«Наследник графа Цеппелина»

Петр Альшевский
«Наследник графа Цеппелина»

Слегка побледнев, не медли с ответом. Прояви завидную контактность, не совершив большую жизненную ошибку, к чему совать им взятку, мы тут официально, ничего не нарушая, как ваше имя? Вы сказали, Хосе? Не Хуан? Вы весьма сносно говорите по-английски и вы не думайте, у нас совещание, предлагаю обменяться поклонами и разойтись, не беспокоя друг друга понапрасну, в вашем взгляде читается раскаяние. Болтаясь по округе, вы будете сожалеть о случившемся. Двух мнений тут быть не может.

Радио в нашем домике поет голосом Брайана Ферри «It's my party» – мы с отцом отрываемся, а вы нам не нужны, уезжайте, вслух не скажу; идет суд, идем в суд, для возбуждения дела нет оснований, широкое освещение процесса принесло бы нам известность, предъявить вам нам нечего, вам нам, вам-нам, на судебном заседании сумасшедший с пеной у рта настаивает на своей вменяемости, я напишу про него песню «Сон-ком полуслон»; у отца пробивается седина.

Ему тридцать восемь лет, он хозяин положения, с бутербродом по заросшей тропинке прохаживается морща лоб, не малярия ли, колотит озноб, выпей таблетку.

А меня не срубит?

Сиди и думай.

Благодарю, сынок, за совет. Но я только этим и занимаюсь. Разбираясь с самим собой, порчу себе кровь с чередованием перенапряжения разума и ощущения пустой головы, в кишечнике от острой пищи словно бы растет злокачественный мавзолей, я схожу, папа, за доктором, метающим топоры не по адресу, глаз у него наметан, резоннее отказаться от его услуг, ты понимаешь мою позицию.

Это она… худая гимнастка с перебитым носом и ногами бегемота принесла мешок с кормом, не поверив, что мы не голодаем… там парень, папа. Ровесник твоего сына. Со светлыми волосами, в потертых джинсах, похож на русского, да брось ты, Паша.

Ты, папа, оставайся, кризис минует, а я выйду потолковать с ним о кашмирцах. Тех, тех, из Индии, и маньчжурах из Китая, не заблуждаясь насчет нашей принадлежности – мы напоминаем шведов или датчан. Меня самого приняли в Париже за датского подростка. Меня, сынок, за шведа еще не принимали; намучившись из-за затруднений личного плана, я оказался неизбывно иным, никак не машиной по засыпанию, нарушения сна испытывают нас на прочность, я выхожу, папа. Здравствуй.

Привет. Я тебя не отвлек? Ты с кем-то общался, и мне неудобно мешаться, но русские в этих местах настоящая редкость, вот я к вам и заявился, едва услышав о вашем приезде. Давно из России?

А ты кто? – опережая меня спросил выглянувший из окна отец. – Для агента спецслужб маловат, по всему облику порядочный юноша, all right again… Ты к моему сыну?

Я его не знаю, ответил Ваня. Но отнюдь не прочь, познакомившись, крепко сдружиться – мы подружились, Ваня, небеса сплавили нас на десятилетия дружбы и психоделического товарищества, бунтарский дух поведет друзей необычным путем Счастливых Чокнутых, но этом потом, возвращаемся в Ханос, здесь продаются гитары? А то у меня нет…

Можешь поиграть на моей.

Ты играешь?

Ну так… Пойдем?

К тебе?

Пошли!

Рама говорил о «трех видах музыкальных развлечений: песнях, танцах и игре на музыкальных инструментах» – говорил, как о пороках, рекомендуя избегать; под «Doors» ты неплохо танцуешь, мы оба играем и поем, у меня перед тобой преимущество, я на полгода старше, какое там преимущество, оно, если и есть, в другом – я жил в Москве, а Ваня Михайлов вообще никогда не был в Союзе, появившись на свет в Милуоки, где обосновались его бабушка с дедушкой, неким туманным образом покинувшие столицу сталинской империи и родившие в штатах дочь, которая, накатавшись и набродившись по Америке, забеременела от человека, называемого Ваней «Unknown Dreamer». Разрешившись от бремени в больнице неподалеку от родительского дома, она оставила младенца старикам, чтобы забрать его через пять лет и повсюду таскать с собой, беседуя с ним исключительно по-русски.

