«Наследник графа Цеппелина»

Петр Альшевский
«Наследник графа Цеппелина»

Князь оказался прав – невинность я действительно потерял в Париже. Незабываемая Николь Буало… пышная шатенка за сорок… В ее дом, стоявший за нашим забором, я попал вместе с мамой, пошедшей познакомиться, потащив с собой и меня.

Бонжур, добрый день, сегодня весьма тепло, погода не подкачала, для домоседов без разницы, мы ненадолго, у вас великолепный французский, я говорю на нем с детства, вы внучка русского князя? да, это так, а это мой сын, прелестно, шарман, меня поражает какой у него взрослый пронизывающий взгляд. Не смотри на нее, Павел.

Я не смотрю…

Ты пялишься на ее грудь.

Я всматривался и меня, тревожа, обволакивает, выпирая из обтягивающих шорт; багровеющая мама чуть ли не силой выпроваживает прочь мальчика-юношу, мечтателя-бойца, я сомневаюсь, прикасаясь к себе в темной комнате, лишь бы не заходили желать спокойной ночи.

Князя бы не шокировало. С ним запросто можно поговорить по душам. Не испугало бы и отца. Мама бы взбесилась. Устраивая сцену, разбудила бы полквартала, выбежав не проезжую часть плевала бы в лобовые стекла машин скорой помощи: вы не поможете мне, сволочи, мой милый мальчик превращается в мужчину, и мне его не удержать, у него скоро появятся другие женщины с накрашенными лицами, он от меня уедет, ну и ладно, пусть едет, жизнь предъявит ему волчьи клыки, я не вступлюсь раз он вырос.

Эмоционально сдержанная расплавляется в беспокойстве, изнывая под тяжестью искуса заблаговременно разорвать меня в клочья, я отдаляюсь от нее мощными движениями, подыскивая предлоги для посещений Николь Буало, разведенной попутчицы, заманивающей сосредоточенного девственника в светлую бездну. Обескураживающий рост желания пронизывает электромагнитными токами, идущими по позвоночному столбу с волнующими ответвлениями. Вулканические выбросы смущают. В пустыне выливается вода, незамедлительно не уходит, на краткий миг замерзает, я это видел, князь громко слушает Пола Саймона.

В моей голове неуклюже складываются строки, преобразованные в постели с Николь Буало в первую написанную мной песню «Ушастый Бэмби глохнет».

Неуверенно переспав с Николь, я утаил случившееся и от отца, и от князя, о маме я не говорю, ее отвлекать ни к чему; представив нашу семью политическими беженцами, она выбивает для нас французское гражданство, многочисленные знакомые князя параллельно хлопочут в инстанциях, ожидаемый знакомый застает меня за карточным столом.

Поодаль восседает отец. Мы не подходим к телефону. Полученным известием с нами делится князь, показавшийся в дверях с налитым для церемониала лафетником водки: Павел! Владимир! Я пью за вас русскую водку. Мне вредно, я пью – отныне вы французы!

Ни хрена, пробурчал отец. Трубе не хватает воздуха.

Музыкант на фабрике. Необщительный и колючий, в смысле небритый, обсасывает сладкие косточки, его поймать непросто потому что он шаман маленького роста. Лужайка под окнами усеяна осколками новогодних игрушек, вышвырнута целая коробка, некуда девать мышцы. Набухают в сторону увеличения, зимний праздник здесь – смешно.

Или расхлябанность, или чрезвычайная зажатость, лошади в цветах спят на бегу, умея издавать омерзительный свист, какая у меня аура? Ты спокоен. Я спокоен. Но все же – чем вызвана истерика? Внимательно за всем следя, я не догадывался, что я непобедим. Отец открывал рот, но молчал, за него говорил я, с некоторых пор постоянно, аппетит улучшен; удовлетворив голод, душа растекается и отдыхает. Струнная секция не фальшивит.

Полежи, а я схожу на второй этаж, где у князя книги, изданные на моем языке, «Морские рассказы» Станюковича трогают до слез, исторические труды Корнелия Тацита наслаивают затемнения, притягательная сила Рэя Бредбери совершенно не воздействует, занятия самообразованием приемлемо компенсируют преждевременно законченную учебу.

