Маски дьявола

Рафаэль Тигрис
Маски дьявола

– Твоему хозяину уже ничто не поможет, а ты ещё молод и должен жить.

– Неужели так безнадёжно?

– «Чёрная смерть». Слыхал про это?

– Слыхал! – в ужасе ответил Аспурак.

– Скоро она здесь всех будет косить, – уверенно сказал лекарь и поспешил выйти.

В те времена чума была настоящей божьей карой. Очень заразная, с почти неизбежным смертельным исходом, она заносилась с торговыми караванами, следующими с Востока, в основном, из Индии. Распространяясь по средневековым городам Европы, где тогда господствовали антисанитарные условия, это зараза опустошала целые страны. Заболевшего сперва лихорадило, потом его кожа начинала чернеть (отсюда и название – «чёрная смерть») и после поражения лёгких он погибал в считанные дни. Не ведая ни о причинах заболевания, ни о превентивных мерах, тогдашняя медицина была бессильна бороться с чумой. Болезнь косила всех без разбора, не считаясь ни с происхождением, ни с размерами кошелька.

Аспурак направился, было, к выходу, но потом, передумав, вернулся в комнату больного. Дыхание Хуршуда с каждой минутой ослабевало, что предвещало его скорый конец. Юноша в нерешительности топтался на месте. Он вспомнил про пояс, которым обвязывался хозяин, когда отправлялся в долгое путешествие. В нём хранились золотые монеты. Подобные пояса часто использовали купцы, ибо такое хранилище было самым надёжным. Украсть золото могли, только лишив его хозяина жизни.

Аспурак несмело протянул руку к умирающему: боязнь заболеть чумой останавливала его. Наконец, стремление к наживе взяло верх над осторожностью, и он принялся лихорадочно расстёгивать одежду на агонирующем теле. Выхватив пояс хозяина он нацепил его на себя и тщательно прикрыл верхней одеждой. Затем, как ни в чём не бывало, снова вернулся в трактир.

– С кем из присутствующих общался твой хозяин? – спросил Якопо, увидев вновь Аспурака.

– Да с кем угодно, – ответил тот, – даже вон с той шлюхой, что сидит на коленях у Марко. Может, предупредим его?

Якопо посмотрел на бледную проститутку, которую Канелла похотливо поглаживал по спине. На лице лекаря появилась зловещая улыбка.

– Не стоит. Пусть развлекается, – цинично сказал он, – всё равно его уже ничто не спасёт. А ты бросай всё и беги из этого города.

– Куда? Если хозяин погибнет, я останусь совсем один.

Якопо внимательно присмотрелся к юноше. Тот стоял в полной растерянности. Лекарь долго сверлил его своим пронизывающим взглядом и, наконец, спросил:

– Это твой первый поход?

– Да, эким-ага.

– Через пустыню идти приходилось?

– Приходилось однажды.

– Покажи, в какой стороне Мекка.

Аспурак повертел головой и показал на Запад.

Якопо, не отводя с него взгляда, несколько призадумался.

– А ты, видать, смышлёный парень, – сказал он, довольный. – Слушай меня внимательно. Сделаешь, как велю, – может, и повезёт тебе в этой жизни.

– Я везучий, эким-ага, – воодушевился юноша. – Сделаю всё, как прикажешь…

Марко Канелла, обняв свою подружку, нетерпеливо повлёк её в покои. Он увидел стоящего одиноко Якопо и насмешливо произнёс:

– Ну что таращишься лекарь? Развлекайся, пока можешь. Жизнь ведь так коротка. Ну, чего стоишь? Видать индусы- монахи напрочь прирезали твоего петушка?

Марко разразился пошлым смехом, а Якопо продолжал равнодушно взирать на него.

– Ты прав, Марко, – ответил он леденящим душу тоном, – жизнь действительно очень коротка.

– Хозяин, – окликнул обиженно Микеле, – а как же мы?

– Позабавитесь после меня. Как говорят в народе, еда младшему, а удовольствия старшему, – справедливо рассудил купец.

