«Дожить до смысла жить»

Петр Альшевский
«Дожить до смысла жить»

© Петр Альшевский, 2021

ISBN 978-5-0055-0798-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

 
«Зонтафобы»
 
 
Первое действие.
 

Порочный простолюдин Судрогин и недоучившийся юнкер Алтуфин через полгода после Октябрьского переворота общаются на ж/д платформе.

Судрогин. Стеснение свободы меня не так задевает. Мне бы питаться получше.

Алтуфин. Красноперые тех, кто за них, до отвала, ты знаешь, кормят. Примкни к революции.

Судрогин. Революция у меня семью забрала, а мне под их знамена вставать? Вы, Павел Максимович, говорите, но не заговаривайтесь.

Алтуфин. Твою семью холера убила. Она и красноперых косит не меньше нашего. Сейчас с ними поедем – не исключено, что подхватим.

Судрогин. Поезд здесь не остановится.

Алтуфин. Я тебе все сказал. Повторять не буду.

Судрогин. Красноармейцы нападают на железнодорожников и едут, куда захотят….

Алтуфин. Ты, Василий, не птичка. Не сразу у тебя из головы вылетает.

Судрогин. Они поедут, но почему они должны здесь остановиться…

Алтуфин. Довольно большая станция. Есть чем поживиться. Чтобы они ни делали, мы, Василий, не вмешиваемся. Наша задача – забраться в поезд и до Кургана на нем доехать.

Судрогин. А барышню для насилия в закоулок потащат…

Алтуфин. Бойцы победившей революции – это тебе не прежние насильники, укромный угол искавшие. Где схватят, там и надругаются.

Судрогин. А в вагон к нам притащат…

Алтуфин. Тогда я терпеть, конечно, не смогу. И до Кургана не доеду!

Судрогин. В Курган вам надо обязательно, ваша Анечка в Кургане вас дожидается…

Алтуфин. Ты в издевку сейчас сказал?

Судрогин. Издеваться над вами, господин Алтуфин, мне не по чину…

Алтуфин. А с чего ты говоришь, что она меня ждет? Она меня много лет не видела. Со дня, как в юнкерское училище я уехал.

Судрогин. В офицеры стремились, германца бить…

Алтуфин. Патриотический угар к тому времени в России прошел. Я не в четырнадцатом поступал.

Судрогин. В четырнадцатом воодушевились мы знатно. Ручьем слезы счастья лились.

Алтуфин. Не те, выяснилось, слезы. Эмоции меня столь расперли, что я схватил со стены отцовское охотничье ружье и в окно выстрелил.

Судрогин. Господа Бога за начавшуюся войну салютом поблагодарил.

Алтуфин. Не думал о я Боге. Религиозной у нас лишь служанка Машка была.

Судрогин. Крупная женщина?

Алтуфин. Тощая, как русская борзая.

Судрогин. Я крупных люблю. В нашей школе попадались ученицы, моим предпочтениям отвечающие – не обхватишь…

Алтуфин. А ты пробовал?

Судрогин. Шуточно обогреть их с мороза учителям они дозволяли, а я прислужник, зимой истопник, девицы меня и приветствия не удостаивали… Алтуфин. Надменные девицы.

Судрогин. Равенства сейчас нахлебаются! Равенство – творение славное…

Алтуфин. Кому по душе красноперое равенство, пусть записывается к ним в партию. Берет из моих попутчиков самоотвод, пока я сам не прогнал. Наболтаешь, что трех офицеров из пулемета убил, и тебя…

Судрогин. Примут?

Алтуфин. Проверят.

Судрогин. Происхождение у меня рабоче-крестьянское, по происхождению я подхожу… из пулемета стрелять не умею. Спросят, как стрелял, и я скажу, что пальцем нажимал, и пули летели… пулемет ведь просто устроен?

Алтуфин. Не сложнее настенных часов.

Судрогин. С кукушкой? Я в часовых механизмах не разбираюсь, но думаю, что часы с кукушкой мудренее, чем без нее.

