Litres Baner
Кровь ворона

Александр Прозоров
Кровь ворона

– А назад ты поедешь, мил человек? – одновременно с ними спрашивал Сбыслав. – Может, гостинец передашь?

Отчуждение пропало, будто и не бывало никогда. Чернавчане обступили гостя, оживленно расспрашивая его про каких-то родственников и знакомцев, что-то рассказывали, вспоминали. Ответить сразу всем ведун не мог – но мужики вели себя так, словно он с каждым разговаривает, и каждого слушает, понимает. Между тем, едва напряжение спало, Олег снова почувствовал озноб и думал сейчас только об одном: о жарко натопленной парилке с широким полком. Нынешняя сумасшедшая спешка даром не прошла – после бессонной-то ночи, да в мокрой одежде, да потом еще несколько часов по колено в воде, и всё на голодный желудок… Тут уже просто горячим сбитнем не обойдешься. Прогреваться надобно на совесть, снаружи и изнутри.

– Извини, зря побеспокоили, Радша. Свой он оказался, с Суравы заявился…

Во двор, прихрамывая, вошел сгорбленный старик с совершенно голой головой – даже бровей и ресниц не росло. Левой рукой он опирался на посох, на верхушке которого болтался небольшой березовый туесок, пальцы правой постукивали камушками, собранными на тонкий ремешок подобно четкам. Облачен он был в толстую шерстяную накидку крупной вязки. Будь она надета на голое тело – ее можно было бы назвать власяницей, но на горле и в рукавах у Радши поблескивал тонкий шелк дорогой исподней рубахи.

– Зря, не зря, – склонив голову набок, пробормотал старик, – однако же сторожка не повредит… Откель бредешь, чего ищешь, мил человек?

– Олегом меня мать нарекла. Из Новгорода я, Радша, – потер тряпицу на запястье ведун. Примотанный к коже серебряный крест стремительно нагревался, показывая скрытую в старике немалую магическую силу. Похоже, мужики позвали взглянуть на странного гостя местного волхва. – Мир захотел посмотреть, себя показать. Вот и скитаюсь по свету. Где помочь кому надобно, помогаю. Где мне тяжело приходится – серебром за добро плачу.

– Не боишься серебро-то в руки брать? – крякнул волхв.

– Да вы что, за нежить болотную меня принимаете? – не выдержал Олег, дотянулся до косухи, дернул из кармана серебряный кистень, вытянул руку, сжимая его в кулаке: – А это тебе как?

– Сам вижу, не нежить, – спокойно ответил Радша и провел ладонью над туеском. Из множества щелей повалил сизый дым. Старик вытянул посох, окуривая гостя со всех сторон.

– Что у тебя там за отрава… – закашлялся Олег.

– Токмо полынь, да можжевельник, да слово Велесово, – покачал головой старик. – Не терпят их духи подлые да твари, Чернобогом придуманные. Вижу, заловил ты, мил человек, марьянок водяных, что в грудь забираются да душат смертного кого до муки, а кого и до смерти… Али еще какая ломота к тебе прицепилася.

Волхв отступил, дунул на туесок, и дымление тут же остановилось.

– Нельзя тебе, гость наш, с людьми ныне в одном доме жить. Марьянки, твари подлые, с человека на человека быстро бегают. Севар, твой двор?

– Мой, Радша, – выступил вперед один из мужиков. Как раз тот, что входил за Премыслом, в рубахе с мокрыми рукавами и короткой всклокоченной бородой.

– Баню свою истопи, в нее гостя покамест поселишь. Пока марьянок не изведем, со двора не выпускай. Завтра приду, посмотрю, каков будет.

– Так ведь вечер скоро, волхв!

– Сам вижу. Свечу жировую принесу отговоренную. Не сунется нынче нежить в баню, не боись.

– И-эх, – крякнул мужик и двинулся к дому. Хозяйка побежала следом, что-то тихо приговаривая.

Прочие деревенские наоборот, подступили ближе, с видимым изумлением рассматривая подвешенный на стальной тросик двухсотграммовый серебряный груз с множеством острых граней.

– Никак, всю казну свою в кистень перелил? – поинтересовался Премысл.

– Жизнь дороже… – отвернув голову, опять закашлялся ведун. – Коли нечисть на пути встретится, так саблей от нее особо не отмахнешься. А вот кистень из священного металла в самый раз приходится. Зачастую лишь покажешь – болотник али водяной враз в омут свой прячутся.