Переход пустыни похож на странствие по морским волнам. Песчинки – что капли в океане, морские суда – верблюды. Всё тот же бескрайний простор: либо водной глади, либо выжженной пустыни. Но если в первом случае путник стремится достичь суши, то во втором, наоборот, пытается добраться до вожделенной воды. И только солнце неизменно властвует над путешественником, будь то морским или сухопутным.

Караван купца Марко Канеллы медленно шёл по Аравийской пустыне, держа путь в сторону Мекки. Весь товар качался на горбах верблюдов, погоняемых арабами-проводниками. Впереди на большом белом верблюде шёл старший погонщик. За ним остальные вместе с приказчиками. Замыкал шествие сам хозяин каравана, который постоянно держал свой товар в поле зрения. Опасаться ему было нечего. Никому и в голову бы не пришло стащить что-либо и скрыться, ибо тем самым он обрекал себя на медленную смерть.

Беспощадно солнце пустыни! От него здесь просто негде укрыться. Обычно днём караван не останавливался, ибо слезть с верблюда и ступить на раскалённый песок нет никакой возможности. Только ночью, когда солнце, наконец, скрывалось за песчаными холмами, путники делали привал.

В пустыне самым драгоценным считалась вода. Здесь её не могли заменить никакие богатства и сокровища. Она перевозилась в глубоких глиняных кувшинах, подвешенных на самых спокойных верблюдах. В кувшины добавляли листья особых растений, препятствующих протуханию воды. Распределялась влага очень строго и в минимальных количествах. Пить её больше чем надо не позволялось никому. Чтобы как-то уменьшить потребность в воде, приём пищи тоже был ограничен.

Вторым незаменимым условием для путешествия по пустыне является наличие верблюда. Неприхотливый в пище, безразличный к изнуряющей жаре и способный по нескольку дней обходиться без воды, это божье творение – самый надёжный караванный транспорт. Обычно перед походом верблюдов несколько дней интенсивно кормили и поили впрок и не подвергали физическим нагрузкам. От этого горбы затвердевали, и можно было отправляться в путь. В дороге за животными тщательно ухаживали погонщики, хорошо разбирающиеся в верблюжьих проблемах. Потеря хотя бы одного животного сильно сказывалось на темпах продвижения всего каравана. Если же среди верблюдов, не дай Бог, начинался мор, то и люди были обречены на мучительную смерть.

– Ну что, Гвидо? Тяжело, небось, с непривычки? – спросил Марко у приказчика.

Деревенскому парню, действительно, было трудно впервые преодолевать Аравийскую пустыню. Постоянная изнуряющая жара сильно угнетала его – уроженца прохладных альпийских предгорий. Вдобавок ко всему, у него началась лихорадка, и когда они к вечеру остановились на привал, то он вовсе занемог.

Марко стал его внимательно осматривать, однако, не выявив ничего странного, обратился к Якопо:

– Неужто, лихорадка? В пустыне ею не болеют.

– Всякое может быть, – многозначительно произнёс лекарь.

Ночь прошла тревожно. За юртой завывал песчаный ветер, грозя свалить временное убежище путников. Гвидо начал бредить и неустанно требовал пить. Воду ему подносили очень малыми порциями, которые едва увлажняли губы.

К утру буря унялась и первые солнечные лучи проникли в юрту. Марко подошёл к больному Гвидо и в ужасе разглядел его покрытое гнойниками почерневшее лицо.

– О, Мадонна, – воскликнул он в ужасе, – спаси и сохрани нас!

Венецианец как ошпаренный выскочил из юрты.

– Что случилось, хозяин? – спросил его встревожено Микеле.

– Мы все погибли! – воскликнул тот, – Гвидо болен чумой!

– Не может быть! – ужаснулся приказчик.

– Может, – отдёрнул холодно Якопо, который тоже видел больного. – Всех ждёт подобная участь.

– Как ты может так спокойно говорить об этом? – набросился на него Марко.

– От судьбы не уйдёшь, – ответил тот пророчески.

– Не уйдёшь? – сказал сердито купец. – Ты так считаешь, нехристь окаянный? А вот я тебе назло уйду. Вот увидишь, уйду. Ты сдохнешь, а мы все спасёмся.