Дав ему имя Иван, она зарегистрировала его по своей фамилий, и он почувствовал причастность к отделенной океаном земле предков, искоса поглядывая на американцев, прорысивших на объевшихся меринах мимо декоративного салуна, все шло гладко. Змеиные зубы в идеальном порядке. Над водой летит тоскливый крик. В сводном оркестре трубят в рожок и с отрыжкой дудят в толстую дудку, мама-хиппи везет из Фриско в Ричмонд, горячо обжимаясь с полоумными лилипутами, использующими ее неустойчивую психику, как реагировал сын? Ваня мне не рассказывал. Или все же говорил, но об этом я умолчу.

В бесконечных путешествиях от побережья до побережья она заставляла его краснеть – пьянству и отвязной разгульности сопутствовали колебания настроения, вслед за разочарованием в движении цветов последовали годы труда на малооплачиваемых работах и стремительный рывок в Мексику, где они очутились за два месяца до нас: двинем в гости, папа?

К твоему новому другу?

Его мама примерно твоих лет, и он, приглашая нас на обед, полагает, что вы найдете с ней общий язык, для наведения мостов разопьете бутылку текилы, а то она понемногу пьет одна и часами гладит сиамскую кошку, очаруй ее, папа. Понравься ей, вынудив охарактеризовать тебя словами твоего любимого Сирано: «Он смел! Он горд! Он наш земляк» – пусть она так скажет о тебе. Не дословно, но по смыслу.

Ага…

Поешь ее жестких блинов.

Ну…

Ими удобно резать бумагу. Ваше восседание на стоящих рядом стульях выглядит обнадеживающе. Ты не проявляешь к ней интереса, она с мрачной улыбкой плюет на тебя, апокалиптичным фруктом между ветвями висит луна, требовательность отношений повышена дальше некуда, чего бы вам хотелось? – сухо спросил мой отец. Прижать к себе смердящего покойника и плакать, столь же сухо ответила мама Вани Михайлова.

Разбирайтесь самостоятельно, хмурьтесь, углубляя противоречия, не влезайте в нашу музыку; за гитару, купленную мною по совету Вани у местного плешивого мастера на все руки Уго Милито, я заплатил частью денег, подаренных мне князем, не нанося урон семейному бюджету, трепетно настраивается первая струна. Уго настраивал ее по пятой.

Уго Милито – продвинутый искатель, но для нас это сейчас черезчур, мы постараемся держаться хоть каких-то канонов – временная мера. Не печалься, Ваня.

Вокруг нас сплошные мексиканцы, однако нам нельзя следовать исключительно латинским ритмам, упор должен быть сделал на идущие изнутри нас, тексты я обеспечу. На русском, Ваня, я еще в Париже поклялся себе, что стану писать только на родном языке. Чтобы не отрываться. Не забывать.

В изнеможении от разлетающихся искр от соприкосновений. И варки автогеном. Я люблю смотреть на зарю, искр нам не видно, присяжных подкупили, ни на шаг не отойдем – если нас арестуют, мы возьмемся расцветить мелодию ареста подрывами в фа мажоре, отъезды пальцев по грифу подкрепляют свободную мысль, служа уроком и надеждой на обретение оригинальной состоятельности звука, ты разгоняйся, а я накачу соло. Раз-два… я чувствую в себе силы, я доведу себя до могилы… найду себе применение, истязая себя без сомнения. Слагаемые выхода из-под гнета – уверенность и честность. Я честен перед Высшими и уверен в блюзе. Разумеется, мы играли блюз, ты ждал встречи с чем-то иным?

Я, Паша, отнес бы это к психоделике.

Правильно, Ваня. Но мы совместим. Не умея торговать, мы и не научимся, денег не срубим, дух разовьем, инопланетяне довольствуются хлебом, селедкой и молоком, не отходя от космических аппаратов; зарвавшихся беспредельщиков топят в пустотных омутах придвинувшейся к нам галактики, сгустки неудовлетворенности проталкиваются по транспортной артерии для перемещения всасываемых в нее кабанов с воткнутыми перьями ободранных индюков, заупрямившихся, не соотнеся ворота с размеров мяча, в Нью-Йорке не с кем погонять в наш футбол, бейсбольной битой загоняются колья фаст-фуда, напившись пепси, не создашь приличную вещь, но в Америке сочинялись великие песни, и мы воздадим уважением нашим старшим друзьям, заучив «Boom boom», «Double trouble», «My home is the Delta», вызубрив, выдохнем и мятежно сыграем в отдаленном соответствии. Не поддерживая скомканными нотами разведенный в помойном баке огонь. Мы же не варвары.

