. Жестокость, насилие и властолюбие, навсегда укоренившись в душе Мехмеда, превратили его в нелюдя. Борьба за власть стала делом его жизни, подавив всё человеческое.

Халала, который действительно сбежал из дворца, долго искали повсюду. Хитрый везирь умудрился укрыться не где-нибудь, а среди бродячих артистов. Здесь он случайно увидел дрессированную лисицу, привязанную к арбе. Халал подошёл к ней и грустно сказал:

– Всю свою жизнь я, подобно этому несчастному животному, провёл на привязи и только теперь я понял, что если Аллах даровал ум, то вовсе не стоит изворачиваться. Лучше просто быть свободным.

Сказав это, Халал перерезал верёвку и отпустил лису.

Вскоре стража нашла его, и, заковав в кандалы, отправила в тюрьму. Спустя некоторое время по приказу султана бывшего великого везиря обезглавили. Так Мехмед расправился со своим старым врагом, которого сперва использовал для упрочения власти, а затем, найдя удобный повод, ликвидировал.

Гибель Халала расчистила путь на османский небосклон звезде Якопо де Гаэте.

             В Е Л И К О Л Е П Н А Я       В Е Н Е Ц И Я

Не учащай входить в дом друга твоего,

чтобы он не наскучил тобою и не возненавидел тебя.

Библия (Притча, 25, 17).

Утренняя мгла постепенно рассеивалась, уступая место солнечному свету. Водная гладь всё чётче вырисовывалась, открывая неизгладимые морские просторы вплоть до самого горизонта.

Маяк у входа в венецианскую гавань, хоть и был невысоким, однако отлично справлялся с ролью ориентира и был великолепной смотровой площадкой. Служитель маяка старик Гаэтано, кряхтя, выбрался из нижнего помещения и стал внимательно всматриваться вдаль.

– Эй, Лука, – позвал старик своего внука.

– Лука! Куда ты запропастился, негодный мальчишка? – начал, было, сердиться Гаэтано и в это время заметил у двери какой-то предмет, завёрнутый в белую материю.

Рейтинг@Mail.ru