Он достал медальон с изображением Святой Мадонны, поцеловал его и, встав на колени, начал самозабвенно молиться.

– Молись, молись своим святошам, – цинично произнёс лекарь. – Может, и спасут они твою грешную душу.

В течение последующих дней по очереди занемогли прочие члены каравана. В походе все они находились в тесном общении: пили воду из одного источника, питались из общего котла и спали под одной крышей. Не заразить друг друга они никак не могли, и потому шансов на спасение не было ни у кого. Чума, занесённая из далёкой Индии в арабский город Ормуз, поселившись в телах несчастных караванщиков, намерилась проделать свой смертоносный хадж в Мекку. Однако пустыня стала естественной преградой для проникновения туда этой страшной заразы. Путникам не суждено было достичь мусульманской святыни. Они были обречены на гибель.

Подобно шкиперу тонущего судна, последним уходил из жизни Марко. Он лежал на раскалённом песке и постоянно твердил в полузабытьи:

– Я не умру, нет. Марко ещё никому не удавалось свалить. Вот увидите, Марко ещё поплавает. Марко ещё поторгуется.

Якопо – единственный, кого не тронула чума – подошёл к нему и присел на корточки.

– Теперь ты убедился, как ничтожен человек? – с циничной ухмылкой сказал лекарь. – Он как червь земляной рождается на свет и как червь уходит в землю.

Марко узрел ненавистного Якопо, и его сознание ненадолго прояснилось.

– Прав был Гвидо, – с трудом прошептали губы умирающего. – Ты – нехристь, источник всех наших бед. Тебя даже чума не берёт. Нелюдем родился, нелюдем и помрёшь. Понял?

Это были последние слова венецианского купца. Губы его замерли и веки сомкнулись навеки.

Якопо презрительно сплюнул и огляделся. Люди, сражённые смертельной болезнью, бездыханно лежали под палящими лучами солнца. Вокруг них как ни в чём не бывало топтались целёхонькие верблюды. Людской мор был для них абсолютно безвреден.

Молодые приказчики Микеле и Гвидо, арабы-погонщики, – все они совсем недавно были живыми людьми с надеждами, чаяниями и переживаниями, а сейчас были обречены гнить в пустыне, в полной безвестности, вдали от своих родных и близких. Это было действительно похоже на какое-то проклятие.

Якопо с полным равнодушием смотрел на них. Его закостенелой душе были чужды любые переживания. В детстве он перенёс страшное потрясение и с тех пор, озлоблённый, стал равнодушен к чужому горю. Странствуя по свету, он, обладая недюжинным умом, обогатил свои познания в медицине, но оправиться от душевной травмы так и не смог. Желание отомстить за пережитый в детстве ужас переросло в жестокосердие и чёрствость, оставшиеся в нём навсегда. Таким сделала его жизнь.

 

Якопо подошёл к ещё тёплому телу Марко и расстегнул на нём одежду. Пояс купца обнажился, и лекарь нащупал зашитые в нём золотые монеты. Он достал их и принялся с ухмылкой разглядывать. Затем свернул пояс в клубок и принялся осторожно подкрадываться к молодой верблюдице. Та, почуяв неладное, предусмотрительно отбежала. Якопо ухватился за верёвку и вновь притянул животное к себе. Держась правой рукой за привязь, он попытался левой просунуть пояс с монетами между задними ногами, в половое отверстие верблюдицы. Ему это никак не удавалось: молодое животное успешно отбрыкивалось от подобного насилия. Наконец, убедившись в безнадежности своих попыток Якопо оставил её в покое. Он напряжённо стал вглядываться на Восток и, не увидев ничего, принялся устанавливать юрту. Это удалось с большим трудом, и когда наконец временное жилище было кое-как налажено, над пустыней сгустились сумерки. Якопо зажёг костёр и опять уставился на Восток, будто ожидая кого-то. Ночь почти минула, но лекарь и не думал ложиться. Он постоянно поддерживал пламя, сжигая содержимое мешков Марко.

За песчаными холмами показались первые проблески света, которые едва высветили силуэт одинокого путника. Он восседал на резвом верблюде, за которым бежали ещё трое. Привлечённые огнём костра, они быстро приближались. Это был Аспурак.

