«Наследник графа Цеппелина»

Петр Альшевский
«Наследник графа Цеппелина»

При поддержке Алонсо Эрнандеса вы доберетесь до Нью-Йорка, расчехлите гитары, но кто вас там ждет? Что ждет от вас Алонсо Эрнандес? У него доброе сердце. Он сильно пьет и переоценивает степень своего влияния в музыкальном бизнесе – удивительный «Эрни». Единственный и неповторимый, One and Only, гомосексуалист и подвижник: с вашей стороны по линии секса ему ничего не светит, но ему крайне нравится ваше творчество, и он вылезает из кожи, смущая вас педерастическим обликом; над вами не смеялись, узнав, что вы с ним?

Там не важно с кем ты. Высадив из самолета в аэропорту Кеннеди, он привез нас в обитое бежевым пластиком помещение и попросил прослушать; Ваня сел за пианино, я на инструменте Уго Милито ограничился акустической пьесой – нам похлопали, одобрительно поцокали языками, а вы поете? А вы играете громче?

Они делают все! – вскричал «Эрни».

Мы делаем не все, – строго поправил его Ваня.

Ты привез нас в клуб для голубых? – спросил у Эрнандеса я.

Нет, ты чего, тут обо мне знают!… ну не знают и не знают, мы позволим им остаться в неведении, сваливаем, Эрнандес, эти физиономии меня напрягают, пойдем в другой клуб, у нас есть варианты?

Хмм. Можно наведаться к Джону Полларду. Я к нему сюда и направлялся, чтобы поговорить о вас и… не обижайтесь… я курирую еще одно женское трио, продвижение которого попахивает солидными барышами, вы не тревожьтесь. О вас я не забуду при любом раскладе.

Мы у него для души. Телесных нужд с нами не удовлетворить, состояния на нас не сделать, вещи с гитарами брошены у знакомого мексиканца – унылого гетеросексуального книжника, пробурчавшего отмахивающемуся Эрнандесу: «я читал… и говорю о прочитанном… в Ведах говорится, что половая жизнь приносит много беспокойств», не оставляя кровавый след, к Джону Полларду мы ехали на метро, вот мы и встретились.

Усевшись на противоположных концах длинного стола, будем друг на друга орать.

Ты – денежный мешок с апартаментами в Манхэттене, а мы продвинутые музыканты с пламенем в душе, тебе ни за что не врубиться в наши песни, а нам не опуститься до твоих попсовых предпочтений, как ты нас обозвал? Да мы тебе набьем морду… без зазрений совести изувечим…

Подобного не произошло. Джон Поллард интеллигентно беседовал с Эрнандесом о ценах на Сикейроса, мы с Ваней интеллигентно курили сигары, разглядывая висевшие на стенах гравюры.

Джону под пятьдесят, у него глубокая залысина и нечеткие очертания лица, вздорный нрав и чистая совесть, на столе табличка с надписью «В Сиэтле нет правды», книжные полки заставлены оплывшими свечами, суетные мысли раскинули палатки – распахнут ли нам двери, додумаются ли платить, на небольшой высоте мы полетим далеко-далеко, при опознании трупов были сомнения, в подземном убежище без всяких отговорок возьмемся за непосильное, продолжая тянуться навстречу испытаниям; я позвонил, идите. Идите, идите!

Не орите.

В разные годы Джону Полларду сделали шесть трепанаций черепа – неправда, несерьезно.

Идите, я звонил – я серьезно. Пройдя по такой-то авеню, перейдите на такую-то стрит и шагайте до клуба с такой-то вывеской, в нем вас примут, как родных. Концерты у нас в восемь. Вам предстоит делить площадку со множеством команд, исполняющих рэгги, фанк, рокабилли, блюз-рок, дурман-кантри, вы не затеряетесь, мы не пропадем, вы выходите на охоту, мы вернемся с добычей, проживаемые в спешке дни сложатся в тихую бескрайнюю ночь; смешавшись с лавой с лавой на лужайке, мы окрепнем, больше всего о смерти Моррисона переживали члены его группы.

Конечно. Он же нарушил им весь бизнес.