Алтуфин. Часы в моей миленькой спальне… кто их вынес, кто спер… уверен, что не разбили, а вынесли. Классовая ненависть у красноперых относится к господам – не к вещам, господам принадлежащим. Возле дома был пригорок, на котором я летом лежал, грыз сочную грушу…

Судрогин. В снежную пору на саночках с него скатывались.

Алтуфин. Слишком пологий.

Судрогин. Да, страна у нас равнинная.

Алтуфин. А события круто вниз пошли. По моим расчетам поезд через час здесь встанет.

Судрогин. Через час? Нам бы на платформе не торчать, по окрестностям прогуляться…

Алтуфин. Вопиющее предложение. На платформе нас не трогают, а в город выйдем и красному патрулю попадемся. Забыл, как до станции добирались?

Судрогин. Вы весьма нервничали.

Алтуфин. Осторожность я проявлял. Не хотел погибнуть, ничего толком не сделав. У меня такие документы, что мне сразу конец.

Судрогин. У вас же поддельные.

Алтуфин. Конечно. Бездарная подделка, последний чурбан заметит, что печать липовая. И профессию вписали, чудовищно от меня далекую. Ученик кузнеца…

Судрогин. Звучит по-пролетарски.

Алтуфин. Молотом меня и прибьют. Бывшего юнкера они бы расстреляли, а кого-то, выдающего себя за ученика кузнеца, достаточно и молотом по башке.

Судрогин. Кого-то, но кого… будучи схваченным, о родстве с князем Адринапольским вы им скажите. Назовитесь, не мелочась, его сыном.

Алтуфин. Княжеского сынка к стенке они незамедлительно поведут. Даже самокрутки, чтобы побыстрее шагать, побросают.

Судрогин. Князь Адринапольский – близкий друг Владимира Ильича Ульянова-Ленина.

Алтуфин. Ты меня огорошил…

Судрогин. И красные солдатики от удивления пасти разинут. Ты, рявкнув, потребуешь у них табачка и от неподвижной стражи по улице себе пошагаешь.

Алтуфин. Ленин – дворянин, его дружба с князем реальна…

Судрогин. Я о ней не знаю.

Алтуфин. Выдумщик ты, Василий, класса самого Марка Твена… что за барабан?

Судрогин. Стучит в него некто с палочками…

Алтуфин. Вижу я уже… к нам идет.

Судрогин. К нам или мимо нас.

Интеллигентный пожилой Тарушанский бить в барабан перестает. Мимо не проходит.

Тарушанский. Жена у меня, господа. Не выходит из спальни она. Я к ней не захожу. Не поручусь, что она до сих пор в спальне. В барабан моего сына я бью. Он у меня офицер, присяге не изменивший. Ушел на войну, погиб, ушел полностью…

Судрогин. Барабанщиком в армии был?

Тарушанский. Артиллеристом.

Судрогин. А барабан?

Тарушанский. Детский его барабан. Я от горя не плакал, а при бритье порезался и зарыдал. Глубокий порез. Сюда я пришел единственно ради удовольствия посмотреть на прелестную женщину, торгующую пирожками с потрохами. Нахожу утешительным, что ее тут нет. Думаете, я сумасшедший?

Алтуфин. Не нам судить.

Тарушанский. Признак сумасшествия – мой барабан, но не мои слова. Женщину я не вижу. Не вижу ее труп!

Алтуфин. Это позволяет верить, что она в порядке.

Тарушанский. Вы меня поняли. Понимание между нами исчезнет – знакомство с вами моментально я прекращу. У меня правильный выговор?

Судрогин. Для кого?

Тарушанский. Для рожденного в шведском городе Эскильстуна. Я до двадцати лет на русском не разговаривал.

Алтуфин. Выучились вы превосходно.

Судрогин. Я некоторые заграничные нотки уловил.

Алтуфин. Не вступать бы тебе, Василий, с ним в конфронтацию…

Судрогин. Может, ему приятно, что он кажется господином как бы из-за границы. На человека порой посмотришь и совершенно в нем не разберешься. Отчего вы в Эскильстуне на свет появились, папаша эмигрировать соизволил?

Тарушанский. Собрал вещички, рассчитал слуг… любовницу прихватил и уехал.

