Участник боев на Востоке генерал Эрхард Раус (Erhard Raus) указывает[273], что во время наступления на Москву в период осенней распутицы 1941 года трактора и тягачи стали беспомощны и двигаться мог только гужевой транспорт.
Соответственно не меньшее значение имел этот вид транспорта и для русских. По воспоминаниям маршала Рокоссовского, чтобы ускорить воинские перевозки, тогда, когда не хватало паровозов, вагоны двигали с помощью конной тяги[274]. Маршал Советского Союза Василий Чуйков свидетельствует[275], что в условиях распутицы войска выручали лошади, так что в феврале 1944 года командир 4-го гвардейского механизированного корпуса генерал Трофим Танасчишин просил у командования 8-й гвардейской армии 3-го Украинского фронта полсотни конных повозок, чтобы подвезти частям корпуса горючее и боеприпасы. Однако количество тягловых животных в германских войсках вплоть до 1943 года было несколько большим по сравнению с советской стороной. По некоторым данным[276], общее количество конского состава в германских войсках на Восточном фронте достигало около 2,5 миллиона голов, а в Красной армии – от 1,2 миллиона в начале войны до 2 миллионов. В начале июля 1943 года, накануне Курской битвы, 9-я армия группы «Центр» располагала конским составом в количестве 50 тысяч голов, а 5-я гвардейская армия Степного фронта в то же время имела всего лишь около 6 тысяч лошадей[277]. В начале войны в пехотных и горнострелковых дивизиях вермахта по штатному расписанию насчитывалось от 4077 до 6033 лошадей (в зависимости от типа дивизии по мобилизационному плану – например, в пехотной дивизии образца 1939 года штатной численностью 17 200 человек личного состава имелось 5375 лошадей), тогда как в советской стрелковой дивизии по штатам 1941 года – 3039 голов (фактически в 1943 году советские стрелковые дивизии имели в составе не более 800–900 лошадей)[278].
Вместе с тем начиная со второй половины 1943 года, когда германским войскам пришлось предпринимать крупные отступления, убыль конского состава у немцев, вероятнее всего, превышала аналогичные потери советской стороны. Так, военно-ветеринарной службой Красной армии за годы войны было возвращено в строй свыше 2,1 миллиона лошадей – в среднем 1,5 тысячи голов ежедневно, причем величину этого уровня восполнения потерь характеризует то, что у немцев на Восточном фронте ежедневно погибало от 700 до 1000 лошадей (причем боевые потери составляли до 75 %)[279]. Соответственно конский состав группы армий «Центр» к осени 1943 года насчитывал всего около 375 тысяч голов, следовательно, для трех групп армий, объединявших тогда основную часть германских войск на Восточном фронте («Север», «Центр», «Юг»), это количество вряд ли превышало 1,5 миллиона[280]. По свидетельству очевидцев, уже зимой 1942/43 года немецкие войска из-за нехватки лошадей использовали для транспортировки тяжелого оружия и повозок рогатый скот – быков и коров, тогда как советская сторона за всю войну массово применяла коров только в сельскохозяйственных работах – на пахоте (в конце 1942 года тракторный парк в хозяйстве СССР составлял менее 70 % от довоенного уровня, парк грузовых автомобилей – менее 20 %, а поголовье лошадей сократилось в 2,5 раза, поэтому в 1943 году в Курской области на весеннем севе было задействовано от 110 до 140 тысяч коров, а в Харьковской области – 11–14 тысяч из имевшихся 35 тысяч)[281]. В январе 1945 года в составе группы армий «Курляндия» насчитывалось около 400 тысяч человек, в том числе свыше 377 тысяч солдат и офицеров, но при этом группа армий имела только 12,3 тысячи грузовых автомобилей и 8,8 тысячи лошадей (с сентября по ноябрь 1944 года из района группы армий было эвакуировано всего 11, 6 тысячи лошадей и 6,4 тысячи грузовых автомашин)[282].
В то же время в советских войсках 1-го и 2-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов в период Берлинской наступательной операции насчитывалось до 500 тысяч лошадей[283].