– И часто встречался? – поинтересовались из толпы.

– Приходилось, – кивнул Середин и, пользуясь случаем, перешел к рекламе: – Я ведь, большей частью, тем на жизнь и промышляю. Где рохлю из дома сведу, где волкодлака в лесу поймаю, где мавку или криксу изведу. Глядишь, селяне и на стол накроют, и в дорогу припасов соберут, а где и серебра отсыплют, коли тварь опасной окажется.

– То-то тебя самого марьянки оседлали, – презрительно хмыкнул кто-то из мужиков и стал пробираться к воротам. – А ведь туда же, ведуном прикидывается. И ведь имя какое выбрал – Олегом назвался! Видать, под Олега-ведуна прикидывается. Кистенем серебряным хвалится. Тьфу!

Еще несколько человек двинулись за ним.

– Знатно, знатно, – покачал головой Сбыслав. – И в лоб дать сподручно, и казна на черный день всегда под рукой. Ну, ты это, ломоту свою гони. А коли назад в Сураву сберешься, меня кликни. Кузница моя у Мокрого угла, всякий покажет.

– Ты прости, что за человека зараз не признали, – запахнув зипун, чуть поклонился Премысл. – Сам видишь, половодье кругом. Зело чудно, коли по воде путник на телегах является.

– Так в том и дело! – попытался оправдаться ведун. – Почти сутки ноги в холодной воде, вот и простыл…

Он опять закашлялся.

– Ты не боись, волхв у нас мудрый. И от нежити оборонит, и с ломотой любой справится. – Бородач тоже направился к воротам, увлекая за собой прочих деревенских.

Поняв, что для здешних обитателей он опозорен окончательно и бесповоротно, и никаких заказов и просьб к нему не будет, Олег пожал плечами:

– Вот и думай. То ли гордиться, что имя мое в каждой захудалой деревушке известно, то ли обижаться, что признавать ведуном не хотят… – Он отвернулся к телеге и туго затянул узел сумки. Если хозяева баню обещают, то там и отогреется, можно и без меховых штанов немного потерпеть.

– Ушли наконец… – На дворе опять показался хозяин в покрытой черными пятнами рубахе, опоясанной широким, в полторы ладони, ремнем, с разлохмаченными, как и борода, каштановыми кудрями. Он закрыл ворота, повернулся к гостю: – Тебя, сказывал, Олегом кличут?

– Есть такое дело, – кивнул Середин.

– Баба моя молвила, ты серебро новгородское за постой сулил?

– Чешую[1] обещал, – на всякий случай уточнил ведун.

– Мы так помыслили… – Хозяин пожевал губами. – По монете за день с тебя попросим.

– За три, – покачал головой Олег. – С едой, дровами, баней и постелью.

Монета в день – это было слишком много. На торгу осенью за три монеты возок огурцов купить можно. А по весне – по бочке квашеной капусты за деньгу.

– Кони еще у тебя. И ломоту изгонять волхв придет. А ну, в доме останется?

– Ладно, – смирился Середин. – По монете в два дня. Только как с простудой справлюсь, в дом меня примешь! Еще мне не хватает, чтобы банники ночью запарили. Волхв-волхвом, а поберечься стоит.

– Баня топится ужо, – ответил Севар. – Ну, коли сговорились, задаток клади. За пять ден, не менее. А то, может статься, и нет у тебя серебра вовсе.

Олег презрительно хмыкнул, перебросив с руки на руку тяжелый кистень, полез опять развязывать сумку:

– Три монеты дам. За шесть дней. Не перекусывать же одну пополам?

– Тюки свои под навес перебрось, – повеселел мужик, пряча серебро за пояс. – Бо дождь случиться может. Да и роса, что ни ночь, обильная выпадает. Кабы не отсырели. Пойду дров в печь подкину. К сумеркам проветрю, да можешь укладываться, коли Радша свечу принесет. Устал, небось, за день?

– Дорога – она не спрашивает, – мрачно ответил ведун, вешая сумку на плечо. – Устал ты, нет – ей без разницы. Гонит, и всё.