– Наконец ты прибыл, – тревожно сказал Якопо. – Боялся, что заплутаешь и не найдёшь меня.

Аспурак спешился с верблюда, в ужасе осмотрел мёртвые тела и сказал:

– Я, действительно, несколько раз терялся, но свежий помёт верблюдов вновь выводил меня на ваш след.

– А ты молодец, юноша. Довольно сообразительным оказался, – похвалил его лекарь.

– Одного не пойму, – сказал Аспурак, продолжая боязливо разглядывать усопших, – отчего Бог пощадил нас и «чёрная смерть» обошла стороной.

– В Индии мне довелось переболеть этой страшной болезнью, – ответил Якопо, – но то ли мне действительно повезло, то ли монахи-буддисты смогли меня выходить, но, как видишь, жив остался. Индусы считают, что вторично эта зараза человека не берёт. Думаю, они правы. Возможно, и ты когда-то переболел в лёгкой форме, и потому тебя тоже минула эта напасть. Но бережёного Бог бережёт, так что будь осторожен: не подходи близко к мертвецам и не пей воду из тех кувшинов. Кстати, ты привёз воду в достаточном количестве, как я тебе велел?

– Да, эким-ага, – ответил Аспурак и указал на большие кувшины с водой, висящие на его верблюдах, – они совсем полные.

– Отлично. Теперь давай помоги мне связать вон ту верблюдицу.

– Для чего?

– Просунем ей в матку этот свёрнутый пояс. Дорога предстоит долгая, и я не хочу, чтобы это резвое животное понесло от самцов.

Аспурак хотел, было, спросить, почему именно пояс: ведь обычно арабы-погонщики используют для этой цели круглый камень – но решил промолчать. Смышлёный юноша успел уразуметь, что этот странный лекарь не любит лишних вопросов.

Вдвоём им удалось повалить верблюдицу на землю и перевязать конечности. Затем Якопо, наконец, смог осуществить своё намерение.

– Откуда ты родом, юноша? – спросил лекарь, когда они закончили манипуляцию и развязали животное.

– Из Адрианополя. Оттуда до Стамбула рукой подать, – ответил тот.

– Кто твои родители?

– Я сын простого каменотёса. Мой отец, желая сделать меня купцом, отдал в услужение к Хуршуду.

– А арабскому где выучился?

– У матери. Она арабка.

– Где сейчас твои родители?

– Там же, в Адрианополе. Ждут – не дождутся меня.

– Что это за город?

– Старинный, основан ещё римлянами. Места вокруг живописные. Река красивая течёт, – с тоской в голосе произнёс юноша.

– Какой веры там люди?

– Самой разной. В основном поклонники Аллаха.

– И ты тоже?

– Нет, – возразил Аспурак, доставая нательный крестик, – у нас христианская семья.

– А где находится Мекка, тебя Хуршуд научил?

– Правильно, Хуршуд, – ответил Аспурак и взгрустнул, вспомнив своего прежнего хозяина.

– Ну вот, что юноша, – строго сказал Якопо, – если хочешь поступить ко мне в услужение, то у меня одно непременное условие.

– Хочу, эким-ага, очень. Что за условие? – воодушевлённо проговорил Аспурак.

– С сегодняшнего дня ты не веришь ни в Христа, ни в Аллаха, ни даже в чёрта.

Аспурак удивлённо посмотрел на лекаря.

– С сегодняшнего дня я твой Бог! Понял?

– Да мой господин, – ответил, уже смирившись, Аспурак.

– Ну, вот и отлично. Впрочем, крестик можешь оставить при себе. Я не возражаю.

Они принялись готовиться к путешествию.

– Не жалко оставлять всё это добро? – спросил Аспурак, с сожалением разглядывая товар Марко.

– В тебе заговорила купеческая жилка. Забудь про неё. Ведь ты уже не приказчик, а слуга и помощник лекаря. Этот товар принёс его прежнему владельцу погибель, и потом Марко имел привычку метить свои мешки. Арабы подумают, что мы его обокрали или, того хуже, убили. Зачем нам лишние проблемы на таможне? Поедем налегке. Надеюсь, на тебе нет ничего, что могло бы привлечь внимание людей, жадных до чужого добра? Я имею в виду золото и всякие драгоценности.