В Амстердаме я хотя бы ходил в школу при посольстве, тут для меня что-то неугомонно подбирают, рьяно ищут, проверяя мою бдительность, подсовывают неприемлемые варианты; не вдаваясь в детали, отступают, поехали на запад. Мы и так на Западе, папа.

На запад Парижа. В Версаль! Ну да, Версаль, изъеденная листва на мраморных скамейках, перекошенные физиономии скульптурных групп, фонтаны лупят выше деревьев беловатой жидкостью, везде фасады и купидоны; разойдясь в Галерее военных битв, столкнулись в салоне «Большой прибор».

Фундаментальная подноготная названий хватает за ухо и ведет вглубь, настойчиво выводя наружу под подрагивающий солнечный диск. Оттуда идет жизнь, приходящая сюда ее воплощением. С чем пирог? С макаронами. С отборными? Потом поговорим. Я же ничего не ел… Мне голодно. В метро приглашают на сдачу крови, у меня нет сил отрицательно покачать головой; выкачав до капли, поставят мумией, в музей я не пойду. Меня отнесут. Как у тебя с картинами?

Они передо мной проплывают, и я их понемногу зарисовываю на пустые листы в слипшейся книге подсознания. Что касается выставленных на общее обозрение, то с этим проще. Мы с папой наведывались и в Лувр.

Выходы случались пару раз в неделю, и перед каждым из них мне полагалось провести немалую подготовительную работу. По заданию отца, требовавшего от меня, чтобы я выбрал какое-нибудь произведение живописи и выучил сжатую биографию автора, историю создания полотна, поначалу я учил. Затем взялся придумывать. К примеру, мы подходили к «Клятве Горациев» Жака Луи Давида, и я с серьезным видом принимался рассказывать: художник скакал. Не платил за квартиру, приставал к пятилетним детям, рассчитывая на побои со стороны их родителей, да, он слыл мазохистом. Человек, передающий три меча стоящим напротив, надеется, что мечи воткнутся в него. Понурые женщины, прислонившиеся головами, сейчас отодвинутся и с размаху ударятся, вышибая мозги. Двое малышей под накидкой лелеют натянуть ее поплотнее и задохнуться, а это «Свобода, ведущая народ» Эжена Делакруа, отхаркивавшего на холст выделения, проигравшись на скачках, где он просадил семейное состояние, оставшись без средств на содержание шестерых калек-братьев. Полуобнаженная дама с флагом выступает его разъяренной матерью, мужчины с ружьем и пистолетами воплощают образы изготовившихся к мщению родственников; ступая по трупам загубленных мечтаний, не оглядываются на виднеющийся в дыму город, отец меня не перебивал. Кивал и позевывал, медленно реагируя на изменения.

Посольский работник, заметный МИДа кадр, и вдруг никто. Я рядом с ним. Мы несокрушимая команда, нахлестывающая строптивых лошадей, съезжая с трассы, не делаем из этого проблему, рассекая Пустоту, весьма полезный опыт, нам суждено жить за счет князя в призрачной империи Хрупких Фигур, не замахиваясь на что-нибудь серьезное.

Надевая майку, я просовываю руки не туда, с укором говоря себе: ты что, друг, не можешь сосредоточишься? Подвернув ногу, скрываюсь за поворотом, сова и четыре совы. Оцарапали, махнув крыльями для обеспечения своей безопасности; сжимая челюсти, я полностью осознал. Навещая покойников, явно опаздываю.

В углу русского кладбища предполагается нападение из засады. Сведущие люмпены внесут организующее начало, отвращая от прогулок затемно, закрой все двери и будь счастлив. Это бензопила. Или ревет медведь. Заглянув к Николь Буало, я застаю ее в халате в крапинках кормящей канарейку в крапинках; я переоденусь, сказала она, я отвернусь, сказал я. Ты вправе смотреть.

Я все-таки отвернусь.

Маленький наглец… Считаешь, я уродка?

Не считаю, нет, ты сошла с небес, у меня на тебя гормональная реакция, импульсивно зашториваются шторы, следуют агрессивные обнимания, если я не справлюсь, на помощь мне придут люди, ты о старом князе? я в общем. Ты восхищаешь меня, мальчик.

Как мужчина?

Тем, как ты прибавил во французском.