Судрогин. Какой умный мужчина…

Тарушанский. В Швеции они с ней повенчались.

Судрогин. Все равно умный. Умный вдвойне! Рассудил, что если дела у него в Швеции не заладятся, любовница от него сбежит, а жена так просто не бросит.

Алтуфин. Вместо нее среди шведок себе бы подобрал.

Судрогин. Вы, Павел Максимович, меня удручаете. Ручеек мыслительных способностей весело бежал и иссох? Какая шведка польстится на безденежного приезжего из нашей медвежьей страны? Невероятно несимпатичная?

Тарушанский. С такой женщиной мой отец судьбу бы не связал.

Судрогин. Мыкался бы в одиночестве, пропал бы, с алкоголем сдружившись… по-русски вы в семье не говорили?

Тарушанский. Родители из меня ее выкорчевывали…

Алтуфин. Россию?

Тарушанский. Колыбельные песенки на немецком мне пели…

Алтуфин. Как царица Александра Федоровна царевичу Алексею.

Судрогин. Они-то немцы, а вам пристало под наши колыбельные засыпать. Иначе от кошмаров во сне не убережешься. Кошмары вас донимали?

Тарушанский. Что кошмаром считать…

Судрогин. За вами скачет лошадь, а рога у нее козлиные!

Тарушанский. Я мимо помойки сейчас проходил. Поверх всякой рухляди трупы навалены.

Судрогин. Разумеется, рядом с нашей жизнью ничто не кошмар. Вы бы барабаном внимание к себе не привлекали. Подумают, что гвардейские походные марши вы барабанили.

Алтуфин. Чудесные марши. Грудь колесом! В глазах презрение к смерти!

Тарушанский. А вы, молодой человек, на фронте, извините, бывали?

Алтуфин. Я училище не закончил, закрыли его красноперые. Юнкерское училище. Ваш покойный сын каким в выпуске его окончил? В десятке?

Тарушанский. Из очень среднего ученика он вырос в доблестного офицера. Не за партой, а в бою преуспел. Немецкое командование «Канониром Демоном» его прозвало. В сражении под Вильно могучую кавалерийскую атаку он развернул.

Алтуфин. Взгляни в подзорную трубу ты, кайзер! Твои всадники наутек! Тарушанский. Испугались огня безошибочного… перегруппировались и по нам вдарили.

Алтуфин. Разнесли? Говорите, а то у меня сердце упало. Поднимайте его, говорите!

Тарушанский. В твоем лице наша армия приобрела бы горячего воина. С другой стороны, сидящие в кафе людишки кричали, грозились… водочку допьем и врага разобьем… эти палочки мой сын в руках не держал. Добрый мальчик мне на улице подарил. Попросил меня подождать, куда-то за ними сбегал, я уже уверился, что чекистов он приведет. Угроза ареста сохраняется.

Алтуфин. Угроза невымышленная…

 

Тарушанский. Я ему за палочки несколько спичек. Палочки тонкие, а спички еще тоньше. Мальчик сам как спичка, не выживет он, наверное… в палочках дерева больше. Как дрова они полезнее, но стулья еще не все сожгли, а спички поди достань. Старые палочки моего сына затерялись… руками я по барабану постукивал. Будто шаман стучал. Раньше православием прикроешься и живи, а теперь все верования под запретом. Я в церковь ходил, но в бога не верил. У меня сложный характер, замысловатый кишечник… из Эскильстуны до Стогсторпа близко… вы-то в какие края собрались?

Судрогин. В Курган с Павлом Максимовичем поедем.

Тарушанский. Дела в Кургане вершатся восхитительные, ЧК на вокзале встречает и с ветерком в баню везет…

Алтуфин. Расстрельный пункт у них в бане?

Тарушанский. Собственной кровью омоешься, в иной мир чистеньким пойдешь… они, как и везде, расстреливали на кладбище, но предубеждение у них появилось. Из могил кое-кто начал вставать. На комиссаров злобно рычать.

Алтуфин. Мистика мною не воспринимается…

Тарушанский. Вы, как коммунист.