– На мне – нет, – с ухмылкой произнёс хитрый юноша.

Якопо пристально посмотрел на него. Тут только он обратил внимание, что Аспурак тоже сидит на молодой верблюдице.

– А ты не так прост, как кажешься, – медленно произнёс лекарь, догадавшись обо всём, – но хочу тебя предупредить. День, когда ты захочешь перехитрить меня, будет твоим последним.

Сказанное им прозвучало так зловеще, что у Аспурака мороз прошёлся по коже.

– Я умею быть преданным, хозяин, – произнёс новоиспечённый слуга уверенным тоном.

– Жизнь покажет, – ответил холодно Якопо. – А сейчас собери весь товар Марко в одну кучу и подожги его.

Аспурак, не задавая лишних вопросов, бросился выполнять поручение, и вскоре посередине пустыни поднялся огромный столб огня. Высушенные пряности хорошо горели, распространяя вокруг тёрпкий аромат. Огонь уничтожал всё то, что было бережно и с любовью собрано, обсушено и обработано в восточных странах и с такой надеждой, с предвкушением прибыли перевозилось купцами на Запад. Всё это Якопо в одночасье превратил в дым, который уносил с собой в небытие души погибших купцов. Скрестив руки на груди, Якопо стоял у костра и упивался своей властью. Властью живого над мёртвыми. Затаённая в глубине его озлобленной души жестокость навсегда сделала мстительным и бессердечным. Якопо смотрел на языки пламени, и в сознании снова и снова возникала страшная картина казни его матери. Глаза лекаря налились кровью, сознание поплыло…

Аспурак вовремя заметил помутившийся взгляд хозяина, его перекошенное от ужасных воспоминаний лицо. Он положил руку на плечо лекаря и произнёс:

– Пора ехать, хозяин.

Мягкое прикосновение и голос слуги вывели Якопо из состояния невменяемости. Оторвав, наконец, взгляд от завораживающей магии огня, он вскочил на горб верблюдицы и пустился в путь. Аспурак последовал за ним.

Ч У Ж И Е                         Г О Р О Д А

                                                                                                                                                       Гнев человека не творит правды Божей.

                                                                                                                                                       Библия(Иак, 1, 20)

Приближающийся топот копыт резко нарушил тишину ночи под стенами осаждённого Белграда. Быстро подскакав к главным воротам города, всадник спрыгнул с коня и с силой застучал. Стражники, давно наблюдавшие за ним с крепостной башни, сердито окликнули:

– Кого это занесло среди ночи? Отвечай, кто таков?

– У меня срочное послание для его величества. Открывайте скорее, – ответил всадник.

– От кого послание? Живо говори. Не то получишь стрелу в сердце.

– От князя Вацлава, – сказал путник, поглядывая на нацеленные в его сторону арбалеты.

Со скрипом отворилась калитка в воротах.

– Что за послание, показывай, – приказал начальник стражи, при скудном свете лампады всматриваясь в лицо гонца.

Гонец, худощавый юноша лет двадцати, въехал во внутреннее помещение крепостной охраны и стал отстёгивать от седла ношу, завёрнутую в грубую материю.

– Вот оно, – проговорил он, вручая охране поклажу.

– Что это? – спросил начальник стражи и приказал солдату с лампадой, – а ну, приблизь огонь.

Тот посветил. Увидев содержимое, вся стража от неожиданности резко отпрянула назад.

– Что, испугались, вояки? – засмеялся гонец неприятным голосом.

– Ну-ну. Ты не очень тут хорохорься, – сказал начальник стражи, выходя из неловкого положения. – Чья она?

– А вот это уже тебя не касается, – дерзко ответил посланник. – Вели открыть ворота.

– Пропускайте, – последовал приказ.

С грохотом опустился подъёмный мост и гонец, пройдя над внутренним рвом крепости, подошёл ко вторым воротам. Здесь его встретил ещё один караул, но не осмелился более задерживать и впустил прибывшего в город. Гонец, пройдя дозоры и два ряда толстых крепостных стен, в сопровождении охранника направился к резиденции его величества.