Вы излучаете благородство. Сравнительно одухотворенные в трущобах Ханоса сметены царственным дуновением, вам не открывали, но вы ломились, качнувшихся не подхватят, вы согласны на эту жертву. Убитый почтальон был крут в попойках. У принюхавшегося к нему псу стал толще хвост. Призываю не вникать в мое отступление и не подсчитывать длину скачка в вылинявшую белесую ночь, погружаясь в молчание с микрофонной стойкой наперевес, наговорившись о гитарах, опять о гитарах, в сказанном есть система, сказал и забыл, гитары и гитары, но среди независимых меломанов Иван «Нonk» Михайлов знаменит игрой на инструментах с клавишами, а не на гитаре. Он непрост?

Весьма сложен. С заводящей в тупик тонкостью мироощущения, вступившей в свои права после его занятий на пианино у чопорной донны с безупречной репутацией. К Паулине Лопетеги Ваню Михайлова отвела мама, посоветовав не лениться и не пропускать оплачиваемых ею уроков: ходи, учись, я не научилась, ты научишься, пробравшись к церковному органу, исполнишь для меня «A whiter shade of pale», и я задрожу в необъяснимом чувстве, ведь я слушала ее по радио, когда ехала тебя рожать, висела блевотная хмарь, угнетающе моросило….

С особым пониманием репетируя у Вани, Размеренно Отходящие в падении хлопали комаров, давай без пафоса, упырь не скончался, пошла тема, пошла, притоптывал ногами страстный паж, перепуганные принцессы не впускали, дворец у бездны норовил в нее съехать; узрев на своем пороге нетерпеливого мальчика, королева подумала о неотвратимо приближающейся старости и радушно сбросила одежды, сегодня ты меня выручишь, завтра я тебя; жестче, Ваня, задай пульс и дави на педаль, ненавязчиво ведя мелодию, я поведу другую, в нужное время они сольются, освещая следы раскопок вглубь себя.

После захода солнца я отправлюсь перенимать секреты Уго Милито, вытворяющего с гитарой совершенно невероятное. Подбитый в рыгаловке глаз придает ему нечто хорошее, и, усадив меня на ветхую табуретку, он, поглаживая усы, бормочет: ты не потерял гитару. И я возьму гитару. Наши гитары вступят в мудрую беседу. Мы поговорим с их помощью, как псих с психом.

 

Подчерпнутое из черепа не выкинуть. Только вместе со всем остальным. Уго солирует, я заглядываюсь на мастера, следя за его пальцами; и от него, и от меня гран-угар встречным курсом, наполняющему драйву отведена одна из главнейших ролей, беспорядочно раскиданные пивные бутылки не нарушают симметрию, я выпил три. Уго одиннадцать. Его двадцатилетняя дочь Даниэла высосала семь, теперь ей видно только небо, не сбрасывая скорость, она удалилась за пополнением с высоко поднятой головой, с ней спали и я, и Ваня, нам с ним по шестнадцать, шестнадцать пива на двоих мы уже сможем, готовясь выиграть все. Приходя в возбуждение от небольшой, но мягкой, расплетавшей железные волосы, содрав железную маску, маску аля железо, Исковерканная Даниэла, я тебя разгадал и я спою.

Вместо занавесок истрепанные чехлы с автомобильных сидений, на оцарапанном животе набухший газовым баллон, ну и рванет, скажешь ты, меня укусила пчела! нет, это ты задела себя концом сигареты, в черном коридоре я посижу, попишу музыку, категорически не желая потеть у дороги с прочими торгашами; купите у меня, я уступлю со скидкой, расхватывайте курительные трубки, индейские реликвии, фирменные костюмы домашней вышивки, заговоренные кальсоны, ношение которых привлечет к вам женщин и отвадит от вас скорпионов, поля сомбреро давят мне на плечи. Подарок Уго, вот я и не снимаю, иначе он обидится; делая рамы для картин, сколачивая по ночам крупные ящики, Милито откладывает молоток, доставая гитару, ты играл или я, я не слышал? Размышляя в моем выщипанном саду, ты считаешь меня незаурядным человеком?