С чувством исполненного долга, я удаляюсь, направившись к Холму, то есть к Монмартру, не прельщаясь обедом в знаменитых бистро, высыпаю у одинокого голубя целых пакет порезанного черствого хлеба, мне далеко идти. Голова вынуждена передавать энергию ногам. Спустя непродолжительное время я попаду под астероидный ливень.

Производя впечатление человека привыкающего к этой мысли, я изображаю и зрителя, и жертву. Не лишаясь мужества, приплясываю. Вертлявым лисом в окруженном курятнике.

В одночасье меня свели с легионом отвязных бесов, напевших мне основную тему «Страстных изюмов Юмов», они закрыты для любви.

Пыльные каштаны прошептали слова для баллады-загадки «Сцены в лесу»: обнюханный под сакурой поднимает брови, пойдем со мной на кабана, ведь ни кола и ни двора в океане блажества…

Посреди белого дня у маслянистой речки всей душой рвусь поскорее уснуть, используя совокупность методов поверхностного умирания; полицейские годятся для жюльена, мы на противоположных берегах, я не хочу никого обижать; проникнув под толщу воды, ветер раскачивает водоросли. Бесследно растворяются шипящие пустышки. Садитесь за стол, будем сидеть в президиуме.

Не менее важно или более важно дорасти до необъятных размеров, оголтело хлебая минеральные отвар – он стекает по груди. Щекотно до боли, до отвращения, проскочивший клерк с физиономией запойного индивида крайне занудлив и злопамятен; ему, наверное, изменяют, его потревожил укол ревности. Зацепило крюком и тащит.

Грозный вой. Лубянский топот. Расплата со стороны органов по идее не должна была вас миновать. Неотступное давление, ночные звонки – хотя бы на этом уровне. Вы отключаете телефон, забиваетесь, покинув жилище, в массу народа, официантка в кафе достает рацию и измененным голосом бубнит: «Первый, Первый, я Шестая, они у меня. Рассевшись, молчат. Каковы ваши распоряжения? Подсыпать в кофе или пропитать круассан? Ствол у меня в подсобке. Рекомендуете взять и действовать?».

Если бы товарищи из комитета не спланировали сразу меня убивать, я бы охотно пошел с ними к трапу самолета, летящего в Москву. Мама, папа, князь – я вас люблю, оставайтесь в Париже, а мне осточертело, я возвращаюсь, где нужно подписаться? я несовершеннолетний с французским гражданством, и моя решимость пугает вас возможными неприятностями на международной арене, я вхожу в ваше положение, нет – так нет. Не похищайте, не дергайтесь.

 

Непоколебимая воля вновь оказаться в Союзе как-то раз сыграла со мной недобрую шутку.

Меня поманили. Подозвали жестом из машины с тонированными стеклами. Подумав, я пошел, предполагая – в ней люди с Лубянки, они наконец-то отважились увезти меня поближе к парку Горького и Нескучному Саду, в автомобиле сидел один обрюзгший, вспотевший. Я подсел к нему вторым.

Трогая меня за колени, он потянулся к моим губам – извращенец. Потерянная душа. Ударив его лбом в лицо, я без осложнений убежал, ну просто я накануне видел фильм с хмурым нигилистом, наказывающим врагов именно таким образом: для поднятия самооценки. По-моему английское кино. Я сделал господину больно, но меня это не огорчило и я двинулся к мельнице «Мулен де ла Галетт». Или «Мулен Руж» – там мы с отцом не глазели на женщин. Приходили послушать джаз.

Достойные ансамбли, прямой билет в сферу чистого удовольствия, с нами дрыгаются ухоженные месье, у которых солидный бизнес; кто-то отвечает за сбор налогов, обещая за мзду солидную скидку, некто подрабатывает сутенером, содержа три семьи на проценты с аферы, накормившей посторонних малышей просроченным детским питанием, ерничество нас не захватывает.

Не нам с папой злобствовать. Благоденствуя не относительно, материально мы обеспечены, гнойное воспаление легких, духота и тишина, неточный диагноз. Врачи ошиблись, я чувствую себя не настолько ужасно, имея виды на окончательное выздоровление, обливаясь бульоном из куриных голов, у меня жар, ничего неестественного, бездушные люди уносятся в панике, победоносно взглянув, ошалело вскричат: не занимай центр! Вырывая непрочитанные страницы, приживись в блюзовом гетто. Пиши песни и удача тебе не изменит.