Высунутый язык из пасти бегемота. Язык не бегемота. Того, кто в бегемоте, того, кто не сдается, высовывая язык; Ваня Михайлов думал купить томик стихов Джима, но в книжном нет, с зашатавшихся Гималаев посыпался снег, их подрубили в горячее время. Расслабляющие процедуры изводили. Якорь не достал до дна. Была храбрость, была и паника, несъеденное завоняло, помягче с ними, Ваня, они достойные музыканты и не их вина, что они еще живы: они и пьют, и колются, но Бог к себе не берет, менеджеры обкрадывают, бедствующие семьи проклинают, на бас-гитаре с нами согласился поиграть Тухлый Френк Чиперс, на барабанах глухо стучит испускающий дух от пневмонии Клэнси Джиллман, при подобном сопровождении нам долго не просуществовать, наша группа с новым временным названием «Temperature of tender» разваливается на выступлениях и не собирается на репетициях.

В «Пожаре на кладбище» я пел на русском, Фрэнк с Клэнси этого не замечали, унылые профессионалы, слабоактивные после слабоалкогольного, где ваша энергия? какой с вами улет? присущая им вялость повернет толпу против нас, и мы поспешно скроемся со сцены.

Can I rent a boat? Взяв напрокат лодку, мы уплывем по Гудзону без женщин, держись, Ваня. Не завидуй Тухлому Фрэнку, считающему себя лучшим любовником Северного Бронкса.

Не путай с бегством молниеносное отступление. Мы и не отступаем, карьера пойдет на лад, нам не до нее, нас тащат не клячи, а единороги, благодать мы пьем залпом, наша живая бурлящая сила питает на концертах и драках, нам доводилось драться и в Мексике, и уже здесь; мы отбивались от грабителей, отбрыкивались от психопатов, заступались за незнакомых девушек, грязно оскорбляемых подростковыми бандами, позавчера по дороге домой нас было двое. Ну трое, трое, с нами плелся и Тухлый Френк, нормально отыгравший программу и рассчитывающий на дармовую выпивку, время – два часа ночи.

Две перепуганные девушки. Шестеро невменяемых шестнадцатилетних. Фрэнк не вмешивается, он в Нью-Йорке с малых лет и прекрасно знает, что предпочтительней пройти боком, опустив плечи, мы с Ваней влезли.

Ване выбили зуб; я, вспомнив Кита Ричардса, схватил гитару обеими руками за гриф и приносился разносить им башни, стараясь не раскалывать ее как можно дольше, но особенно не жалея, это ведь не та, не любимая, не сросшийся со мной инструмент Уго Милито, девушки с воплями унеслись, разозлившийся Ваня послал в нокаут выхватившего нож паренька с прической афро, по инерции жестко срубил его долговязого говорливого друга, я уладил вопрос с остальными, Тухлый Фрэнк нудно бубнил о грядущих неприятностях: у них же организация, скверный характер, нас не простят, отыщут и отомстят, выдохни, Фрэнк. В случае чего ты всегда успеешь перейти на их сторону. Если нас возьмутся подкарауливать человек двадцать – присоединишься к ним двадцать первым.

Не надо так со мной, проворчал Фрэнк. Я присоединяюсь не к ним, а вам, в следующий раз я буду с вами, нам еще повезло, что сегодня они вышли гулять без стволов.

Ну, и нам же когда-то должно повезти, мы же достойны везения – не насилуем, не воруем, не промышляем, поклоняясь сатане, в большом бизнесе, играем музыку и радуем, и радуемся, зарабатывая копейки, насмешливо отмахиваемся; в проспиртованной пелене начинают появляться женщины, настроившиеся нам отдаться, для подобных знакомых я варю по штатской книге рецептов русские щи, напевая мой собственный блюз «Зачем вы сделали меня бездомным?».

Квартира у нас с Ваней есть, и в ней зачастую меняются женщины; я никого не удерживаю, но Ваня Михайлов приверженец стабильных отношений, ему досадно из-за подчинившей нас тирании непродолжительных связей, да не грызи ты себя. За квартиру мы платим. За женщин не платим. Квартира у нас съемная, такие у нас и женщины, не гляди на них с трепетом, поскольку и мы по ним, и они по нас проходят парадным маршем, почувствовав потребность в необременительных сношениях, не отвечающих твоим устремлениям, тебе нужно чудо? Как же оно называется… встреча со второй половиной? Это реально.