Тюки с запасной одеждой, дорожными припасами, посудой и кузнечным инструментом он сложил под навес, а вот оружие и чересседельную сумку с деньгами отнес в баню, кинул на пол и, закашлявшись, поскорее выскочил наружу. Банька топилась вовсю – из широкого продыха над дверью валил сизый дым.

Середин проверил коней – подбросил сена, наполнил бадейку доверху. Поговорил с гнедой, ткнувшейся мордой в плечо, отер ее и чалого шкуры пучком сухой травы, подобранной возле крыльца.

Потихоньку вечерело. Сразу стало заметно, что зима, в общем-то, отступила совсем недавно: холодок стал пробираться под налатник и рубаху, изо рта вырывались клубы пара. Олег – чего уже давно не случалось – застучал зубами, опять закашлялся, плюнул на всё и пошел в баню.

В очаге под медным котлом еще горела краснотой россыпь углей, но дыма от них почти не было, и ведун решительно закрыл доской продых над дверью, развернул медвежью шкуру, расстелил на нижней полке, сел было сверху – и тут же с руганью вскочил:

– Мокрая, зар-раза!

Он вздохнул, перекинул шкуру выше, чтобы сохла, разделся и разложил сверху остальную свою одежду – тоже ведь влажная. Несмотря па раскаленную печь, голому в бане ему показалось зябко. Олег достал и натянул на ноги меховые штаны, на плечи накинул налатник. Простер руки над очагом.

– Никак, мерзнешь?

От неожиданности ведун чуть не подпрыгнул, как потревоженная кошка, резко развернулся, облегченно перевел дух:

– Это ты, волхв?

– Не пугайся, коли так пронимает. – Старик поставил на печь небольшой оловянный котелок. – Места здешние таковы, всякая нежить во три-десять раз сильнее, духи в сорок раз вреднее.

– С чего это?.. – собрался было расспросить ведун, но его опять задушил кашель.

– Наверх тебе надобно, в самый жар, – покачал головой волхв. – Марьянки жара не любят, убегают. И пара горячего не любят. Потерпи, пугнем их маленько.

 

– Дым наверху, – поморщился Олег. – Першит.

– Тебя першит, их прочь гонит…

Радша достал из рукава толстую бурую свечу, поднес к углям, запалил, повернулся к двери, дунул. Свеча погасла, но длинный тонкий дымок потянулся в угол. Волхв зажег ее снова, потушил в сторону противоположной стены, опять зажег… Только в пятый раз запалив огонек, поставил свечу на пол:

– Гляди, не опрокинь. Пока огонек тлеет, нежити сюда входа нет. И не поднимай. Задохнется в пару свеча.

– Я сильно париться не собираюсь, – ответил Середин. – Мне бы выспаться с дороги.

– Успеешь еще бока отлежать. – Волхв кинул в котелок один из камушков, что были в очаге, плеснул из большого котла воды. Послышалось шипение, вверх поднялся столб пара. – Ты, мил человек, давай налатник свой на голову накинь, да над репой пареной жаром подыши. Духи лихоманок всяких страсть этого не любят. Может статься, и убегут. Ворожить ныне не с руки. Тяжко ночью супротив Чернобога колдовать, его время.

Вздохнув, Олег склонился над обжигающим лицо и легкие котелком. Тут же вспомнилась мама, что в детстве точно так же выгоняла из него простуду. Вот так, бегут века. То лихоманки, духи и марьянки человека донимают, то чахотка, то ОРЗ. А гонят их все одинаково: горячим паром, да накинув полотенце на голову.

– Как остынет, на камни воды плесни, да наверх забирайся, на шкуру свою, – прозвучал совсем рядом совет волхва. – А я поутру приду проведать.

Кашель ведуна действительно отпустил. Посидев под налатником минут пять, Олег выбрался, выплеснул воду из котелка на камни, достал сладкую распаренную репу, запустил в нее зубы и полез на верхний полок. Шкура, конечно, мокрая – но уже горячая, не хуже репы. Печь раскалена, что кузнечный горн. Так что замерзнуть ему до утра не грозит. Хоть и не княжеские палаты, а жить можно…

Заснул Середин чуть ли не мгновенно – сказался тяжелый долгий день. Но вместо отдыха он ухнулся в какую-то кроваво-красную кашу, в которой, как в бочке с вязким медом, бился до самого рассвета и пробуждение воспринял как радость. Но не надолго: при первом же движении голову пронзила резкая боль, глаза почти не открывались – похоже, опухли; грудь словно стянуло раскаленным обручем, а руки и ноги – залило неподъемным свинцом.