Считаю, Уго. А сам ты считаешь?

Ха! Мне даже смешно об этом задумываться.

Подпрыгивая на месте, будим змей, ужалят ли, не тронут, напряженная интрига, шипение все ближе ко мне, одолжите гоночный велосипед и я разгоню застоявшуюся кровь, взбираясь на холм с самым серьезным видом, стреляйте в меня, придавайте выстрелам общечеловеческое звучание в лихолетье моей живописной юности, не разыскивай меня, отец. Не тревожься обо мне, друг Ваня. Я задержался на извержении вулкана, не выпуская гитару, пытался заснуть с открытыми глазами, меня никто не хватился.

Это я. Для себя. К нам забрели и Ваня, и Уго, кому еще текилы? – выбиваясь из графика, спросил Милито.

Отец не откажется, Ване не наливают, слипшаяся туча мошкары переваливается над столом закругленным инопланетным объектом; разбирая по слогам Борхеса в оригинале, я увлечен «Циклическим временем», папа беседует с Уго: адская жара, сеньор Милито, антисанитария, непринужденность, душевные люди, мне у вас комфортно.

Вы, русские, крутой народ. Но и вы ничего, завоевали вот независимость. Нам бы добиться чего-нибудь и в футболе. У вас любят футбол? Разумеется. Сегодня в Мехико важнейший матч, наши играют с Гондурасом. Не ты ли, Уго, мне говорил, что после матча футболисты в душевой предаются групповым извращениям? Не футболисты, а регбисты.

Правда?

Не думаю.

Его душа практически чиста. Дьявол быстрой игры и монстр неторопливых переборов способен удивить моего отца наивными карточными фокусами. Отъехать, нюхнув порошка. Дай ему весло, посади в лодку и через минуту Уго исчезнет за горизонтом, уступая мне славу лучшего гитариста Ханоса. Я совершенствую мастерство, осознавая вечность из непрочных материй, на этот раз удача.

С молодой девушки не встал загнувшихся на ней старик, ее заботливый сутенер, не имевший обыкновения лицемерить на чикагском дне.

Пятна на лице, как ожоги, чуть слева сквозняк, представители экстремистских организаций, увечная охрана отсекает перебравших; мы с Ваней исполняем в клубе «Dog Days» совместную программу с канзасской командой «Туманное прозрение».

Проникнувшийся нашей перепевкой «Hello Mary Lou» Сэмми Гордец предложил нам после концерта своих девочек. Очень любезно, спасибо, но мы на них не заработали, неудобно говорить, язык застревает между зубами; не загружайтесь, ребята, они обслужат вас задаром, ну само собой, мы же рок-звезды. Кичливые, Ванечка, с придурью, отвергая лимузины, поплетемся на станцию – в неопубликованных мемуарах Сэмми Гордец написал о нас: русские парни Фист и Хонк показались мне культурными сдержанными чуваками, начинающими сходить с ума, выйдя на сцену. Побольше всего прочего меня цепляли песни со словами, но не с английскими. Ммм… мы-мы… гла-гла… класс. В моем районе Чикаго тогда уже, к сожалению, не слушали ничего, кроме рэпа, не делая исключения и для русских парней. Реальных камикадзе, однозначно понравившихся лично мне.

Отдельные страницы его рукописи передали Ване в Нью-Йорке, где мы будем играть почаще, чем в Чикаго, но пока мы в Ханосе, у нас сияющие лица и долгие репетиции, упорство одолеет нерешительность – это нам на руку. Выдергивая сорняки, делим плоды на двоих, они кислят, добавим соли, отгородившись от мексиканских подростков незнанием испанского, мы их обманываем, за непродолжительный период жизни здесь мы научились и понимать, и говорить, Ваня совершенно не контактирует с местными. Разумеется, помимо Уго и Даниэлы.

Я иногда выхожу попинать мяч, объяснясь невнятными жестами и грамотно организуя полузащиту. Матчи проходят на пустыре за продуктовым магазином Эстебана Сантильяса, жаркая погода с кочковатым полем лишают меня возможности отдавать точные передачи, поддерживая высокий темп; обменявшись потными рукопожатиями с партнерами и противниками, я направляюсь к Ване с идеями насчет новых песен о честном неозлобленном соперничестве, выставленном мною в «Наглый Густаво наказан» в превосходной степени, тест на беременность Даниэлы показал, что она не залетела, я не расстроился. А как ты, Ваня?