Значимость гужевой тяги показывает, что превосходство в оснащенности частей и соединений средствами моторизации и механизации в условиях боевых действий на Восточном фронте еще не означало превосходства в подвижности. Генерал Меллентин, два года воевавший на Восточном фронте, вообще пришел к парадоксальному выводу, что поскольку количество автомашин в советской дивизии меньше, чем в немецкой, то русская дивизия более мобильна, а в целом небольшое количество штатных автотранспортных средств дает русским войскам важное преимущество[284].
Поэтому, когда в период осенне-зимне-весеннего бездорожья немецкие войска зачастую просто бросали и уничтожали свою тяжелую технику, которую не могли сдвинуть никакие машины или тягачи, сами безнадежно застревавшие в грязи, советская сторона продолжала движение, максимально используя личный состав всех родов сухопутных войск, протаптывавший дороги в снегу, устраивавший гати среди болот, вырубавший просеки в лесу, буксировавший тяжелое оружие вместе с машинами и лошадьми.
По свидетельству Маршала Советского Союза Ивана Конева[285], весной 1944 года в условиях распутицы германские войска отступали с Украины «голые», то есть пешком, на волах и коровах, без артиллерии, без танков, без автотранспорта. Основываясь на этом, маршал Конев заключает, что метеорология, столь важная для ведения боевых действий армиями Германии, Великобритании и США, играла не столь большую роль в подготовке и проведении операций Красной армии, успешно действовавшей и зимой, и весной, и в ненастье, и в непогоду.
Главный маршал бронетанковых войск СССР Павел Ротмистров, комментируя труд Гейнца Гудериана «Танки – вперед!», заметил, что высказывание последнего о прекращении крупных передвижений и боевых операций войск в периоды осенней и весенней распутицы совершенно не относится к советской армии, которая имеет богатый опыт ведения успешных боевых действий именно в таких условиях[286].
Отсюда следует вывод, что жесточайшая эксплуатация рядового и младшего командного состава Красной армии, вынужденного под страхом военного суда и расстрела работать в качестве тягловой силы для передвижения боевой техники и предметов снабжения, обеспечивала советскому командованию оперативное и даже стратегическое преимущество. Поэтому, навязывая противнику бои в период распутицы, советская сторона не позволяла немцам использовать даже то превосходство в оснащенности средствами автотранспорта на дивизионном уровне, которое германские войска сохраняли до второй половины 1944 года.
Таким образом, приведенные данные свидетельствуют, что на Восточном фронте немецкая армия далеко не превосходила советскую в подвижности, а в целом даже уступала ей по этому параметру. Предположительно более высокая мобильность немецких войск, первоначально достигавшаяся за счет превосходства в основных элементах организации и управления частями, также снижалась по мере нарастания безвозвратных потерь и соответствующего снижения опытности рядового и командного состава младшего и среднего уровня. В Красной армии, напротив, качество организации боевых действий постепенно повышалось, в том числе возрастала и мобильность. Так, в период Орловской наступательной операции командование и тыл Центрального фронта за счет своих средств обеспечили передислокацию 17-го гвардейского стрелкового корпуса (25 тысяч бойцов с тяжелым оружием и лошадьми) на 100–120 километров за 24 часа[287].
Вместе с тем подвижность и мобильность, прежде всего, являются средствами проведения маневра, а маневр, в свою очередь, преследует целью создание выгодных условий для результативной атаки. В противном случае маневрирование является бессмысленной тратой времени, ресурсов, а зачастую еще и уступкой пространства.
Согласно оценкам некоторых военачальников[288], можно сделать вывод, что со второй половины 1943 года немецкие войска продолжали превосходить советские по маневренности при смене оборонительных позиций в ходе отступления, поскольку, во-первых, оставляли тяжелую технику, чтобы сберечь жизнь своих солдат; во-вторых, и немцы и советские «партизаны» выводили из строя значительные по протяженности отрезки железнодорожных и автомобильных дорог с твердым покрытием, что замедляло продвижение Красной армии. Вместе с тем немецкие части и соединения стали уступать советским по скорости маневра вдоль линии фронта, особенно в условиях отсутствия развитой сети рокадных коммуникаций и распутицы. Поэтому, не успевая оперативно перебросить силы на угрожаемые направления, немецкому командованию приходилось или заблаговременно формировать контрударные группировки в глубине обороны, в основном за счет своих немногочисленных резервов, или использовать паузы, предоставляемые перегруппировкой советских войск, и в это время подтягивать силы с относительно спокойных участков.