Реально, Паша?

В сумасшедшем доме. Там и первая половина, и вторая, и третья половина, третьей половины не бывает, но там запросто. Не светлячок, а самолет. Рушили застенки, разрушили обсерваторию, разломали телескоп, не приближайтесь к нам, планеты, вы вконец уменьшились – дурное предзнаменование. В помещении для гостей предпринимают действия истерзанные санитарами. Ворвавшись, испражняются, корчат рожи, вы навещаете не нас, вам интереснее потрепаться с врачами; следуя голосу совести, окружите их тесным кольцом и потребуйте у них скинуться и обеспечить нам условия! Полосните кинжалом отмахнувшегося доктора! Женщин… приведите женщин… к нам они пойдут за деньги, но лучше за деньги, чем если бы они пробрались в наши больные души, командуя нами, не отпуская нас побродить в одиночестве, из-за женщин, из-за женщины мы преимущественно и помешались, неблагосклонность… обойденность… взаимные счастливые чувства добивают не реже.

Добивают в итоге. Когда умирают. Ты только начинаешь крепнуть и что-то из себя представлять, а тут любовь, и ты хохочешь блаженным зайчиком, подзабывшим о существовании мускулисых волков и хитрых лисиц, с которыми ты оказываешься один на один, едва она ослабеет. Любовь уйдет. Уходила и всегда будет уходить. Пока она не отпустила, от нее, зная, чем это кончится, надо скрываться, если не духом, то телом – куда-нибудь съездить, яростно развеяться, вам не обязательно. Вы поехали в Ханос?

В присутствии Тухлого Фрэнка и Клэнси Джиллмана я сказал Ване: мы берем тайм-аут. На неделю, на месяц, насовсем, в последствии определимся, мы не дети. Но у нас есть родители. Я полтора года не виделся с отцом, и я уезжаю к нему; ты, Ваня, можешь не ехать, но твоя мама по тебе, вероятно, скучает и неважно спит, из ее писем, приходящих на наш адрес каждый день… ну, не каждый день, тем не менее – из них нам известно, что у нее бессонница, подогреваемая алкоголем депрессия, с моим отцом она не знается, он мне не звонит и не пишет, поехали, Ваня. Не помер ли он… не дай Бог. Он полностью в себе, я за него не беспокоюсь, мне приходятся волноваться за тебя – так я думал, но Ване не говорил.

Ему нужно выехать из Нью-Йорка и продышаться в мексиканском пекле, сейчас лето, в Ханосе стоит немыслимый зной, в Нью-Йорке жарче, Ваню Михайлова тут душит печаль; сдавай ключи от квартиры, потом мы снимем другую, в Ханосе в ознаменование нашего приезда устроят беспробудный праздник, расчувствовавшаяся Даниэла попросит исполнить «Кошмар не окончен», Уго Милито обопьется текилой, расспрашивая нас о Нью-Йорке, вы прибыли?!

 

Мы спешили.

Присаживайтесь и выпивайте!

Выпьем, выпьем. Здравствуй, отец.

Сынок… как дорога? Тем же маршрутом, что мы с тобой… я помню – мы ехали через всю Америку, разделяя нужду и окрыленность… вы наскребли на рейс до Мехико? К экипажу не лезли, пограничников мольбой о косячке не доставали? Верно, сынок. И я живу спокойно, ни с кем не связываясь; гляжу на небо, слушаю приемник, ваших песен, кажется, не передают. На радио засели козлы… или вы плохо играете?

Плохо, не плохо, но играем. Отдельные части механизма несколько захирели… мы выправим, папа.

Наглядевшись на мою заспанную физиономию, отец огорошил меня информацией, между делом ляпнув, что у меня имеется сестра, девочка четыре года. Мама родила ее Париже. В тридцать семь лет… ты что, мама… и ты, Ваня, тихо. Я распространялся с тобой о твоей маме, но здесь моя мама… она замужем? Муж – банковский работник?