Осаждённый Белград мирно спал. В этот предрассветный час на улицах города было темно и пустынно.

У дверей резиденции дорогу гонцу преградила личная стража его величества.

– С чем пожаловал? – резко остановил его высокий широкоплечий мадьяр, схватившись за рукоятку короткого меча.

– Срочное послание от князя Вацлава, – в который раз за эту ночь произнёс гонец.

– Его величество велел не беспокоить до утра, – безразличным тоном отчеканил мадьяр-детина, давая ясно понять, что ничто на свете не сможет нарушить покой его господина.

– Донесение срочное. Я обязан его немедленно передать из рук в руки, – запротестовал гонец.

– Ничего, обождёшь. Сейчас его величество так крепко спит, что никакая сила не способна разбудить, – пояснил невозмутимо охранник, указывая на дверь комнаты, откуда доносился мощный храп.

Гонец запустил руку в поклажу и достал оттуда отрубленную человеческую голову.

– Если ты сейчас же не разбудишь его величество, то, клянусь Богом, твоя голова окажется рядом с этой, – процедил гонец, тыча в охранника своей страшной ношей.

– Ладно, ты, не очень. Видали мы таких, – засуетился тот и, схватив голову за волосы, направился в спальню его величества.

Гроза османов, король венгров Янош Хуньяди крепко спал в окружении двух прелестниц. Минул ещё один напряжённый день осады Белграда войсками турецкого султана Мехмеда Второго.

После взятия столицы Византии Мехмед вместе с пятидесятитысячным войском, ядром которого были отборные янычарские полки, осадил тогда ещё венгерский город Белград. Установив свой шатёр на правом берегу Дуная, султан турок приказал усиленно бомбить западные стены. Он велел турецкому флоту перекрыть снабжение города, которое поступало по реке. Опьянённый успехом после взятия Константинополя, молодой султан турок считал себя непобедимым, полагая, что уже никакая на свете твердыня не сможет устоять перед ним. Однако он глубоко заблуждался.

Хуньяди подплыл снизу по течению реки на маневренных судах и за несколько часов смог разогнать турецкий флот. Спасающихся бегством на берегу поджидала венгерская кавалерия, которая добивала врага. Белград был деблокирован со стороны реки. Поддержка венгерского полководца подбодрила обороняющихся и подняла их боевой дух. Хуньяди грамотно организовал оборону города, защитниками которого была не только его армия, но и народное ополчение. Кроме того, в город по реке постоянно прибывали рыцари из христианских стран.

После разгрома на реке Мехмеду ничего не оставалось, как идти на изнуряющие штурмы высоких крепостных стен города. После каждого такого приступа его армия несла многочисленные потери. Дух завоевателей Константинополя с каждым днём падал, и среди янычар уже начинало зарождаться недовольство. Месячная осада города никак не ослабила его обороноспособность. Ни мощная артиллерия турок, состоявшая из трёхсот пушек, ни яростные атаки янычар не смогли сломить осаждённых.

Мехмед всё это хорошо чувствовал. Он приказал отрубить головы двум командирам, отказавшимся вести свои полки на смертоносные стены. Это ещё больше усилило недовольство в войске. В таких условиях предпринимать генеральный штурм было бессмысленно, и Мехмед уже подумывал снять осаду и возвратиться в Стамбул, но тщеславие непобедимого султана не позволяло ему сделать этого…

 

Охранник резко открыл дверь и, держа высоко ужасный трофей, громко произнёс:

– Ваше величество, князь Вацлав прислал вам вот это.

Даже зычный голос охранника не смог разбудить уставшего полководца: он продолжал невозмутимо храпеть. Однако его обе прелестницы проснулись и, увидев отрезанную голову, принялись орать в истерике. Истошные женские крики, наконец, смогли разбудить венгерского лидера. Он открыл глаза и, увидев страшное послание, произнёс сонным голосом:

– Только ты, Милан, способен разбудить человека таким варварским способом. Кто доставил сюда это?

– Один молодой гонец.

– Немедленно впусти.