То глотая целое не жуя, то разрезая на мелкие кусочки, я написал «Моток жил 8Т»: всех разгоню, осла напою и поедем же, едем, за грибами, за лесными, ты признал во мне равного, приманки-святыни, сплошь и рядом облегчают мне связь с ковыляющим стадом…

В кабаре играют в биллиард, пробираясь по узкому переулку, здесь все узко – это не Ленинский проспект; настроившись покатать шары, мы оба взяли паузу, отец практически и не пытался двигаться, подобное приходит с опытом.

Не обижайся на меня, сынок, за то, что я не работаю. Не говори глупостей. У тебя ясный ум, и я тобой горжусь, подвозя на двухколесной колеснице посмотреть на каракатицу под пальмой, укрывающуюся от движущегося потока, разбираясь не во всем, мы уязвимы. Если нас давить машинами. Сумев сменить ненависть на недоумение, я не вправе обмануть твои ожидания, ты никого не ненавидел, мне нужен новый импульс, рыбаки жгут костры, позовем к ним маму. Пообщаемся на французском.

Зная на этом языке три-четыре слова непросто говорить галантно и с иронией.

Я говорю получше, но при чтении сложности, изучение грамматики предано проклятию, жизнь не заставляет, и я не нагнетаю, сочтя неразумным корчится перед учебником.

Рассохшаяся гитара валялась у князя в подсобке. Он не откажет, я схвачу, полагаясь на его содействие в переводе купленного возле Люксембургского дворца самоучителя, начнем с азов. Предпочтительней начать с середины. Что? Как там написано? Восходящие легато, типовые мотивы с использованием пиццикато, септаккорды с баррэ в аппликатурах… Ты не путаешь, князь? Ну и дикость… Бамц-бамц, я щелкаю по струнам, не настраивая, тонкая настройка перевернула бы наши представления о ее возможностях, гитара-то хорошая, сразу видно, оглушительно вопит, позволяя мне надеяться на скорый прогресс в извлечении густых обрывков. Я полностью выкладываюсь, раздирая подушечки пальцев, расслабленность благотворна при медитации, но не в бою, прокушенная губа, проколотое колесо, мне некогда останавливаться. Внезапно у меня создается высокое мнение о своей работоспособности. Не приходило дня, чтобы я, прислушиваясь к заплутавшему в терминах князю, не продвинулся чуть дальше.

Лады и полутона, не страшно, овладеем, пункты и контрапункты примем на службу, ритмические рисунки, усвоив, разовьем, зададим нестандартный строй экспрессии вибрато, привилегированность новичка моей одержимости в неумении теряться на фоне признанных авторитетов, зрелость исполнения еще придет, вызывая у меня скуку, класс в кавычках, дешевые вещи, на глазах у князя я застонал и чуть не разрыдался, в этом редко кто признается.

Николь Буало, я вспоминал о тебе, извини… Музыка сильнее секса. Шансов для импровизации гораздо больше, что существенно, и я импровизирую, не обладая техникой игры в джазовых квадратах, расширяю общеизвестные темы угловатыми трезвонами разбуженного существа, наводняю комнату басовыми громыханиями и звенящим писком: ты меня испугал, сказал отец.

Ты вошел? Ты слышал?

Он слышал, Павел, озадаченно протянул князь. Его поздравлять не с чем, а тебя я поздравлю. Ты нашел, что искал.

Ничего я особенно не искал, но найти нашел, и это меня греет, в перемещениях по особняку я, напевая, не расстаюсь с гитарой, дворецкий Лоран мучается мигренью, но я его вылечу. Спою для него только что родившуюся «Скрутите, добейте, запомните»: типичный подросток в грязных ботфортах из ножен достанет, проткнет и отстанет, почтительно снимет тюбетейку с пером, дамам – шампанское, мне снова ром…

Мои родители не пили. Отец, конечно, курил траву, однако он с марихуаной почему-то заканчивает, а мама как не пила, так и не пьет, побаиваясь за цвет лица и настороженно относясь к своему сыну, взрывающему утекающее, простреливая переплетенное: угомонись же ты, не прорезай наше устоявшееся пространство ликующим медиатором, откуда он у тебя? Я сам вырезал.

А зачем такой большой?

Немаленький. В пол-ладони.