Без нервов, отец. Как она тебя обнаружила? Ты сам ей написал. Маме на нас положить, она увлечена новым мужем и подрастающей дочкой, от нас уже столько времени ни малейшем весточки, а она не психовала, в набат не трезвонила: люди, боги, очнитесь, у меня пропали муж и сын… тайком от меня подписав бумаги перед вылетом в Штаты, ты ей не муж, но я ей по-прежнему сын, она пишет, что не находила себе места? Подключала частных детективов, обещала награду за любые сведения, ты ей веришь? Среди всей этой болтовни она не упоминала о князе? Жив… Вспоминает обо мне. Он вспоминает – я верю. И я о нем вспоминаю. Беседы, преферанс, душевное участие в гитарных начинаниях; внушительную часть послания к отцу мама отдала под просьбу, обращенную ко мне: Павел! Забывший меня Павел! Срочно лети во Францию. К любящей тебя матери… а если не хочешь к ней, лети подписывать бумаги и получать французский паспорт, я все обговорила, никаких проблем не возникнет, позвони по упомянутому мною номеру в Вашингтон, и тебе мгновенно оформят визу – они нашли друг друга: у нее с мужем связи на международном уровне.

Просто за паспортом я бы не полетел, но мной завладело желание увидеться с князем… и с младшей сестрой. Какая она… похожа ли на меня, поймет ли она кто я такой; я, Ваня, в Вашингтон, затем в Париж, будь в Нью-Йорке через неделю, я обернусь, семи дней мне хватит за глаза, вот я уже в столице, вот я снова в столице, но это не гнусный Вашингтон, а Париж, где я также не купаюсь в счастье: изумительная погода, очередь за такси, галантно поклонившись, я пропускаю томную шатенку, на машине меня не встречают, впрочем, я не говорил точно, когда прилечу, в последние дни я много летаю, Нью-Йорк – Мехико, Мехико – Вашингтон, Вашингтон – Париж, в особняке у князя отосплюсь, с усталости поваляюсь без сна, я доехал, ступени, дворецкий… Князь!

Милый Паша!

Да ты, князь, не изменился!

А ты, Паша, заматерел; являешься передо мной, отпустив бородку, я думал, не суждено! Нам с тобой повидаться…. Мы же расставались словно бы навсегда – лично меня пронзало подобное чувство. Однако ты приехал. И я тебя дождался.

Без учета прислуги князь доживал отпущенный ему век в одиночестве. Внучка вышла замуж и переехала к супругу, с прочими, нацелившимися на наследство родственниками, не желал делить кров он сам; мне он рад, но я не останусь, не взыщи на меня, я жесток и эгоистичен, меня потащило и мне не вывернуться, обратный билет куплен, двигатель разогревается, в маминой квартире ко мне подбежали.

Девочка… солнышко… не знает ни слова по-русски.

Пообщаемся взглядами, я же подзабыл французский; посадив тебя на колено, я проведу ладонью по твоим золотым волосам, ты не боишься, что я сделаю тебе больно, наша мама взирает на нас с половинчатым умилением, я ее стесняю, женившийся на ней банкир натянуто улыбается, поглядывая на меня не без опаски, шампанского за встречу? я выпью, бродягам полагается пить, окрепший шатун опрокинет бокал, закусывая этими мелкими ягодами.

Это не ягоды, а орехи.

Не страшно, зубы целы, на дантиста я у вас не попрошу, пребывание в столь теплой обстановке для меня мучительно, так как же? Допив бутылку, попрощаемся? Не роняя себя в ваших глазах, я пробегусь по министерствам и департаментам; с саднящим горлом признаюсь в верности Французской республике, представившись руководящему составу неприступным проверяющим из особого отдела по борьбе с извращенцами в высших эшелонах власти, мне не откажут, я затяну «Марсельезу», таксист втянет голову в плечи, нервно помчится в аэропорт, не останавливаясь на красный свет, браво, мужчина, не обижайся, но я проору во всю мощь: Мерси! Люби! Не покушайся на свою жизнь, рассчитывая на любовь!

Тебя полюбят. Я улетаю в Нью-Йорк.

Недостающие силы идут рядом с нами. Приподнятость взвихряет, подчеркивая энергичную лживость позитивизма. В приятном волнении я обнимаюсь с голодающими. На обрывках самой дорогой бумаги записаны их координаты – я вышлю им малость денег. Стоит учесть, что я не о том. Ради тебя и всех остальных. Это мое личное дело, прискорбное расставание со смыслом, стойкое ощущение озверевшей толпы, летящей параллельно со мной, чтобы опередить и поджидать в Нью-Йорке, не обещающим помилования слабо вовлеченным в происходящее. Тебя он не избавил от заблуждений?