В роли этих сил обычно выступали так называемые «пожарные команды» – танковые и моторизованные дивизии, распределенные группами по разным секторам Восточного фронта. В северном секторе (группа армий «Север») в качестве «пожарной команды» в течение длительного времени использовались 24-я танковая и 18-я моторизованная дивизии; в центральном секторе на северном крыле группы армий «Центр» – 5, 4, 9 и 12-я танковые, 10-я и 25-я моторизованные дивизии; на стыке групп армий «Центр» и «Юг» («Северная Украина») – 1, 7, 8, 16, 17 и 20-я танковые, 20-я моторизованная дивизии; в южном секторе (группа армий «Юг», «Южная Украина») – 3, 6, 13 и 23-я танковые, 16-я моторизованная дивизии. Танковые дивизии войск СС и моторизованная дивизия «Великая Германия» перебрасывались вдоль всего фронта для усиления «пожарных команд», обычно при необходимости организовать контрудар в том или ином секторе. Поэтому данные о прибытии на участок фронта танкистов-эсэсовцев позволяли советскому командованию с высокой достоверностью предположить о готовящемся здесь контрударе и заблаговременно принять соответствующие меры.
Непосредственно после операции «Цитадель» и вплоть до весны 1944 года фельдмаршал Манштейн во главе группы армий «Юг» непрерывно вел маневренные боевые действия, постоянно отступая и уступая территорию, но в то же время перебрасывая свои подвижные соединения («пожарные команды») и оперируя резервами для контрударов по советским войскам. Так, в конце октября 1943 года силами 1-й танковой армии и 40-го танкового корпуса был проведен контрудар в районе севернее Кривого Рога; в ноябре силами пяти танковых и двух пехотных дивизий – в районах Фастов, Брусилов, Малин, Житомир, Радомышль, Коростень; в январе 1944 года силами 3-го и 46-го танковых, а также 7-го армейского корпусов – в районе севернее Умани и в направлении Винницы; в феврале силами 3-го и 47-го танковых корпусов – в районе Корсуни и Звенигородки с целью деблокирования окруженной корсунь-шевченковской (черкасской) группировки; в апреле силами 48-го танкового корпуса и 2-го танкового корпуса СС – из района южнее города Тернополя (до 1944 года – Тарнополь) в направлении реки Збруч, с целью деблокирования окруженной 1-й танковой армии. Однако, несмотря на участие в некоторых из этих операций до 500 и более танков и САУ, то есть того количества тяжелой бронетехники, которого в 1941 году хватало для достижения крупных успехов оперативного и даже стратегического характера, после Курской битвы маневренные действия и контрудары немцев оказывались малоэффективны, позволяя немцам иногда добиваться местных, оперативно-тактических и тактических успехов. Это было связано, во-первых, как уже отмечалось, с постоянно возрастающей вооруженностью советских войск всеми видами боевой техники, ростом боевого мастерства и опытности их низшего и среднего командного звена, а также приспособлением к основным оперативным и тактическим приемам из арсенала немецкого командования.
Во-вторых, в связи с постоянным увеличением числа советских танков и САУ (к началу войны Германии против СССР в советских войсках состояло и поступило на вооружение до конца 1941 году всего 28,2 тысячи танков и САУ, в 1942 году состояло и поступило всего 35,7 тысячи машин, в 1943 году – 47,9 тысячи, в 1944 году – 59,1 тысячи, в 1945 году – 48,9 тысячи)[289], немецких пехотных дивизий для ведения обороны было уже недостаточно, и вермахт оказался вынужден рассредоточивать свои танковые соединения для противодействия атакам и прорывам бронетехники противника на широком фронте. Причем существенно увеличить число танковых дивизий немцы не могли по причине не столько отсутствия промышленного потенциала (хотя за все время войны Германия произвела всего лишь 42,7 тысячи танков и САУ, которые действовали на разных фронтах)[290], сколько недостатка личного состава для укомплектования как непосредственно танковых, так и мотопехотных, артиллерийских, инженерно-саперных, разведывательных, автотранспортных и тыловых частей этих дивизий.