Последующее раскаяние не убирает препятствий. Я виноват, я пережду – в затруднительных положениях я немного лгал. Затравленно сутулясь, становился обтекаемым, сознавался в несделанных ошибках; идя в отдалении, она умудрялась наступать мне на ноги, вдруг прекратила. Ей очевидно не до меня.

Где-то пропадая, тревожила князя. Отец на замечал. У нее любовница, я убежден, мне неловко говорить об этом вслух; если и скажу, интереса не вызовет, папе нравится его нынешнее состояние, когда его словно бы нет, шумное оживление из-за вставшего ребром персика благодушно отменяется, Клеобул из Линда, сынок. Кто? Питтак Митиленский. Появилась определенность? Они входили в число семи мудрецов и не расстраивались, обходясь без женщин. Желание следовать им относится к наиболее приоритетным, призванным поспособствовать в деле выживания размягченного во мне ангела, ты вселяешь в меня надежду, мы не потеряемся, сынок, секундное замешательство и смех. Маета обвинительных приговоров, производство субъективных сигар, переходи на них, я угощаю, нас рассмешил зашедший князь. Посмотрев на себя в зеркало, он, отшатнувшись, проорал: «Такая страсть!».

Не худший вариант, сказал отец.

Моя внучка, Владимир, изменяет тебе. Я за ней следил и быстро сбился со следа, у меня одышка, знаешь… что ты от меня требуешь…

Гагарин. С положительным зарядом. В Москве на Ленинском проспекте Гагарин закружился на постаменте, уткнув руки в боки, пошел вприсядку, они с нами не справятся, да здравствуют психоневрозы, мне опостылело постоянно проживать в Париже, в Москву нам не сунуться. Спасибо вашей внучке и твоей матери. Она мне изменяет? Ну и отлично, дела идут, не утомляйте меня подробностями, я бездельничаю месяц за месяцем, но не чувствую, что отдохнул. Цианистый калий! Выпавший шанс проверить себя.

Что у нас в перспективе? У меня, у него? В перспективе отец не исключает возможность самоубийства, и я далек от беззаботности, разделяя его нравственные терзания; к моему запястью привязаны колокольчики, постукивающие по корпусу гитары, сопровождая печальную песню «Жестокая связь»: сюда меня больше не бей, сюда мне не больно, вальяжный Кощей на коленях. Перед румяной пастушкой, змеиной царицей…

Разобравшись с этим, не переживай, достойные составить твое счастье приплывут на следующем корабле, слепо положившись на капитана, выделяющегося воровской кристальностью помыслов, над ним отяжелевшее облако. И в трюме нелегалы. Сделав мне знак следовать за ними, рванулись в парк играть в шахматы, а сами пьяные, фигуры опрокидываются, расставляются как придется, допущенные просчеты поправимы, космос под надежной защитой, благая печень космонавтов навязчиво побаливает, ни за какие деньги, папа. Не соглашайся меня бросить.

Задумав улететь, бери и меня, тебе не усидеть во Франции обманутым и опозоренным содержанцем, князь не намекал. Приходящие к нам в гости рассказывали тебе о твоей жене, успевшей познакомиться со многими, ты разозлен, но не показываешь. Утрачивая позитивный настрой, занят собственными мыслями. Самородки забвения натерты мазью для знаменитостей. Я подгоняю тебя с переездом, настраиваясь на карьеру портового грузчика.

Уносимся из Парижа, прощаемся с Николь Буало, в Москву вам нельзя, в Нью-Йорке пустынно. Как бы не так. Толпы и небоскребы, убитый воздух и мутный бейсбол, разноязыкая спешащая орава вытаптывает плавящийся асфальт, обстановка убога, вид на жительство труднодоступен. К твоему отцу они обратились сами? Из Госдепартамента?

Мы же политические. А тут холодная война – если есть желание, приезжайте, формальности мы уладим, для сбежавшего представителя советского дипкорпуса двери у нас открыты, в обиде не будете. Выступите с лекциями, блеснете пространным историями об ужасах режима, вы с женой? Она не поедет. К нам, кстати, нужно лететь. Она не полетит. Я прилечу раз вы зовете, во Франции мне тоска, ни знания языка, ни работы, позволяющей отвлечься от неурядиц на личном фронте, я к вам с сынок. Правительство США не против.