Я бы не заявлял права на этого ребенка. Будь он моим, меня бы мама убила. Но я бы от него не отказался – чтобы обеспечить, пошел бы работать. Из-за регулярности и непосильности ставя на музыке крест.

Нельзя. Послезавтра мы даем первый концерт. На тротуаре у ресторана «Альверде» лежит шляпа, в нее капает мелочь, работа, не работа, но нам нравится, и кое-что сыпется, натыкаясь на пренебрежение прохожих, мы исполнили девять вещей. Я не забыл. Название шести чужих забыл, а три наших помню. «Ты ее преследовал», «Бренность веселости», «Незаметный с наклонностями».

Директор ресторана послал вышибалу прояснить как там чего, и накаченный Хорхе Рамос, наш будущий фанат Хорхе, вернулся к нему сказать: необычные музыканты. Давайте позовем вовнутрь, сцена же пустует, последних вы выперли за нудность, а эти довольно самобытны, в гитарах у них есть пожар и печаль.

Для переговоров нам предложили явиться следующим утром. Мы не опоздали, нас усадили, кофе, печенье; закинув ногу на ногу бородатый хозяин сверкает начищенными штиблетами: сколько вам лет? еще нет и семнадцати? а что вы умеете? Вы не отсюда, не из Штатов – что? он из Штатов? но тоже русский? вы оба предпочитаете американские блюзы? мне более интересны мелодии сугубо для развлечения. Ну, ты и нахмурился… Павел? А он Иван? Разрешаю вам играть и свое, но не самое гиблое для пищеварения, у меня клиентура! Стабильный доход! В мой ресторан ходят мало, по субботам и то не заполняется, Хорхе я доверяю, у него вкус… У меня деньги. Платить вам много я не намерен. И вообще нанимать не собираюсь, вам же запрещено выступать допоздна, вы так молоды и с ненадежным репертуаром, однако чем черт не шутит… Сегодня вечером. Вы начинаете.

Наведаемся в парикмахерскую, перетащим сюда свои инструменты, даже и надо, здесь свои и они лучше наших, отличный синтезатор, Ваня, ты на нем устроишь им бойню, и нас мигом уволят, поэтому сдерживайся, притворяясь вменяемым. От меня зависит не меньше. С учетом вокала и больше. Скромный за на шесть столиков, барная стойка с внушительным магнитофоном среди разномастных бутылок, его бы и слушали, но нет, с живыми музыкантами престижнее; поборов смущение, изобразим Джонни Ли Хукера в латинской окантовке. С этим ударником мы не репетировали. Чувствую, у нас вечно будут проблемы с ударниками. Уловить наш ритм дано не каждому, а он к тому же с нами не сыгран, ну и разнобой, мне откровенно жаль слушателей, они жуют, выпивая. На нас простоватым обывателям, увлеченным поеданием ужина, я думаю, положить, но не дело, не дело… мы позоримся… по вине ударника. Включи на синтезаторе соответствующую функцию и скажи ему, чтобы он не вмешивался, ладно, я сам скажу: Фернандо, Энрико, амиго, я умоляю тебя отдохнуть. Долю за выступление ты получишь, авторитет сохранишь, в твоем профессионализме я не сомневаюсь – это мы любители, опирающиеся на собственные измышления, не придерживаясь стандартов.

Ты игнорируешь мои слова с идиотской улыбкой, великолепно, амиго, я тоже так могу улыбаться, чего? тебе нравится, как мы играем? Если мы введем тебя в курс, ты желал бы влиться в нашу группу, да какая у нас группа…. Никакой группы. Я и Ваня. У нас скорее дуэт. Да, дуэт. Но мы не возражаем, тебя, Хорхе, не презираем, у тебя замечательная дробь, применяемая тобой совсем не там, где нам нужно, у тебя четверо детей. Теперь ясно. Ты боишься потерять место, не ощущая в себе сил найти работу в другом кабаке. Оставайся… Мы же широкие натуры. Нам предстоит помучиться, повытаскивать из нор скрытых в тебе супер-кроликов, судя по твоему лицу ты вдумчивый и волевой человек, у тебя никак не порепетируешь, жена и дети… значит, у меня или у Вани. Попытаемся сыграться, поищем объединяющие интонации, ударную установку тебе придется таскать самостоятельно, у тебя ее не имеется, лишь та, что в ресторане, а нам позволят в нем репетировать? Безусловно позволят. Ваня договорится.