Сведения о динамике соотношения сил и средств на Восточном фронте свидетельствуют, что общее количество танков и САУ в действующей здесь немецкой армии, включая части и соединения ее союзников, не превышало 6 тысяч единиц, причем, по некоторым оценкам, в начале мая 1945 года в немецких войсках еще насчитывалось около 4500 машин[291]. Вместе с тем, по данным Мюллер-Гиллебранда[292], на 1 января 1945 года в наличии было 13 173 танка и САУ, а на 1 февраля – 13 362, хотя их производство за эти же месяцы составило 1721 и 1210 машин соответственно. Такие данные показывают, что широко распространенное мнение, будто бы танковая промышленность Германии с трудом удовлетворяла потребности армии в боевых машинах и это вызывало необходимость изменений организационной структуры танковых и моторизованных соединений в 1944–1945 годах, не совсем верно.
Валовой продукции военной промышленности Германии за 1944 год хватило бы на то, чтобы полностью вооружить и оснастить 225 пехотных и 45 танковых дивизий[293]. К началу 1945 года в резерве вооруженных сил Германии оставалось 2700 орудий, 5390 танков и штурмовых орудий, 3200 самолетов[294]. Германская промышленность в 1944 году с избытком обеспечила армию боевой техникой, которую уже невозможно было полностью использовать на поле битвы в связи с нехваткой личного состава для комплектования полноценных соединений, в том числе танковых и моторизованных (панцер-гренадерских) дивизий, включающих танковые, моторизованные, артиллерийские, пехотные, саперные, разведывательные части, автопарк и материально-техническую базу.
Так, офицер танковых войск Отто Кариус свидетельствует, что в 1945 году при комплектовании 512-го истребительного батальона самоходной артиллерии экипажей хватило только для 30 боевых машин[295]. По информации полковника Ганса (Ханса) Люка (Hans-Ulrich Luck und Witten)[296], когда 25 января 1945 года 21-я танковая дивизия получила новое вооружение перед отправкой на Восточный фронт, экипажи танков и самоходных орудий пришлось спешно комплектовать из плохо обученных солдат резервного батальона. То же самое относится и к немецкой авиации. Гудериан отмечает[297], что еще 29 июня 1944 года, когда рейхсмаршал авиации Герман Геринг предложил командующему 3-м воздушным флотом фельдмаршалу Гуго (Хуго) Шперрле (Hugo Sperrle) выделить для этого флота 800 самолетов-истребителей, выяснилось наличие экипажей только для 500 машин. Касаясь артиллерии, по некоторым данным[298], к началу марта 1945 года на вооружении германских войск имелось 2295 шестиствольных пусковых установок реактивных снарядов, но 311 из них оставались невостребованными на складах. В связи с этим значительная часть боевых машин и вооружения в конце войны досталась советской армии или ее союзникам в качестве военных трофеев.
Именно постоянная нехватка подготовленного личного состава обусловила необходимость периодических организационно-штатных изменений структуры не только танковых и моторизованных, но также и пехотных (гренадерских) дивизий, что подробно рассматривает в своей работе генерал Мюллер-Гиллебранд[299].
С другой стороны, формирование новых и действия уже созданных танковых и моторизованных частей и соединений германской армии ограничивал дефицит горючего. С весны 1943 года англо-американская авиация начала бомбардировки промышленных райнов Рура и Силезии, а затем центров нефтедобычи и производства горючего в Венгрии и Румынии.
Отсутствие горючего, естественно, снижало подвижность всей германской армии, но наиболее существенным образом это влияло на боевые возможности бронетанковых войск. С другой стороны, Красная армия была полностью обеспечена топливом и горюче-смазочными материалами, так что имела преимущество в данном компоненте организации военных действий, существенным образом увеличивавшее маневроспособность советских танковых и механизированных частей и соединений.