– Электрическая сила… – простонал ведун, пытаясь подняться, но после короткой борьбы с собственным телом решил взять передышку и немного полежать. Всё едино половодье, спешить некуда. Можно и отдохнуть.

Олег прикрыл глаза и снова заснул. А скорее – впал в беспамятство, потому как совершенно не замечал происходящего вокруг, пока не закашлялся от едкого дыма, заползающего в легкие. Он дернулся, пытаясь сесть, но бессильно свалился обратно на шкуру, захрипел.

– Ништо, ништо, – узнал он голос волхва. – Терпи, мил человек. Что тебе противно, то марьянке гибель. Молодец, Даромила, вовремя меня покликала. Мало совсем, и сожрала бы лихоманка гостя. Зело крепко прихватило. А ныне ступай, дай с нежитью болотной словом перемолвиться…

Олег услышал, как хлопнула входная дверь, после чего Радша приблизился, и голос его прозвучал совсем рядом с Серединым:

– Сказывали, похвалялся ты, мил человек, что с нежитью всякой управиться способен? Как же ж тоды мелкую пакость водяную в грудь свою пустил? Эх, колдуны бродячие. Много гонору у вас, да мало с вас пользы… От как исцелю, все твои штуки чародейские в уплату заберу, дабы разума боле никому не туманил.

Ведун ощутил холодное прикосновение к груди, которое почти сразу перешло в резкое жжение. В висках упруго запульсировали жилы, из легких вырвался тяжелый, словно предсмертный, хрип.

– Ли, добруха, кумоха, тетушка, гостьица, – услышал распевные слова волхва. – Пойдем со мной на чисто солнышко, за широкий стол. Молочка тебе налью, кашкой тебя покормлю. Будешь сытая, станешь веселая. Погуляти захочешь, в чистом поле цветов собрать, в речке широкой на себя посмотреть. А я тебя привечать стану, угощать стану, дом тебе большой поставлю, будешь в нем в холодке жить, воду-пиво пить, по мягким мхам кататься, над ряскою стлаться …

Голос удалялся и удалялся, пока не прозвучал откуда-то из-за препятствия. Хлопнула дверь – и впервые вместо удушливого дыма и озноба Олег ощутил приятный дымок и пышущий от печи жар. Даже отек с глаз вроде бы спал, и он смог осмотреть помещение не через щелочку между веками, а просто раскрытыми глазами.

Разумеется, за ночь в бане не изменилось ничего: три полка на разной высоте, пара лавок вдоль стен, три шайки на полу, большой медный котел с водой над полыхающим очагом. Сизый дым, поднимаясь вверх, стлался под потолком и неторопливо выползал в продых над дверью.

Створка приоткрылась, пропуская внутрь ту самую остроносую девицу, что вчера выносила ему из дома ведро с водой. Она присела перед очагом, поворошила палочкой угли, подбросила с пола еще несколько поленьев.

– Это ты, что ли, Даромила? – с легкой хрипотцой поинтересовался ведун. – Ты волхва позвала?

– Радша лихоманку твою со двора к реке уманил, – ответила та. – Ныне тебе легче станет.

– Спасибо тебе, красавица, – прикрыл глаза Середин.

– Меня батюшка с кашей к тебе послал. Сказывал печь затопить, коли остыла, – выпрямилась девушка. – Я и увидела, как ты в беспамятстве мечешься.

– Спасибо, – повторил Олег. – А где каша, кстати?

– Остыла, небось, уже… – Даромила подошла ближе, наклонилась и подняла откуда-то глубокую деревянную миску, до краев полную коричневатых крупинок ячки. Там же лежали и три ровных кубика мяса с тонкими прожилками.

– Ничего, – приободрился ведун, пытаясь сесть. – Лучше холодная каша, чем горячий голод.

– Дай помогу… – наклонилась вперед девушка. Они едва не столкнулись лбами, но Даромила резко отвернулась, и Олег получил по щеке шлепок толстой тяжелой косой. И вдруг подумал, что для двадцати лет, на которые выглядела помощница, она уж слишком засиделась в девках. Старая дева уже, можно сказать. Обычно замуж на Руси лет этак в пятнадцать, шестнадцать, ну, в семнадцать выдают. Редко когда позднее.