Я, Паша, не убежден. Никогда прежде я лез с инициативами к хозяевам, тем паче, когда инициативы не сулят хозяевам денег. Предстанем ли мы более сыгранными, продемонстрируем ли сегодняшний уровень – на прибылях не скажется. За всеми шестью столиками сидели люди, не аплодировавшие и не поеживавшиеся, они пришли поесть и ели, запланировали покайфовать и кайфовали… с угрюмыми рожами… ха-ха, прежде, говорят, тут зияли проплешины, аншлаг из-за нас. Мы влияем на бизнес, играя не столь плохо, как тебе представляется, ударник безрассудно сбивает, но мы его перебиваем, кстати, я на нас наговариваю, нам достаточно бурно хлопали после «Strike blues».

Такая реакция для тебя загадка. Остужая разогретые связки, ты подавился… водой… она пошла не туда – разберись с ней. Успех ненадежен, как тишина, жалобные всхлипы проголодавшейся родни Хорхе Муньоса будят в тебе сострадание, вы с Ваней Михайловым отдаете ударнику почти все зарабатываемые вами деньги, выдвигая его в самые высокооплачиваемые члены коллектива, названного тобой «Whinny». В переводе это означает «Тихое лошадиное ржание». Верой и правдой служа аборигенам закручивающихся по спирали галактик, вы реализовали свой потенциал; разыскав потайной лифт, вырезали в нем окно, голову не высовывали?

Спускаясь, лишь обдерешь кожу; поднимаясь, повредишь лобную кость, раздаются недовольные возгласы, требовательные указания играть что-нибудь полегче, в несчетный раз нас выкуривают, нудно постукивая хозяину ресторана на Ваню, на Хорхе, на меня, мы, видите ли, перебираем с громкостью, погружаем в хаос словесными перепадами, с русского на английский, по минимуму испанского, были бы немного богаче, жили бы в пансионате, эта шляпа мне не годится, подберите помощнее, бесполезно говорить.

Я говорю по-русски, отзывчивый продавец недоуменно моргает, мой завораживающий взгляд ему ничего не объяснит, меры приняты.

Ситуация меняется не без намерения сделать пребывание в Ханосе неспокойным. Опустившись на одно колено, переложи джокеры отдельно, встретимся на той платформе. У меня есть возможность спать целый день. Как у рыбы в специальных прудах, запущенной туда для безмятежности рыбаков, не отказывающихся от мысли меня поймать, я вылез и пошел.

За спиной собачий лай.

Что, Ваня, с Хорхе? Он сцепился с псами?

Это тоже опыт.

Исцарапав спичкой с двух сторон весь коробок, он ее не зажег, собранность закрепощает, любовь? я ее не жду, я ее боюсь, по пустыни ходят патрули, останавливающиеся выплакаться на сторожевых постах, вырвавшись из паучьих лап меланхолии, полетим к источнику клином, о целебная вода. Капли гнева с догоревших свечей.

Возьму на себя смелость упомянуть о планетарном строении наиболее болезненных луковиц. Выжившие тюльпаны сойдутся в схватке на кнутах. Разложив по кроваткам сытых детей, Хорхе Муньос светился счастьем в затемненной комнате.

Внеземной Корсар срывался к нему и кричал: «Нам надо увидеться!»; беседуя с Хорхе как равный с равным, бил его набалдашником трости.

Тельняшка навыпуск, непромокающие штаны с разводами и пробоинами, оцепление прорвано. Стены тряслись.

 

Сзади шум. Надвижение велосипедистов. Сбежавших от правосудия, рекламирующих группу «Whinny», в ресторане «Альверде» мы выступали год. Бесконечный год, всего год, к нам привыкли, освоились и мы, для нас с Ваней Хорхе Муньос превратился в великолепного ударника, разбирающегося в наших хитросплетениях с образцовым блеском. Но все это блестело лишь для нас.