Тем временем его подружки, прихватив одежду, быстро исчезли, оставив своего кумира одного. Тот встал с постели и принялся медленно одеваться. Затем, выпрямившись во весь рост, вышел из спальни. Для своего зрелого возраста Хуньяди обладал статной фигурой. Длинные прямые волосы с проседью на висках свисали до самых плеч. Крутой нос с горбинкой и пышные венгерские усы придавали ему бравый вид. В его взгляде светилась уверенность и бесстрашие человека, который не привык проигрывать.

– Как зовут тебя? – спросил Хуньяди вошедшего гонца, устраиваясь в роскошном кресле.

– Шандор, ваше величество, – ответил тот.

– Я так понимаю, это голова Явуз-паши? Иначе князь Вацлав не посылал бы тебя сюда так поспешно среди ночи.

– Вы совершенно правы, ваше величество. Вчера утром князь Вацлав внезапно напал на отряд Явуз-паши, который спешил на подмогу Мехмеду. Уже после полудня нам удалось полностью разгромить турок и захватить их командира в плен.

При этой доброй вести у короля венгров заблестели глаза. Он перевёл взгляд на голову турецкого военачальника и сказал назидательно:

– Шёл за нашими головами, а потерял свою. Этот недоносок Мехмед возомнил, что если греки сдали Константинополь, то значит и с нами ему будет легко разделаться. Вот уж не думал, что споткнётся о шершавый мадьярский камень. Где сейчас князь Вацлав?

– Он находится на подступах к Белграду, и велел мне передать, что на рассвете с ходу атакует войско турок, – ответил гонец.

– Отличная идея! – вскочил со своего кресла Янош. – Мы выступим одновременно и возьмём Мехмеда в клещи. Эй, Милан! Где ты там?

– Я здесь, ваше величество, – отозвался охранник из-за двери.

– Срочно буди командиров. Скоро рассвет. Нам надо подготовиться к атаке. Позови монаха Юлиана, надо приготовить огневые валы.

Пока Хуньяди отдавал распоряжения, гонец стоял в сторонке и спокойно наблюдал за деятельностью короля. Наконец, очередь дошла и до него.

– Сколько тебе лет Шандор?

– Восемнадцать, ваше величество.

– Не боязно ли тебе с такой ношей скакать среди ночи?

– Нет, ваше величество, не боязно. Это я перерезал ему горло, – ответил гонец хладнокровно.

– Откуда такая ожесточённость в твоём возрасте? – удивился король.

– Турки отняли у меня всё: родителей, дом, любимую девушку. Мстить им стало целью моей жизни.

Король венгров подошёл к юноше и сочувственно положил руку ему на плечо.

– Ты храбрый парень, Шандор, но чувство мести чересчур ожесточило тебя. А ведь в нашем Писании сказано – прощайте и прощены будете, ибо какою мерою мерите, такою же отмерится и вам.

– Простить мучителям моих родителей? Никогда! Я задался целью собственноручно прикончить султана османов, – промолвил невозмутимо юноша.

Услышав об этом, король воскликнул:

– Боюсь, тебе это не удастся. Мехмеда бдительно охраняют.

– И, тем не менее, я попытаюсь. Если не на поле боя, то при любом удобном случае, – ответил решительно Шандор.

Королю стало жаль этого храброго, но безрассудного юношу.

– Оставь эту затею, парень. Ты только погубишь себя. Смерть Мехмеда не остановит турок, а вот потеряв тебя, мы лишимся храброго мадьярского воина. Мне как королю отнюдь не безразлична твоя судьба.

– Разрешите удалиться, ваше величество, – только и смог сказать Шандор.

– Ступай с Богом, – повелел Хуньяди.

В это июльское утро солнечный диск медленно вставал над Дунаем. Мехмед-Фатих провёл ещё одну беспокойную ночь. Он проснулся и, выйдя из шатра, посмотрел на мрачные чёрные башни Белграда. Город, куда он рассчитывал войти в течение двух недель, костью встал поперёк горла. Его войско, грабившее несколько лет тому назад богатейший город планеты – Константинополь, теперь в нерешительности топталось перед этой твердыней. Мехмеду припомнились слова его покойного отца, султана Мурада, сказанные ещё при осаде Круи. Он говорил, что крепость, где все сильны телом и едины духом, не сможет покорить никакая армия мира. Именно таковой оказался осаждённый Белград.