– Благодарю, красавица. Что бы я без тебя делал? – От перемещения в вертикальное положение у Середина закружилась голова, и он понял, что встать пока не сможет. По крайней мере, в ближайшие пару часов, пока хорошенько не подкрепится и окончательно, не придет в себя.

– Слушай, милая. Сделай доброе дело, принеси ложку. Она на поясе. Вон, поверх сумок у печи лежит.[2]

Даромила кивнула, сходила к печи, расстегнула чехольчик, достала главный инструмент всякого русского человека:

– Ух ты! С самоцветами! Дорогая, наверное?

– Уж какая есть. – Олег принял от нее ложку, тут же подцепил и перекинул в рот все три мясных кусочка, прожевал, потом принялся торопливо черпать чуть теплую кашу.

– А правду сказывали, что у тебя кистень серебряный?

– Какой есть, – лаконично повторил занятый трапезой Середин.

– Тоже, небось, немалых денег стоит… А может, ты и не путник вовсе? Может, боярин переодетый, что от княжьего гнева прячется?

Олег промолчал, а девица, увлеченная неожиданным «прозрением», заметалась по бане:

– Отчего же переодетый? Рубахи у тебя шелковые, штанов разных целый мешок, сапоги дорогие, оружие странное с рукоятью из самоцветов…

– Какой боярин?! – поспешил вмешаться в ее мыслительный процесс Олег, сообразив, что рискует стать героем вовсе невероятных слухов. – Какой боярин! Ты телеги мои у забора видела? Это добыча ратная. Думаю, до Рязани доберусь, за две-три гривны продам. Обычный воин я, саблей себе прибыток зарабатываю. Дома и семьи у меня нет, так что доход весь на себя трачу.

– Целых три гривны? – изумилась Даромила. – За един поход?

– Не за один поход, а за целый год доход у меня такой получился, – на всякий случай предупредил Олег. – К тому же из трех сотен, что со мной на половцев ходили, полста головы свои сложили, а еще два раза по столько ранеными возвернулись. Вот и считай: две гривны за свой живот – много это или мало?

– Три гривы? – словно не услышала его девушка. – За един раз?

– Ты чего, в ратники решила записаться? – усмехнулся Олег. – Так имей в виду: шанс с добычей вернуться один из четырех примерно получается.

– Отчего это? – не поняла девица.

– Победишь или разгромлен будешь это один к одному, – растопырив четыре пальца, тут же загнул два ведун. – И еще один к одному – что в случае победы ты жив останешься, а не живот свой в чужих краях потеряешь.

– Но ты же цел? – после некоторого раздумья сказала Даромила.

– Мне повезло, – вернул Олег вычищенную до донышка миску. – Спасибо тебе, красавица. И за угощение, и за то, что волхва вовремя позвала. Вот уж обидно так обидно: половецкий поход без единой царапины пережить, а в родных землях живота лишиться.

– Радша батюшке велел курицу для тебя сварить, а бульоном заместо сыта отпаивать, – глядя куда-то мимо гостя, сообщила девушка. – Я покуда ощиплю, а вечером отвар принесу. Ты отдыхай пока. Лихоманка много сил берет, зараз не оклемаешься.

Середин, ощутивший в желудке приятную тяжесть, спорить не стал, благо укладываться оказалось просто донельзя: набок отвалиться, и всё. В этот раз вместо вязкого месива он оказался в чистом небе. Над головой светило солнце, и именно к нему тянулся ведун всей душой – пока девичья рука не прикоснулась к плечу:

– Вот, испей, боярин.

Олег вздрогнул, просыпаясь, и уже без посторонней помощи сел на полке, принял у Даромилы миску, мелкими глотками выпил горячий бульон.

– Кашу чуть опосля принесу, – пообещала девушка. – В печи томится.

Когда кормилица ушла, Середин спустился, прогулялся по жаркой бане, думая о том, куда бежать по нужде – к хозяевам, или так выкручиваться. После некоторых колебаний вспомнил, что в дом ему входить запрещено, и «выкрутился», благо баня изначально предназначена для удобного слива воды, да и самой воды запас имелся.

Даромила пришла, как и обещала, «чуть опосля», примерно через полчаса. Принесла вареную крупными кусками репу, жареную капусту, вареный куриный окорок, а когда гость взялся за еду, с гордостью сообщила об уловке:

– А на боярина ты откликаешься!