Мексиканский средний исполняемая нами музыка не пробирала, они садились, подзывали официанта и ели, косо поглядывая на сцену, где мы закатывали нетривиальные феерии, задействуя гитару, синтезатор и барабаны.

За барабанами Хорхе, поблизости зачастую его семья, жена Люсинда и дети Эмилио, Николетта, Габи и сопливый Нандо, заходившие послушать нас стоя. На место за столиком у них не было денег. Увеличения заработной платы нам не обещали, но мы старались, играли, стучали, Хорхе долбил по тарелкам с одержимостью неукрощенного зверя, переходя, если нужно, на легкий пронизывающий бит; Ваня Михайлов касался носом клавиатуры, выдавая мелькавшими пальцами уникальные апокалиптичные пассажи; я свирепо пел в микрофон, тряся казенной электрогитарой в поддержание извергающегося из глубин, нас вполне могли не заметить.

Однако случайность. Воля судьбы. Серьезный независимый продюсер, приехавший погостить в родной городок – я повторю за ним сказанные им слова.

Заскочив поужинать в ресторан, Алонсо Эрнандес: «радостно охренел, напоровшись на такую команду». С трудом додержавшись до конца программы, он резво подошел к нам и взялся интересоваться: вы кто, ребята? Вы кто? вы обалденно лабаете. А поете о чем? Не лезь, Хорхе, ты тоже не понимаешь… о чем на английском я понял, тут песни известные и не ваши, а на каком остальные? На русском? Вы русские? Да не ты, ты обожди, ты мой брат латинос… попрошу не обижать нашего ударника.

Никто его не обижает! Он в порядке! Но вы… гитара и клавиши… как так у вас получается? Вы не задумывались о профессиональном менеджменте?

Вперед, «Эрни», не стесняйся, заваливай нас выгодными предложениями; говоришь, нам необходимо отсюда срочно выбираться и ехать с тобой в Мехико? мы поверили. Дернувшись покорять мегаполис, мы поедем, но без Хорхе, у которого семья и засаженный участок, при крайней надобности он с него прокормится, а мы с Ваней катим в столицу, дешевле билетов не нашлось? здесь перевозят животных и ни одного белого лица, нестерпимая жара угрожает рассудку, Ваня Михайлов напоследок взял Даниэлу, выкрикивавшую во сне имя некоего Пипино, тебя отпустили без криков?

Моя мать не задавала вопросов. Указав мне на то, что я уже взрослый, напомнила мне о том, что я русский. Броди по жизни без дрожи, возрождай традиции тех легендарных горьковских босяков, твой отец, кажется, не меньше ее уважает Горького. Он не чинил препятствий?

Литературно выражаешься, Ваня, по книгам о России и знаешь… с отцом мы побеседовали. Он вроде бы вникал. Сославшись на занятость, горячо обнял и лег на кровать. Через минуту мирно похрапывал.

Как слон? А что слон? Мрачный слон в конце времен. Безупречный перегной закрыт облаками. Взглянем фактам в лицо. Упремся же! не рухнем в Мехико плашмя, в корне неверно рассчитывать отыграть дебютный концерт на балконе президентского дворца: на площади перед ним согнанные автоматами зрители, пятиметровые динамики, суматошное поклонение, мы не напрашиваемся на заботу психиатра; субтильный «Эрни» когда-то плавал корабельным врачом, имея на это полное право, его челюсти не сводит злобой, он приверженец японской культуры и специалист по сакэ. И по бренди. И по портвейну.

Беспокойно поглядывая на взмыленных полицейских, Алонсо Эрнандес насвистывал «The idiot wind» Боба Дилана, и, разместив нас в гостинице, гарантировал оплату двухместного номера; расслабьтесь, парни, вас не выселят, неделю я вам оплачу, ну две, я же не миллионер; дайте нам площадку и мы заработаем сами. Изъявив желание совершенствоваться в подрывной утонченности, совершим поворот винта, ослабляя натяжение необратимых вещей: если нет работы, мы берем гитары и направляемся играть на улицу. Спасибо, что увезли из Ханоса. Здесь больше людей, и по закону вероятности нам будут чаще подбрасывать медь, но там мы выступали под крышей, стабильно пополняли карманы; творя несовершенную музыку с проверенным ударником, не покидали любимых родителей, вы ничего не хотите объяснить?