От лица общества он меня, конечно, сдавливал несвободой, но за его пределами еще хуже, публики не наберешь даже на элементарное пропитание, мы с Ваней ездили. Находили и выкручивались. Бодались с посланной сверху тривиальностью, на костылях уходили в бордель; лукаво завопив, отталкивали четырех присланных женщин, закопанные по пояс подавали голос. На саунд-чек прокрались истекающие страстью поклонницы, слабые фотокамеры снимали крупный план, ну и чего мы теряем время?

Накачаемся бренди. Виляя из стороны в сторону, пойдем напролом.

С ним не пойдешь. Ему приспичило наведаться к нам с деловой инициативой.

Молодящийся блондин Тони Фингл, потухшая звезда, наш гость. Утверждают, что он записывал платиновые альбомы, присутствовал на телеэкране, утратил драйв и растратил миллионы, от безысходности выступает по клубам, не планируя восстанавливать былое величие, вы принимаете одурманивающие средства?

Я, парни, увлекался, и это меня сгубило, попутно привело к увечьям изуродованного мною тур-менеджера, теперь я вольный стрелок, не зависящий от настроя корпораций, как и вы, я за вами следил, вы мне подходите, я тут набираю мощную команду, я-яяя… вас-сс… на… нимаю… замедленное воспроизведение. Я вас разыгрываю. С дурманом я завязал, резкость мышления постепенно возвращается, мне по силам перемещаться среди посещающих меня видений со скоростью мысли, да, так медленно, мои кости крошатся, мне сорок два, но об этом никому, у меня глазная инфекция, поэтому не столь пламенный взор, песен накопилось… я же сочиняю… вместе обработаем, распоемся, помолчим, настойка опия начинает создавать проблемы…

Поработаем, нам любопытно, авторитетный торчок берет нас под свою опеку, подсовывая жеваные листы со словесными нагромождениями и простыми аккордами. Местами нацарапаны ноты. К расшифровке помимо нас привлечен необязательный гитарист Грегори Хрюпос, чистый грек, ошивающийся в Нью-Йорке, отдаленно напоминая посиневшего от возлияний Ахилла. Из его достоинств выделяется умение выноситься из магазина с тележкой неоплаченной выпивки: я нарвался на тебя, полицейский, стреляй в меня, стреляй, не имеешь права, а догнать не сумеешь, я быстр, мне сойдет с рук, не догадаетесь же вы формировать подразделение по моей поимке, в ваших рядах замешательство, меня видели и Квинсе, и в Бронксе, внимание, Хрюпос.

Я всегда внимателен.

Здесь нет полиции.

И зачем же я внимателен?

Ты невнимателен! – проорал Тони Фингл. Не трепи мне нервы, не доводи, мне не нужны с тобой психологические поединки, я тебя выпру и все, и ты… ты смеешь просить о прибавке?

Он не просит, Тони. Мы знаем о твоей жадности и не претендуем на невозможное, гроб опускается, воск со свечи капает на ее тень, не пригласить ли нам настоящего басиста? На него придется потратиться. Весьма печально. На басу ты играешь сам, играешь неплохо… слабо играешь… долины не вскипают, голодные львы не ревут… ты, парень, отвечай за себя! За конечный результат отвечу я! Я – Тони Фингл, жестокий мачо, в хлеву без окон я не задохнусь и разгляжу пикирующую на меня комету, решившую скрасить мою беспросветную жизнь, я держусь отчужденно. Тружусь ради понимания себя, обедаю в расположенных на отшибе забегаловках; заработавшие на мне кучу денег от меня отвернулись, ни ставя меня ни в грош. Плохие люди. Пластиковые души, очерствелые сердца, а я сентиментален… ну вот, навернулись слезы. Втянул в ноздри для энергетики, и чем обернулось? Хандра… Преувеличенная хилость. Серьезней бей по клавишам, ты, клоун!

Ему бы ни следовало называть Ваню клоуном. За непозволительное хамство плотный тычок в грудь и госпитализация с подозрением на перелом грудной клетки, вельможа из свиного царства нарывается, разрешение на охоту оформлено, отложим расплату, друг, воздержимся от бойни, сыграв для успокоения «Rocky road blues» и наш с тобой «Могу, могу, не смог», количество непопаданий определит степень твоего бешенства, Тони Фингл изводит и меня, гиблые моря преображаются по субботам, у нас концерт.