– Ой, милая, – покачал головой Олег, – как меня только ни называли. И купцом, и колдуном, и боярином, и бродягой. Я уже на всё согласен, лишь бы миску полную наливали.

– Как это на всё? – не поняла девушка. – Ужель не позорно, коли обидным словном кличут?

– Коли не со зла, то и не обидно, – спокойно ответил Середин. – А коли со злом, то сабелька завсегда при мне. Чик, и нет головушки у языкастого…

Одновременно с последним словом за Даромилой захлопнулась дверь.

Впрочем, новым утром она опять появилась, принеся блюдо с двумя крупными копчеными лещами. В первый миг ведун хозяйскую дочку даже не узнал: в жемчужной понизи, в кокошнике, в расшитом сине-красными лентами сарафане с пышными плечами она показалась чуть не на полголовы выше и в полтора раза шире в плечах.

– Ну, ты просто чаровница писаная! – развел руками Олег, спрыгивая с полка. – Неужели ради меня так убралась?

– Сватов ныне ждем. – Девушка поставила рядом с блюдом миску бульона. – Сестру просить обещались.

– Сейчас? – удивился ведун. – Я думал, свадьбы больше по осени играют.

– То играют, – отвернулась Даромила. – Токмо пока сговорятся, пока попряничаются, пока сберутся, аккурат до осени время и пройдет.

– Понятно… – Олегу показалось, что на глазах девушки блеснули слезы, и он прекратил расспросы, посвятив внимание завтраку.

Однако, покончив с едой, тоже достал из сумки свежую рубаху из темно-синего шелка, натянул шаровары, добротные сапоги, опоясался саблей и вышел из бани. Огляделся, подобрал у изгороди иссеченный чурбак, на котором, видно, не первый год кололи дрова, отнес к бане и уселся на него, привалившись к теплой бревенчатой стене, зажмурившись и подставив лицо солнцу.

– Ей, мил человек. А правду сказывают, что ты боярин тайный и от княжеского гнева прячешься?

Олег с удивлением поднял голову. Перед ним стояла уже знакомая голубоглазая туземка, что направила его позавчера на этот двор. Только на этот раз красотка выглядела куда более броско: по лбу поблескивал венец из серебряных монет, ограничивающийся большими височными кольцами, волосы укрывала бисерная сетка, на плечах лежал платок с красным набивным рисунком по краю. На расшитом катурлином сарафане красовался наборный поясок из чередующихся медных блях и крупных жемчужин неровной формы. Впрочем, такая она тут была отнюдь не одна. На дворе успело собраться не меньше полусотни деревенских – женщин, мужиков, подростков. Все одеты, как на праздник, и все делают вид, что забрели сюда случайно – глядят по сторонам, мнутся у сараев и изгороди. Некоторые, правда, беседуют между собой.

 

– Так ты и вправду боярин?

– Тебе-то чего? – Поняв, что слухи уже поползли, Олег спорить не стал. Всё равно бесполезно. – Я к тебе первой попросился. Коли погнала, чего теперь спрашивать?

– А ты тогда без сабли был, боярин… – оценила она богатый поясной набор ведуна.

– Смотрела плохо. Рядом она, на телеге лежала.

– А у тебя рукоять меча и впрямь из самоцветов собрана?

– Какая есть. – Разве объяснишь здешним обитателям, что такое прозрачная пластмасса и как легко ее можно красить пастой от обычной шариковой ручки?

– Дай глянуть…

– Ку-уда! – чуть не хлопнул ее по ладони Середин. – Мужской инструмент бабьих рук не терпит!

– Да надо мне оно… – обиделась девица и пошла к навесу.

И тут с улицы донеслось:

– Едут, едут!!!

Перед воротами пробежали несколько босоногих мальчишек, а следом показались пятеро богато одетых гостей: в зипунах и подбитых лисой шубах, в высоких шапках из горностая[3] и бобра. Первым шествовал осанистый рыжебородый мужик. На вид – лет сорока, не больше, однако с высоким резным посохом и в длинном, почти до пят, зипуне яркого небесного цвета, с кручеными желтыми шелковыми шнурами, пришитыми снаружи вдоль всех швов.

Мужик остановился перед воротами, но повернулся к ним спиной, ткнул посохом в направлении вала:

– Тудыть, что ли?