Алтуфин. Напротив, коммунисты ею прониклись, не возят больше на кладбище приговоры в исполнение приводить. Темному дурачку показалось, что на него надвигаются призраки, он доложил комиссару, и тот маршрут изменил… относительно кладбища страх в каждом из нас засел. Образованием и насмешками его не вышибить – в голову пролезет и мозги завернет. В бане бояться некого.

Тарушанский. Пошедший за красными сброд весьма склонен к выпивке. Товарищи они, пьянствующие беспробудно.

Алтуфин. Столько грехов на душу взяли…

Судрогин. Повеселиться мастера!

Тарушанский. Когда опьянение затягивается на месяцы, призраков видишь, слышишь… мне послышался крик совы!

Алтуфин. Вы трезвы, но вы с барабаном…

Доносится женский крик: «Господи, не оставь, да что же ты нас оставил!».

Алтуфин. Об этом крике вы говорили?

Тарушанский. Такая же для меня неожиданность…

Судрогин. Отец героя. А про сову не устыдился, набрехал.

Тарушанский. А почему я сову не могу услышать?

Судрогин. Съели всех сов. И филинов съели.

Тарушанский. Живая сова превратилась в сову-призрак, и ее голос проник в меня наподобие топора, в трухлявое полено входящего…

Судрогин. Баба плетется.

Алтуфин. Не дама.

Идет ширококостная, пропылившаяся Чиркулева. Куда глаза глядят идет.

Чиркулева. Что же у нас пошло, ну не жизнь же это, закончилась она что ли… вы кто будете?

Алтуфин. Мы русские люди.

Судрогин. Русские люди на перепутье. Ты, тетенька, гляжу, деревенская. Картошечкой нас не угостишь?

Чиркулева. Из-под юбки мешок сейчас вытащу и тебе отсыплю. Недуг у тебя в черепке? У меня, деревенской жительницы, еду просишь?

Судрогин. Вы с земли питаетесь, у вас скорее что-то заваляться могло. Сто пудов красноперые вывезли, а парочку вы от их глаз сберегли.

Чиркулева. Убережешь от них, жди от бога удачи… мужиков они у нас в деревне арестовали…

Алтуфин. Много?

Чиркулева. Всех! За полчаса, окаянные, управились. Из домов повытаскивали, построили, мы думали, на телеги посадят, а они пешим ходом, гуськом увели. Полчаса и мужиков в деревне не осталось!

Судрогин. А до города им шагать…

Чиркурева. Шестнадцать верст. Расстояние не особенное, но опустение тоже самое, как если бы в страну Аравию наших мужчин угнали! Почему у тебя барабан? В детство впал или для дела барабанишь?

Тарушанский. Для меня он память о сыне… на внутренней стороне есть буква, моим сыном поставленная. Буковка «К», практически уже стершаяся.

Чиркулева. Константин?

Алтуфин. Карамба! Извините, в училище мы так в определенных случаях кричали, не вовремя я сказал… вашего сына Костей звали?

Тарушанский. Карлом его я нарек.

Алтуфин. В честь Карла Маркса?

Тарушанский. Великого шведского короля. Я же в Швеции вырос, их исторические фигуры впитал… ваших мужиков мне очень жаль. В создании контрреволюционного ополчения обвинение им предъявили?

Чиркулева. Их не на расстрел повели…

Алтуфин. Неужели?

Чиркулева. Сказали, что в Красную Армию забирают.

Судрогин. А кто кричал про арест?

Чиркулева. Под арестом забирают! Хватит, сказали, с девками под луной прогуливаться и с женами в избах брехать, за трудовой народ биться пойдете. Арест, конвой, а как же? Самим идти? По собственной воле от дома отрываться? До посевной, сказали, отпустят. А только не будет этого! Пропали наши мужики, не свижусь я с моим Афанасием… из деревни ничего не соображая побрела! Косу под навес не поставила, зальет ее дождик…

Алтуфин. Вам бы ваши косы в животы комиссарам загнать. Непокорность крестьянской массы поработителям показать.

Чиркулева. Они нам сначала освободителями казались…

Судрогин. Они продолжатели.

Алтуфин. Поработители они!