Таким образом, не превосходя противника в подвижности и уступая ему в силах, немецкие военачальники не могли (находясь в приблизительно равных прочих условиях с русскими по качеству разведки, оснащения, снабжения и т. д.) ни опередить врага, ни ударить по нему как следует. Поэтому Гудериан впоследствии говорил о нарушении основополагающего принципа: «Klotzen, nicht Kleckern!» – «Бить, так бить!»[300] В результате маневренная оборона превратилась в малоэффективные контрудары и контратаки отдельных оперативных танковых групп, как это было в период с осени 1943 до января 1945 года под Кривым Рогом, Фастовом, Житомиром, Уманью, Тернополем, Сандомиром, Шауляем, Секешфехерваром.
К идее маневренной войны против русских примыкала идея «эластичной» обороны на Восточном фронте, которая выдвигалась специалистами Генерального штаба сухопутных войск. Специфика такой обороны заключалась в предоставлении фронтовому командованию свободы отступления в зависимости от оперативной обстановки, в целях своевременного отвода основной массы личного состава и техники на тех направлениях, где противника сдерживать не удается (по свидетельству Гудериана[301], генерал Людвиг Бек (Ludwig Beck), находясь на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск, пропагандировал ведение боевых действий методом «подвижной обороны» и ввел его изучение в качестве одного из видов боя, однако понятие «подвижная оборона» отличалось полной неясностью, а согласно уставам это был просто сдерживающий бой, так что изучение было прекращено командующим сухопутными войсками генералом Вернером Фричем (Werner Fritsch).
Сам Гудериан в качестве «эластичной» обороны предлагал создание главного рубежа обороны (нем. Grosskampflinie) не на глубине 2–4 километра от первой оборонительной полосы (нем. Hauptkampflinie), как это диктовалось приказами германского главного командования, а за 20 километров от переднего края[302]. С его точки зрения, это позволяло по усмотрению фронтовых командиров отвести войска перед началом наступления противника, чем избежать потерь от мощного артиллерийского огня русских, а противника, напротив, вынуждало вновь подготавливать свое наступление, натолкнувшись на хорошо подготовленный рубеж обороны.
По поводу такого метода ведения обороны Гитлер приводил следующие возражения: 1) единственная эффективная форма обороны – это фронтальная позиционная оборона, преодоление которой представляет наибольшие трудности для противника; 2) заблаговременное отступление освобождает силы противника, получающего свободу маневра и концентрации войск на новых направлениях удара, причем организация отвода войск требует дополнительного времени, которого в условиях вражеского наступления и так не хватает; 3) отступление всегда приводит к потере части боевой техники, следовательно, войска лишаются боеспособности, не принося никакого вреда противнику; 4) отступление ухудшает моральное состояние войск и снижает их боевой дух[303]. Аналогичное мнение высказывал и Гальдер, заметивший, что отступление не только дает свободу действий противнику, но и препятствует своевременной переброске соединений на угрожаемые участки в кратчайший срок, поскольку выводить части, продумывая организацию их отвода на запасные рубежи, возможно лишь до тех пор, пока удерживается фронт[304]. Кроме этого, в декабре 1943 года Гитлер указывал генералу Цейтцлеру, что даже отход на более короткий рубеж не позволит удержать оборону, если части утратили мобильность[305].
Обоснованность данных соображений подтверждают воспоминания советских военачальников. Так, касаясь действий 8-й гвардейской армии 1-го Белорусского фронта в ходе летнего наступления 1944 года на люблинском направлении в Белоруссии, маршал Василий Чуйков отмечает (об этом же упоминает и маршал Константин Рокоссовский), что советские войска сталкивались с преднамеренным заблаговременным отходом основных сил противника на 20 километров на запасные позиции[306]. По мнению Чуйкова, высокая подвижность и маневренность немецких войск, а также лесисто-болотистая местность особенно способствовали тактике так называемой «эластичной» обороны – поэтапной смены оборонительных рубежей, сопровождаемой внезапными контрударами. Для наступающего это оборачивалось затяжными маневрами, организацией дополнительных разведывательно-поисковых мероприятий, приводило к частому и напрасному развертыванию сил, в особенности артиллерии, а также неоправданному расходу боеприпасов. Поэтому, планируя операции, штаб 8-й армии в качестве одной из основных целей ставил «прихватить» немцев на их позициях и не дать выйти из соприкосновения с превосходящими советскими силами. Для этого применялся оперативно-тактический прием ведения разведки боем по всему фронту, которая, в зависимости от результата, или ограничивалась выявлением системы огневых средств противника, или перерастала после короткой (2–3-часовой) паузы в полномасштабное наступление атакующих группировок, заранее выдвинувшихся на исходные позиции.