– Нет, нет, странник! – вернулись назад мальчишки. – С другой стороны.

– Туда? – повернулся на треть оборота мужик.

– Да нет, нет! Здесь, сюда!

– Тут? – наконец в повернулся в нужную сторону гость.

– Тута! – радостно заорала малышня.

– Ну так, слуги мои верные, наградите проводников наших богатыми дарами…

Дети кинулись к сватам, и те, что шли позади, начали раздавать им пряники и печенье. Мужик же шагнул в ворота, сделал несколько шагов, остановился посреди двора, стукнул посохом оземь, скинул шапку, поклонился на все четыре стороны и громогласно вопросил:

– Кто хозяин в доме сем богатом? И да будут долгими его дни, да даст ему Сварог-батюшка здоровья богатырского, детей без счета, прибытков многих и разных.

Собравшиеся промолчали, и мужик вдруг, нахлобучив шапку на голову, развернулся к воротам:

– Ай, да нет же тут никого.

– Есть! – не выдержал кто-то из собравшихся деревенских.

– А, так ты хозяин? – немедленно развернулся к нему гость и поклонился в пояс. – Тебя-то мне и надобно. Долг за тобой в пять алтын…

– Не я! – спохватившись, попятился деревенский. – Обознался.

– Обознался? – уточнил сват. И вдруг опять рванул к воротам: – Нет же никого!

– Здесь, здесь! – гурьбой остановили его спутники.

И тут на крыльцо дома наконец вышел Севар с неизменно лохматой бородой, но зато в опрятной косоворотке с шитым воротом, в кожаных штанах и высоких сапогах с шитым же голенищем:

– Что за гам такой у дома моего?! Ни заснуть, ни поработать доброму человеку не дадут!

– Уж прости, мил человек, скитальцев заблудших, – поклонился первый из гостей. – Ищем мы Севара Шорника, ладным товаром своим известного. Семь пар сапог истоптали, семь ладей хлеба сжевали, да не найти нам его никак, прям хоть домой с пустыми руками возвертайся.

– Коли так, то есть у меня для вас благая весть, – ответил хозяин. – Ни к чему вам боле сапоги топтать, ни к чему хлеб понапрасну изводить. Милостью Велеса великого, пришли вы к доброму порогу, нашли кого искали. Жена, поднеси гостю корец с медом хмельным, испить с дороги.

Хозяйка, тоже нарядно одетая, степенно выплыла из-за его спины, неся в руках ковш размером с хорошую братину – в такой полведра влезет, и еще место останется. Гость крякнул, повел плечами, словно перед рукопашной схваткой, отдал посох назад, принял ковш и поднес к губам. Послышались мерные глотки, по рыжей бороде потекли тонкие пенные струйки. На несколько минут над двором повисла мертвая тишина. Внезапно сват рывком оторвал от себя корец и перевернул. С острого носика скатились и упали на землю две сиротливые капельки.

Двор взорвался восхищенными криками – многие деревенские даже срывали и били оземь шапки.

– Так откель принес вас попутный ветер к моему порогу, гости дорогие? – поинтересовался шорник.

– Из дальней сторонушки. – Мужик отдал хозяйке корчагу, забрал посох и с силой стукнул им о землю. – Издалека мы сюда прибыли и, вестимо, не без дела.

– Просим милостиво, – опять поклонился хозяин. – Какова же ваша нужда?

– Прибыли мы сюда по делу по торговому, – пригладил голову гость.

– Да торговому человеку у нас завсегда рады, – развел руками шорник. – Есть у нас седла добротные деревянные и кожей шитые, с подпругой одной, двумя и тремя, как кому по душе более. Есть мясо парное да копченое, есть хомуты прочные да потники, цветами полевыми вышитые. В место вы хорошее прибыли, гости дорогие, место прибыльное. Дай вам Велес еще девяносто лет здоровия, вспоминать наш товар станете с радостью. И цену невысокую возьмем, и товар погрузить поможем. Что желаете, люди торговые? Седел али уздечек красных, али снеди в путь-дорогу?

– Слыхать, есть у вас другой продажный товарец, – улыбнулся мужик, – а у нас купец. Ваш товар, как мы слышали, дорогой, хороший и нележалый. А наш купец – богатый, хороший и неженатый.