Сплетенные змеи кусают друг друга, разыгравшийся Хрюпос подгоняет рост эзотеричных грибов, я рьяно спуртую, Ваня Михайлов не отстает; вышептывая мерзкую балладу «Стану добрее», Тони Фингл замечает, что его игнорируют, поливают из шланга пенистым раствором: ему бы окоченеть, но Фингл, рассвирепев, бросается на меня, подскакивает для нокаутирующего удара и откатывается к невзрачному барабанщику Симмонсу, будучи насаженным на мой апперкот.

В зале аплодисменты. Тони Фингла откачивают за кулисами. Замученный жаждой спит у воды, он очень обиделся, супер-свет, райский свет, ты увидел, а я нет, короткий член не вымоешь в раковине, бормотания Тони слышны со сцены; мы доиграем, не расходитесь, среди публики знакомые лица из нашей системы, весть о моем поступке мгновенно распространится, и горбун Марко Форрестер, писавший аритмичные песни на основе картин Сальвадора Дали, скажет мне в заполненном музыкантами баре: ты герой. Отважный хрен. Вынужденно снизойдя до игры с нами на одних площадках, Тони Фингл нас не уважал; открыто насмехаясь, поплевывал на наши поиски, куда нам до него, он с вершин, а мы нетвердо держимся и на низинах, благодарю тебя, брат, твой кулак устроил мне праздник, лично для меня отныне ты – «Фист». Пьяный народ одобрительно загудел: «Фист», «Фист», такая кликуха ему по заслугам, гитаристы и саксофонисты приветствуют «Фиста»; выйдя на середину, я поклонился, не выясняя в деталях происхождение данного мне прозвища. То ли от Fist – кулак, то ли от Feast – праздник, произносится практически одинаково, нетрезвый Ваня заказывает водку, грек Хрюпос требует метаксу, угомонись, Хрюпос, тут ее нет, выпьем водки, ты с нами или с Финглом? если с ним, то уходи, паши на него никчемной пешкой, Хрюпос с нами, Ваня Михайлов восхищенно лупит его по плечу, у Фингла ты зарабатывал бы больше.

Хрюпос кивает. Он уже сомневается. Поостерегись, грек, деньги портят людей, взамен них мы гарантируем тебе беспробудный улет, выводящий перепревших ратников из ментального оцепенения; технически ты подкован, психоделически мы тебя подтянем, спившийся индеец сиу. Мне бы твою духовную силу. «Пнуть колонизатора» – припев.

За ударными промышляет никарагуанский снайпер Освальдо, на басу зудит въедливый очкарик Чарли Дубэйс, я начинают часто выпивать, Ваня Михайлов подхватывает, Хрюпос не просыхает; назвавшись «Prerogative sincerity», мы записываем «Подо льдом теплее», вероятно, наиболее слабый наш альбом за всю мою жизнь. На концертах мы выгляди получше, но неудовлетворенность терзает, Нью-Йорк угнетает, затраченные на выпуск диска средства не окупаются, нужда напирает; пройдемся, Ваня, по игорным притонам, проверим фарт.

Слив в покер полторы тысычи, я добавляю к проигрышу творческие неудачи и выношу на обсуждение идею ретироваться из города. Полноценно отдышимся, поиграем по фермам…

Ваня согласен. Ты, Хрюпос, едешь?

Еду… еду… ну, поехали. Я еду.

На том свете он вас убьет. Но на том свете нельзя убить. Очень рано, еще по росе, я вышел проанализировать эту возможность. Проведя интенсивную работу, вновь потягивался в кровати. От потягиваний меня свело и заклинило, таким я и остался, через час оклемался, в самоуверенной манере продолжил допустимо существовать, потолок облупился и не только – видна полоска неба. Всеблагой Господь, поручаю тебе позаботиться о Слишком Свесившемся. Вы знакомы? По краям ущелья тысячи горящих свечей. Ты не спешишь?

Под марихуаной, сказал он, и ему подтвердили кивком, время течет медленнее. Если постоянно курить, можно жить вечно, видя мир в непривычных красках, да тебе надоест, влекущих к разгадке тайн не останется, красивей твоей женщины нет.