Я якобы покидал ее на время, и мама отпустила меня без возражений. Слегка попричитала, крепко поцеловала, напутствовала не забывать, почаще звонить; взявшись за ум, забросить гитару, подумать о насущности образования, отца она вообще не удерживала. У нее новый мужчина, мощные чувства, нутро охвачено огнем, до свидания, Володя. До свидания.

Держа ухо востро, следи там за Пашей, не дозволяй ему распускаться.

Заметано.

С князем я обнимался подольше. Он всем сердцем сожалел о расставании, рассовывая по карманам моей куртки пачки франков – отцу не говори. Он по-своему гордый человек, и я его полюбил, а тебя… ты же видел и видишь… гнетущая печаль выдавливает из меня слезы, пригибая к земле на пару со старостью, я не ломаюсь, и ты в будущем не ломайся, помня о твоем происхождении, я завещаю тебе продолжать наше дело.

Какое дело?

Ты сам выучил ноты, но эти ноты находились в окружении французских фраз, я тебе их переводил и не морщился при проведении тобой начальных опытов по извлечению звука, я присутствовал при твоей старте. Мало того, участвовал в нем. Ты гарантируешь мне дальнейшую неуспокоенность твоих дерзаний?

Клянусь, князь.

Не клянись… Но возвращайся. Когда я умру, ты вернешься в Париж и сыграешь на моей могиле?

Блюз, князь.

Напишешь для меня свой?

Я постараюсь.

Стараясь не обременять американских налогоплательщиков, отец согласился на захудалое жилье в Квинсе, комфортом и габаритами уступавшее даже нашей московской квартире, мы здесь не надолго, поживем и устанем, в износившемся костюме меня не ограбят, я подстрахую тебя, папа, шагая за тобой, закутавшись в плащ, не дай себя обойти. Переключи обратно на тот канал.

Одну блондинку сбросили с крыши, но это не она – она, но выдававшая себя за другую, которую и сбросили, а она уцелела и повстречалась с тем, кто видел, что ее сбросили, он ее очень любил, однако, распознав обман, потащил сбрасывать, весьма тронутый мужик с боязнью высоты и летающая вниз блондинка, хороший фильм. Нездоровый.

Извлекая фисташки, я ломал ногти. Почему бы мне не помучиться, если все получается. Выясняется, у меня есть силы, кем же я становлюсь? В коротких штанах с потухшим взором топчусь под палящим солнцем, и было не холодно, обреченный не ускользнет, ему наилучшим образом удается скрывать разочарование, с цепями на шеях и с цепями в руках двадцатилетние мулаты и люди потемнее властвуют в районе у магазина подержанный грампластинок; порывшись, я приобрел две. «Long John Silver» Jefferson Airplane приоритетно, «Blood on the tracks» Боба Дилана на оставшиеся, удачные покупки, проигрывателя у нас нет. Заговорю с продавщицей.

Миловидная сутулая девушка – не просто, а чья-то, мне бы она подошла, я бы построил с ней уважительный отношения; попытавшись стать непроницаемым, я поздоровался. Раскованно улыбнулся, но, если смотреть со спины, видно как я напряжен.

На меня смотрят со спины, я это ощущаю, смотря на нее, ты откуда, парень?

Из Квинса.

Я о том, откуда ты родом.

Прибыв из Франции, я родом не оттуда. Нью-Йорк вполне заменяет мне Париж. Родину, знаешь, не заменяет. Не слишком круто быть не пойми кем не пойми где. Под вашим потолком отсутствует хрустальный вращающийся шар.

 

Тебе надо в клуб.

Вы не со мной?

Тебя туда не впустят, ты еще не дорос, да, мне недостаточно лет и у меня нет дохода, деньги, переданные князем отложены на крайний случай, не побеседовать ли нам о пользе буйволов в загонах? Чихающих, кашляющих и ничего не делающих. Для тебя в покое скука, для них экстаз, полновесную ограду составляет неисчислимое количество черепов с надетыми на резинке клоунскими носами: веселились мальчик с девочкой, дурачились, а потом аборт. Через трубочку-бомбилью втягиваются сливки. Пишется песня «Секретный агент Минус»: мял воду руками, ложился с ломами, пробившими бок, прости мою слабость, обретя, закрепляй…