– Купец богатый, хороший и неженатый – это разговор совсем другой получается, – понимающе развел руками Севар. – Неженатые молодые совсем другого завсегда хотят, это мы понимаем. Есть у нас товар, что и молодому неженатому по нраву придется… – Шорник сделал долгую паузу. – Ковер персидский есть. Мягкий, что трава лесная.

Среди деревенских кто-то прыснул в кулак.

– Ай, хорошая вещь – ковер персидский, – не моргнул глазом рыжий. – Пусть здрав будет тот, кто хранит редкостную вещь такую в доме своем, да будут здоровы дети его и внуки. Но купец у нас, опять же, редкостный. Купец тот – Версавий, сын Премысла Сосновского, соседа моего. И ковры обычные покупать ему как-то невместно.

Когда прозвучало имя Версавия, по рядам сельчан пронесся короткий вздох. Теперь исчезла даже малейшая неопределенность, и всем стало ясно: кого сватают и за кого взять хотят.

– Да, купец у вас редкостный, – признал Севар, покачав головой из стороны в сторону. – Такому ковры персидские и стекло цветное предлагать не по чину. Однако есть у нас тоже товар редкий, чудесный, каковой простому человеку и показать боязно.

– Что же за ценность столь великая у тебя может быть? – засомневался сват.

– Юрта половецкая на двух телегах! – Услышав такое, Середин чуть не подпрыгнул на чурбаке: ведь это его юрта, не севаровская! Но тут же взял себя в руки: понятно же, что народ валяет дурака. Половодье, поля залиты, из селения не выйти, работ почти нет. Так почему бы со скуки и не поточить лясы, не пошутить перед важным делом? Хотя, очень может быть, пока выбранный в главные сваты рыжий бородач заговаривает зубы и отпивается хмельным медом, его спутники не спеша осматриваются, оценивают хозяйство, отношение соседей. Должны же они знать, с кем породниться собираются: с крепким мужиком, с пьянчужкой али голытьбой безлошадной? Чего просить можно, в чем, случись надобность, поддержку у отца жены искать?

– Мелок товар, – даже не оглянувшись, решил сват. – Мелок… Э-э, зря ехали! – Он сорвал шапку, кинул оземь: – Поехали отсель. Обманули нас, нет у хозяев красного товара.

– Есть-то есть, – покачал головой шорник, – да красный товар не каждому на глаза выпускают, не каждый оценить может.

– А покажи, хозяин! – обрадовался мужик, поглаживая бороду. – Глядишь, и сторгуемся…

– Не покажу.

– У вас товар, у нас купец… Как без показу-то?

– Не покажу.

– Ай, покажи, покажи товар! Покажи, хорошую цену дам.

– Не покажу, – отмахнулся шорник. – Не уговаривай, человек торговый, не покажу.

– Покажи, покажи, сосед, – принялись уговаривать Севара уже односельчане.

– Не покажу!

– А купцу нашему редкостному покажешь? – сделал хитрый и неожиданный ход мужик.

– Купцу вашему?.. – надолго задумался хозяин, а потом резко и размашисто махнул рукой. – И-эх, была не была. Привози купца своего завтра к полудню, покажу товар редкостный, товар красочный, товар дорогой! Покажу!

– А теперь, гости дорогие, – выступила хозяйка. – Не желаете ли угоститься с дороги, чем богаты?

– Отчего же не угоститься, – поднял шапку мужик и нахлобучил обратно на голову. – Вижу, мастерица хозяюшка. У доброй хозяйки не угоститься – грех…

Сваты пошли в дом, а деревенские собрались у навеса, живо обсуждая, как лихо гость выпил хмельной мед. Впрочем, кто-то тут же заявил, что и он так может, ему предложили попробовать – и парни, продолжая задорно перекрикиваться, двинулись со двора. Ясно, к вечеру все до единого лежать будут. Разве в таком споре одной корчагой дело обойдется?

1Чешуя – мелкая серебряная новгородская монета размером с ноготь мизинца
2Испокон веков на Руси был о принято носить свою ложку с собой – простейшая гигиеническая предосторожность. Соответственно хозяева, привечая гостей, столовых приборов к угощению не прикладывали. Зачем, если у каждого есть свой?
3По воспоминаниям различных путешественников, на Руси мех горностая ценился не очень высоко. Предметом роскоши не являлся.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 
Рейтинг@Mail.ru