Следовательно, применение «эластичной» обороны оказывалось успешным, пока к этому не приспосабливался противник. Затем данный метод ведения боевых действий приводил к тем негативным последствиям, на которые указывали Гитлер и Гальдер. Соответственно, когда назначенный на должность начальника Генерального штаба сухопутных войск генерал Гудериан предложил Гитлеру, чтобы при строительстве укреплений за первой полосой обороны в 20 километрах возводить вторую, более мощную, на которую заблаговременно отводить войска перед началом наступления русских, Гитлер справедливо возразил, что это означает бессмысленное оставление территории[307]. С точки зрения участника войны генерала Дмитрия Лелюшенко[308], разрешение вести маневренную оборону означало узаконенное бегство.
В общем, планируя свои действия в 1943 году, немецкое военное руководство должно было учитывать такие объективные факторы, как все возрастающее численное и материальное преимущество противника; отсутствие своего превосходства в подвижности во все время, кроме короткого летнего периода; необходимость бороться за территорию, чтобы как можно дольше пользоваться ресурсами и не допустить усиления противника за счет людского потенциала; неизбежное рассредоточение ударных сил при невозможности создания устойчивой обороны из-за общего превосходства противника в силах и средствах. После Курской битвы действие этих факторов привело к тому, что оптимальным способом реализации стратегии Гитлера по затягиванию проигранной войны осталась упорная борьба за каждый участок территории, основывающаяся на оборонительных действиях, приспособленных к условиям местности и погоды, с использованием различных тактических и технических ухищрений и обращением в свою пользу каждой крупной и мелкой ошибки противника. Эпоха крупных операций для немцев закончилась и вскоре после этого произошла соответствующая смена военачальников – в 1944 году на место фельдмаршалов Эриха Манштейна и Эвальда Клейста пришли организаторы обороны Вальтер Модель и Фердинанд Шернер.
Вместе с тем инициатива, на короткое время захваченная немцами перед Курской битвой, а также наступление весенне-летнего времени, когда погодные условия разрешали их войскам наибольшую подвижность, обязывали германское командование предпринять что-либо, чтобы предотвратить прогнозируемое негативное развитие войны на Восточном фронте.
Поскольку ни маневренные действия, ни «эластичная» оборона объективно не могли быть использованы в качестве методов «истощения» советских войск, немецкому командованию оставалось обратиться к проведению частных наступательных операций крупного масштаба там, где это позволяла оперативная обстановка.
Начало таких операций немецкого командования было положено указанным выше контрнаступлением войск группы армий «Юг» в феврале – марте 1943 года. В дальнейшем они были проведены на Восточном фронте под Курском, в Померании – в районе Штаргарда, а также Венгрии – в районе озер Веленце и Балатон, а на Западном фронте в Арденнах. Независимо от объявленных стратегических и оперативных целей, эти операции предпринимались в интересах обороны и отличались ограниченной шириной фронта наступления, краткосрочностью, стремлением использовать недолговременные, естественно сложившиеся факторы условий местности, погоды и оперативной ситуации, благоприятные для внезапных наступательных действий. Инициатива проведения частных наступательных операций принадлежала немецкой армии и ее союзникам, выбиравшим такой район и время наступления, где действия или бездействие противника, транспортные возможности и конфигурация фронта позволяли заблаговременно сосредоточить ударные группировки, в основном бронетанковых войск, поскольку массирование бронетехники оставалось для германского командования постоянным решающим условием обеспечения эффективности операции.
Вместе с тем, проводя частные наступательные операции в оборонительных целях, германское военное руководство фактически точно так же вынуждено было истощать противника методами «сокрушения», навязывая крупномасштабные боевые действия, вероятные большими потерями для обеих сторон. Поэтому от германских войск в этих операциях требовалось обеспечить большое качественное превосходство на оперативном и тактическом уровне ведения боевых действий, иначе они могли быть «обескровлены» раньше противника.
В качестве объекта самой крупной частной наступательной операции за время войны была избрана дуга линии фронта под Курском.