С выступлениями на потребу ЦРУ и Пентагону у отца не сложилось. Они собирали народ, приглашали журналистов, заданные темы касались Афганистана, тоталитаризма, попрания демократических свобод – выбравшись на сцену, он говорил: добрый вечер. Если сейчас утро, то это моя вина. Как вам мой английский? Я выражаюсь на нем напрямую, рассказывая вам о колдунах фактически без акцента. Колдуны… в дебрях тайги и «Макдональдсов»… меня донимают и вас не оставят, народившись в мрачных кладовых наших съежившихся мозжечков, God bless America. Широка страна моя родная. Из нее я к вам, а у вас не продыхнуть от козней дьявола, хозяйничающего и у нас, вернемся к насущным вопросам. Сколько чего и у кого? Длина хорьков определяется по длине зубов? окурки докуриваются, корпорации насыщаются?

Спасибо за бесплатную Библию.

За хранение травы у вас, как я наслышан, сажают, но я завязал, разогнавшись, несусь, вы кто? Я прочитаю в ваших глазах, поднося к своим карманное зеркальце.

Я ношу его с собой, предлагая посмотреться всем желающим, чаще заглядываю сам. Мы едины… я восторге… от Бродвея… от отпечатанных в типографиях табличках для нищих, наглядное обучение умению делать деньги, упомянутый в Евангелиях в качестве Спасителя снимает запрет на право обогащаться, доходчиво распространяясь о нищете духа, вы нищенствуете? Мы с сыном нет. Нас снимут с довольствия, и мы с ним уедем, мы уезжаем, передавайте привет Мадди Уотерсу и Отису Спэнну, расступитесь, друзья. Пропустите, секьюрити.

Из Нью-Йорка на поезде, идущем в центральную часть поближе к прериям, едем, притормаживаем, выходим за провиантом, добираемся до конечной, выходим и пересаживаемся, выскобленные долины втыкаются в застроенные предгорья, от помоек смердит, источник в вагоне. Вы не уберете со столика недоеденное предыдущими?

Судя по униформе вы прогуливаетесь с целью, и гуляйте, почему бы вам не маячить. Чтобы доставить вам удовольствие я не пожалею десяти долларов, вылетающих через щель, окно плотно не закрывается, полностью не открывается, мы распарываем Соединенные Штаты с двумя спортивными сумками, заброшенными на багажную полку, доставай, папа, карты, их я не взял, не додумался.

Жаль, а не то бы поиграли, князь научил меня разному, о князя ты мне не напоминай, не расстраивай, мне тоже грустно, в Париже у нас хотя бы была крыша над головой, но теперь, сынок, тепло и не льет, дождь, дождь. Первая же капля пробила череп. Давай, давай, успокаивайся, какой еще дождь, это не он, во мне бродят бурные разъединяющие течения. Я не хочу показать что в них обмыто. В изумрудных формах бытия. Такие мы с тобой.

Избавлены от домашних дел, уносимся от нудных женщин, для меня в Америке не нашлось женщины, да и я ни с кем не спал, в последнюю очередь храня верность твоей маме, я с ней по-прежнему состою в браке, не подав на развод, бегу из Америки, облезлые фермерские джипы трясутся слева, справа, папа, появляется мост, вползем же на него, повернув направо, ну не налево же, ты уклончив.

Беседуй со мной откровенно. Рассветная заря договаривается с обтекающим закатом, торпедированные мальки выскакивают с возвратом из прудов, словом природа имитируют всемирность охвата, протестующе организуя бурю, ты действительно неплохо играешь в карты? Рекомендуя не применять, князь продемонстрировал мне несколько шулерских фокусов. Лично он подобных вещей избегал, предпочитая оставаться в проигрыше, но целым и невредимым, Питтсбург, Спрингфильд, второй Спрингфильд, твое мужское обаяние поможет нам при авто-стопе, не переигрывай. Литл-Рок, Даллас, Лаббок, не дай мне попасть к бушующими сектантам, кругом торчат пригибающиеся столбы; доехав, мы направимся, сынок, в игорный притон, ставя на кон всю нашу наличность, советую не увлекаться и потратиться на продукты.

Экономя на удобствах, заскочим на ранчо, вперимся в телевизор, брутальные вестерны прерываются рекламой таблеток от простатита, верхом.

Простительно бедны, нам не на ком.