 

Она укололась, ты нет. Мастера не ширяются. Размываются в медленно текущем времени, нет, и этого нет, нет времени следить за временем, когда она зовет тебя лечь с ней и не двигаться.

Вам одиноко, вы обнулили счет, на него поступало и перестало, не споткнись. Ты идешь к ней, я захожу к тебе и наталкиваюсь на тебя, идущего к ней, где здесь она? Не это, не это – я щупал – не она; вышагивая по периметру, расстроил все твои планы, мое молчание отозвалось в тебе отчаянием, я же говорил.

Барабаны дождя мешают отключиться.

Непогода в Сент-Луисе.

Вдруг мы не в Чикаго, в действительно там? Поразмысли, хуже на станет, не прикидывайся слепым – собака-поводырь придет и нагадит.

В нашем номере удушливый микроклимат. Под тебя не подкладывается разрыхленная не тобой религиозная девушка, шпарящая главы катехизиса в натянутой интимной обстановке.

Я корректирую огонь.

Цель задана ею, но ее не добудишься, и я проявляю к ней родственные чувства, накрывая плотнее, кладя поверх пледа стол, ну не я же, ты положил – я снял, она захрапела погромче, вот такая форма благодарности. Кстати, хороший стол. По-видимому, продается недорого. В кочевом существовании не пригодится, но способен предстать объектом медитации.

Из чего же он создан, создан ли кем-то принимающим кислоту, загоняли ли под тебя отары овец, проводили ли на тебе эротические растирания, вполне допустимо. Навязчивый стук в дверь не повод не визжания.

Попрошу покинуть гостиницу.

Мы уедем, но у нас тоже претензии – в вашем хлеву нас озадачила серьезная нехватка электричества для наших гитар.

Он играл, я настраивался, процесс завершен, сыграть для вас «Tobacco road»? Я не собираюсь для вас играть. Женщину с той кровати мы забираем с собой.

Да, она не в себе. Мы понесем ее на руках, понесу лично я, вас, разумеется, так и подмывает вызвать полицию и потом заставить меня оплатить звонок. Бесплатно, для вас все бесплатно, я привык за все платить, какие-то монеты я наскребу; засуньте их в музыкальный автомат и послушайте слащавые баллады. А мы уезжаем. Переезжаем в отель через улицу.

Потные жирафы, механические игрушки уволокли, развозя по домам, обхвативших шеи, ну же полегче, не прижимайтесь и сваливайтесь, вы разобьетесь, мы это знаем. В снежное утро произойдет подмена, вместо вас испытают судьбу отважные нелегалы, по всем фактам выходит, что переданный пузырек ими высосан; получив строительную специальность, не пропадешь.

Оповестите меня о стекловидной безвредности алмазных инициатив, летучая мышь, свойская летучая мышь, забирается через люк в крыше мерседеса, у нее неполадки, крылья машут вразнобой, лучше вообще не пользоваться. Подхватим падающую в раскрытый чемодан. Протиснув коготь, защелкнет снаружи замки, приветствуя во сне бегущих к месту ее упокоения жирафов и нелегалов, начитавшихся мифов о людях делающих много полезного.

Ради служения. Ограничивая возможности. Ударная бригада умоляет принять нахлебниками в молниеносно перемещающее шоу напомаженных альфонсов. Стабильный быт, гранулы и музицирование, отгремевшие овации в клубе глухонемых.

Вы бы постеснялись одеть мой пиджак.

Кренясь, я преподношу себя публике одурманенной намертво, приглядывающейся свирепо, и нет мне возврата, молотьба аккордов рассчитана на эстетов, не потакайте нам оплатой труда.

За городом вылезаем бродить по канавам, оттопыренный мизинец указывает на точку, откуда слетают листья, окурки с моторами, взрывающимися моторами, громадные окурки, садись ко мне на живот и поболтаем.

Ты точная копия закопанной поблизости нимфы, осуществляющей высочайший выход к живым, когда они принимают, чтобы не запутаться, спецредства, обретая облик дозревших плодов своего воображения, сосредоточенных эксцентриков чаще обычного не догадывающихся о существовании великих чувств, ко мне спускается провод. Я по нему полезу туда, вкрапленным в то, отвлекая этих, расположивших тебя к себе обещанием прокатить на харлее, по интонации их пьяного мычания ты поняла – им можно довериться. Они всю жизнь будут хранить трепетные воспоминания об одухотворенном группопом сексе.