Будучи не в силах обеспечить нашу занятость, Алонсо Эрнандес вел себя неспокойно. Вскакивал, подскакивал, совал визитные карточки неизвестных нам людей, разрешая звонить им в любое время дня и ночи, они контролируют рынок. А я, парни, в загоне и с недавних пор не в авторитете. Доставляя в клубы некачественных товар, я подставлял доверявших мне амиго, вы, парни, просто супер, но меня даже не выслушают, и вас не прослушают, намереваетесь здесь играть? Тогда сторонитесь меня. Здравый смысл в наконечнике. Займите позицию – можно, выжидательную. Эрекция не помешает разговору.

Он и лжец, и извращенец, подвижный тритон, сторонник мира, ты предлагаешь нам начать тебя бить? Не кипятитесь, парни. Вы извлечете выгоду из приезда в Мехико. Зная правила борьбы и любви, я все же не смогу заставить вас потворствовать моим безумствам или корячиться на фабрике в интересах третьих лиц, вы бы отваливали мне часть зарплаты, я бы с небрежность принимал, разомлев на перепутье с ножом в ягодице, жизнь меня растоптала. Зло побеждено. Вы готовы записать альбом?

Хлебнув из горлышка текилы, «Эрни» импульсивно слетел по лестнице, криком подозвал такси и быстро пошел пешком. Я туда! И вы давайте за мной! В блочным дом за пальмами.

Непроветриваемая комната, оборудованная Алонсо под студию звукозаписи, располагалась на четвертом этаже.

Загораются лампочки, звенит струна, укушенный пауком задыхается, созванные Эрнандесом безработные музыканты пишут с нами наш первый альбом, заранее радуясь мизерному гонорару, Паша и Ваня. Па-ва. Мы назвали проект «Заблудшая Па-ва», а альбом «Еще одна могила», в него вошло двенадцать песен на русском языке, инженером записи выступил Алонсо, неряшливый мельник в дамской шляпке, он вызывал у нас и такие ассоциации, облизывая свое соленое плечо, потряхивал трещоткой, раздавал указания, измучившись из-за пристрастия к улучшениям, я трижды перепел «Лишний ананас», переписал гитарное соло к «Спальне общих женщин», наотрез отказался укорачивать «Языческое отопление», пульсировавший на басу мулат действительно пытался перейти в иное состояние, Ваня Михайлов обдуманно менял тональности, не предупреждая компаньонов, сколько пальцев, столько и нот, не столько, шестидесятилетний саксофонист ширнулся и шепчет о кайфе употребления ванильного мороженого, исколов себя, Пуэрто умрет титаном самодостаточности, лазутчиком в безликости, кто здесь машинист?

Где он? Я знаю машиниста. Всюду мерещатся похотливые близняшки-неваляшки, дающие суровую оценку не очень очевидным приступам слабости, каждый прошедший день – это сгоревшая спичка. Я сижу в кресле, за моей спиной стоит Ваня Михайлов, конструкция несется сквозь затемнение, одинокий всадник преследует нас, перепрыгивая через трупы посвежевших электриков, в неловком молчании мы перевариваем грохот указующего исчезновения, грубые руки с голубыми жилами перебирают куски разорванного херувима; ты, Пав-вел, плохо думаешь о мексиканских людях.

К свету нужно идти в гору.

Я выдуваю пыль из розетки.

Сосредоточившись, запишем «Мудрец Гун Джао всех достал»: в узком гробу я ем яблоко, сладкое яблоко, китайское сладкое яблоко, в Китае сладкая жизнь, ребром ладони рубят головы, лопатой отрубают головы…

Записали? Техника не подвела, настроение испорчено, передернув плечами, я безропотно принял восторженный отзыв Эрнандеса, кормившего нас с Ваней неопределенными обещаниями, рискуя быть уволенным, но его не уволишь, не прижмешь и нас, бумаг мы не подписывали, в рабство не продавались, хватит ли решимости вырваться? Безусловно. У «Эрни» дела в Нью-Йорке, и он сам нас отвезет насладиться рукопожатиями в канаве, эпилепсией в сооружениях, жаворонками на бормашине, потрепанными священниками, ставящими Колтрейна выше Паркера, приглашаем заинтересованных лиц оплатить наш проезд.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17 
Рейтинг@Mail.ru