Мехмед с нетерпением ждал подхода Явуза-паши, который шёл к ним на подмогу. Он стал всматриваться в проясняющуюся линию горизонта. Вдруг ему показалось, что видит движение людских масс. Боясь ошибиться, он вновь и вновь всматривался вдаль. Вскоре стали ясно различаться фигуры приближающихся всадников. Мехмед радостно воспрянул и восторженно прокричал:

– Явуз-паша! К нам идёт войско Явуза-паши!

Командиры янычарских рот тоже стали напряжённо смотреть. К этому времени солнечного света прибавилось, и приближающееся войско стало чётче различаться. Однако вместо лёгких турецких всадников с тюрбанами на головах, вырисовывались рыцари, облачённые в стальные латы.

– Ваше величество, это не войско Явуза-паши, – забеспокоился один из турецких командиров.

– Как это не Явуз? Ты что ослеп?– гневно прокричал на него Мехмед, который, к своей великой досаде, тоже увидел блеск доспехов христианских рыцарей.

Вражеское войско стремительно приближалось, и туркам ничего не оставалось, как быстро подготовиться к предстоящей схватке с внезапно подошедшим противником.

Тем временем с грохотом открылись главные ворота Белграда. Огромная фигура Яноша Хуньяди во главе армии венгров грозно двинулась в сторону турецкого лагеря. Мадьяры с леденящими душу возгласами и улюлюканием размахивая своими тяжёлыми мечами, на рослых конях мчались изо всех сил.

Один из всадников авангарда швырнул в сторону османов копьё на которое была нанизана человеческая голова. Она подкатилось настолько близко, что все, в том числе и султан, с ужасом узнали её. Это была голова Явуза-паши. Мехмед повернулся к янычарам и гневно прокричал:

– Король венгров жестоко пожалеет об этом. Я лично посажу его на кол.

И хотя сказал он это с абсолютной уверенностью, однако боевой дух османов уже подорвался. Было маловероятно, что они, зажатые между двумя надвигающимися христианскими армиями, выйдут победителями. В отборных янычарских полках началось явное замешательство. Турки стали пятиться, не решаясь принимать бой с обеих флангов, несмотря на то, что численно превосходили противника.

Первым делом крестоносцы подвергли нападению позиции осадной артиллерии, захватив орудия противника. После чего, атакуя с возвышенности, мадьяры подожгли валы из пропитанного серой хвороста и пустили под откос на противника. Огромные огненные валы помчались на османов, превращая в живой факел любого, кто оказывался на пути. Турки в панике бежали, многие заживо сгорели, образовав кучи обуглившихся тел. Командир янычар Хасан-ага, желая воодушевить своих воинов, лично бросился в бой, однако тотчас был окружён и зарублен мадьярами прямо на глазах своего султана. Не выдержав напора крестоносцев, турки повернулись и побежали.

Мехмед, увидев убегающих янычар, достал свою саблю и начал кричать на войско, чтобы остановилось. Его крики никто не слышал, и даже когда он начал рубить своих же воинов, в ярости нанося смертельные удары, паника была настолько сильна, что его будто никто не замечал.

Войско Хуньяди вместе с армией князя Вацлава догнали убегавших турок, и началась беспощадная рубка, плохо защищающегося противника.

Стрела мадьярского лучника едва не попала в турецкого султана. Его чауши, поняв, что повелитель подвергается смертельной опасности, подхватили Мехмеда с обеих сторон и спешно увезли прочь.

Властелин Османской империи, покоривший недавно Константинополь, с позором бежал из-под стен Белграда. Король венгров Янош Хуньяди в который раз остался непобеждённым.

Мехмед возвращался в свою новую столицу, предварительно выслав вперёд гонцов, чтобы предупредить о своём скором возвращении. В сопровождении личных чаушей на великолепном арабском скакуне он скакал впереди. Вслед за ним двигалось его окружение: командиры полков и придворная свита.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13 
Рейтинг@Mail.ru