Коренные американцы, рыгающие крепыши, судя по твоему акценту ты приехала издалека, из Восточной Европы? Как и я. Беглая чешка? Я русский. По неволе, но так же беглый, у вашего народа после пражских событий закономерная ненависть к нашему, ты правильно не соглашаешься, народ не при чем, мы приноравливаемся к действиям правительств и тоскливо вздыхаем или бежим ко всем чертям, как насчет совместного тура по штату Иллинойс? Ключевым фактором выступает наличие денег, без них, я гарантирую, мы бы пошли дальше, протыкая взорами луну, искали бы ночлег, заранее настроившись рухнуть от усталости на задворках гостеприимного населенного пункта, у вас никак? Вы нас не впустите? Я не хиппи, у меня короткая стрижка и от меня не разит, а она, да, со мной, я не в курсе чем она зарабатывает, вы спрашиваете, чем занимаюсь я? Я думаю.

Гляди, Дженни, он думает. Не поверхностный мужик, уважаю… Не то что ты, женщина. Он думает, а ты? чем ты по жизни занимаешься?

Ты и сам, Генри, туп. Определенно тупее меня.

С чего же ты взяла? Чего же так сразу?!…

Между пленниками выплат и налогов, потрепанной парой средних лет разразилась ругань, посыпавшиеся обвинения сдвинули нас с порога, нам пора расходиться, она ковыляет за мной, впившись мне в волосы, поворачивает и горячо целует на прощание; по пустынному шоссе как по канатной дороге, вибрируя и проваливаясь, впереди дерево. Мы уже на обочине.

Составляя о тебе мнение, надо полагать, что ты отпил большой глоток. Нарушая контакты, берешь на себя ответственность, поговорив с самим собой, поговоришь со мной, вполне вероятный исход, я в силах с этим смириться. Нас всех выгнали. Мы не любили электронные аранжировки. Попросив покинуть никому не нужный пустырь, посягнули на святое. Правила хорошего тона велят нам набрасываться и душить. Ты настаиваешь?

Я сдерживаюсь и смеюсь над тем фактом, что мне ни к чему сдерживаться, я умиротворен, я не претендую, законы рассаживания за гостевым столом, не обижают меня, если я не хозяин, а хозяин я только внутри себя. Временами действительно хозяин. Не слишком озабоченный прочностью связей с внешним обликом. Закисать в охладительной камере занимательно и полезно, но я потею, взбираясь без остановок, все больше мрачнею, тыкаясь в указатели предела, пребывая в равновесии, я прогрызу колею, изголодавшись по простору.

Во взгляде подозрение. В глазах не видно блеска. Подлечившись, я спасу альпиниста, чье тело исчезло, и замученная любовница вздохнула с облегчением; я верну ей и тело, и все остальное. Непосредственное общение с признанными мертвыми помешает мне нежиться в скрипящей койке, воспринимая ее как подругу непонятного альпиниста, а не как мою собственную, подцепленную в Ричмонде с инфекционным заболеванием.

Потрогай мою гитару. Подожди трогать меня. Пианино для Вани пока не подвезли, но вот он. Приехал. Закусив сигару, говорит о завтрашнем выступлении, о задыхающемся уникуме с губной гармоникой и чистой индейской кровью, да мы с подобными господами неоднократно проваливались, кого ты изыскал для восседания за ударными?

Флойд Гаст? Ленивый трансвестит из Бостона? Ну, ты и удружил. Зачем ты позволил ему прибыть в такую даль? Ничего своего мы исполнять не станем, ограничимся классическим блюзовым репертуаром, какого хрена, Ваня, он же и в нем не рубит. А Дику Хартссону ты не звонил? Обрел постоянную работу на пляже? Рельефный парень, в спасатели его примут и приняли, я догадался, с психоделикой он завязал. Нам расставание с нашей музыкой не грозит; не задерживаясь на одном месте мы собираем двигатель в ином мире, удивительное и там, и в реальности.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17 
Рейтинг@Mail.ru