На автобусах дешевле. Почесавшись, я явственно залезаю, со звериной бескомпромиссностью садясь в конце салона, в Нью-Йорке я обходился без гитары, без нее мерзли пальцы, в Нью-Мехико отогреемся, при пересечении границы состроим добропорядочные физиономии, тут говорят по-испански.

На голландском, французском, английском мы с грехом пополам объясняемся, но здесь, папа, нас с тобой не поймут.

Нас и там, сынок, не понимали.

Не форсируя вплавь Рио-Гранде, мы легально въехали на территорию Пернатого Змея, вручите нам сувениры, познакомьте с бродящими осликами и парящими орлами, на обочинах полно кактусов, могущих нас заинтересовать, Чиуауа. Название мексиканского штата, посещаемого нами, имеется факт, сомневаться не приходится, разыскивать тенистое убежище мы двинемся своим ходом. Погревшись у буровых вышек, с ночевкой на скамейке у католического собора, порываясь уйти еще выше. Из Фелиса-Гомеса в Нуэвр-Касос-Грандес – и не только – великолепно звучит, автоматически произносится, на горных дорогах забудем обиды, а кто обижался? Кто это в воде?

Здесь мелко, он не утонет. А кто это?

Тебе ни к чему знать, особенно если ты молод, священные озера пополняются сезонными ливнями; прикупив по грозди бананов, проедемся в кузове грузовичка, не путайте нас с туристами, куда его несет? попробую спросить, выстукивая кулаком по кабине с циничным расчетом, ха, спотыкаясь на языковых разногласиях, куда? Кажется в Ханос. В Ханос, так в Ханос. Оттуда видны вулканы? Обнаружив остатки ацтекских пирамид, я, забравшись, приму на них вызывающую позу. Посвящу день надменному выпячиванию челюсти. Пока не возьмет тоска.

Мячики в лунки, заезженность правил, обварившись в западной действительности, вы избираете дикое существование, полемизируя с соискателями мещанских радостей, я не о вас, вы вне. Но внутри. Не такие, как они. Бескровные, отупевшие, переступающие через себя, борясь с жарой усилиями кондиционера; в вашей новой халупе вы благородно истекали потом, не задыхаясь?

Почему в халупе? Покосившийся домик на окраине Ханоса вполне пригоден для обитания, и вдобавок арендован нами за копейки. Температура у моей кровати плюс тридцать пять, ночью плюс тридцать четыре, по ночам отец спит, мне не удается, я желаю лепить снеговика, кубарем скатившись с ледяной горки, пустое. Это мне уже не по возрасту. Мне бы лишь валяться в снегу, не поднимая лица

на тусклую луну, какая же в Мексике луна. Огромная, синяя… Шучу. Но и в правду огромная.

Ее образ запечатлелся во мне навсегда. Я на ней незримо присутствовал, призадумавшись о своем месте во Вселенной, справедливость требует сказать – мы ни в чем особенно не нуждались. Хлеб у нас был, вино я еще не пил, подбегайте же ко мне, страстные мулатки, я готов с вами встречаться.

Несостоявшиеся романы реанимировали мысли о детстве, вечерние хождения в подзабытый Нескучный Сад после посиделок на день Седьмого Ноября, жареная картошка запивалась дефицитным гранатовым соком, давивший горло пионерский галстук сдирался и отшвыривался на комод, завтра суббота, выходной, я не иду в школу, теперь у нас постоянно выходной, и мы не ходим ни в школу, ни на работу, папа напрягся. Голозадые оборванные малыши, хохоча, развлекались у колонки, дергали ручку, и текла жидкая муть, выбирайся, папа, и мы поплескаемся. Присоединившись к ним, попутно наберем ведра, у нас же ни трубопровода, ни канализации, электричество имеется, я хватаюсь за шнурок, бесчисленная мошкара торопливо слетается, их мириады, всех не перебить, рьяно жужжащая живность утверждает нас во мнении, что здесь участок земли с великолепной экологией, ты удовлетворен, ты поздно сообразил, построенные баррикады остановят местных полицейских, но не гнус, прости полицию. Проявляемый к нам интерес объективен, служителей порядка занимают вопросы, белые люди с краснеющей кожей, откуда вы здесь? что вы здесь ищете? отмолчавшись, вы соизволите ответить?

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17 
Рейтинг@Mail.ru