Судрогин. Ты не поработишь того, кто уже в рабстве находится. При царе вам, тетенька, вольготно жилось?

Чиркулева. При нем испокон веков жили. Я познакомилась с Афанасием, поп Гаврила нас повенчал…

Судрогин. При чем тут твои любовные похождения? Богато при царе жили, свободно?

Чиркулева. Свободно? Ну ты и хватил. Сейчас в деревне, говоря одним словом, голод. Побогаче, конечно, нам при Николае жилось, крыс, слава богу, не ели. Съел бы кто-нибудь, поп Гаврила от церкви бы его отлучил. Сейчас жареной крысе радуешься, а раньше, когда у тебя и каша, и хлеб, зачем тебе крысу себе в рот отправлять? Демон в тебя, ясное дело, проник. А поп Гаврила бесов не изгоняет, не марается об нечисть, по его изречению собственному. К себе в храм бесноватых не пускает, а за пределами храма делайте, что хотите.

Алтуфин. Равнодушный у вас Гаврила. На спасение захваченных дьяволом душ совершенно начхать.

Чиркулева. Он обжегся и отступил. У лесопилки дурной Андрюшка у нас ошивался. Крикун, хохотун, замолчит и свалится, затрясется… на отца Гаврилу, у которого длинная борода по молодости еще не выросла, принуждением мы не действовали. Насильно его к Андрюшке не тащили. Верующим людям нашего подобие к священнику не прикоснуться, кроме анафемы, полицейское преследование полагалось… не захоти отец Гаврила в хибару к Андрюшке сходить и обряд над ним совершить, возле Андрюшки он бы не оказался. Ни за что бы мы его, вырывающегося, не притащили. Мне лет пятнадцать было, но я и то понимала – не тронь святого отца, в Сибирь тебя полиция зашвырнет… Андрюшка валялся на расшатанной кровати, а над ним проводился обряд. От приступов кровать ходуном, разболталась от изгибаний его лихорадочных… кровать скрипела. Отец Гаврила грозные заклинания бормотал. Заходящийся в метаниях Андрюшка вопил, что он свою маму убил.

Судрогин. Убил?

Чиркулева. Нет. Кажется, нет. Обряд вроде бы помог, взгляд у Андрюшки стал здоровее… следующим утром он на лесопилку пришел.

Алтуфин. Хохотал поменьше?

Чиркулева. Совсем не смеялся. Там такой механизм…

Судрогин. Распиливающий.

Чиркулева. Он на него бросился и погиб.

Судрогин. Господи Боже…

Чиркулева. Часть досок заказчикам с кровью пошла. Доски отличные, лишь об брызг вкрапления красные. Не браковать же партию.

Алтуфин. Отец Гаврила вне сомнения напортачил…

Судрогин. От неудач ты меняешься изнутри. Злишься, себя оправдываешь, девушка плюнула тебе в морду, и ты думаешь, черт бы с ней, недостойна она влюбленности…

Тарушанский. Кто заслуживает плевка, получает плевок. В твоем случае все по справедливости. Но сколько заслуживающих с сухими лицами ходят… грязное предложение девице ты сделал?

Алтуфин. За подобное пощечина полагается. В лицо плюют врагам, когда руки у тебя связаны. Что же ты, Василий, с девушкой вытворял, не пристрелить ли тебя за это?

Судрогин. Вверх дном матушка наша Россия. Я сторона оскорбленная, потерпевшая, а в меня стрелять собираются! Я же не просто приставал, во влюбленности пребывал, мной упомянутой… тебе, баба, известно, что есть влюбленность?

Чиркулева. Я знаю законный церковный брак. Прочее от лукавого. И от вас, мужиков похотливых.

Судрогин. Твое темнейшее сознание никакая революция не перекует. Уезжать из страны тебе надо.

Чиркулева. Вслед за дворянским племенем за границу катить?

Судрогин. У большевиков в отчетности будет, что Россию покинули сто пятьдесят генералов, семьдесят князей и одна крестьянская баба.

Чиркулева. Я несуразицу сразу почувствовала. Несчастная неграмотная дура приехала! Как мне на чужбине кормиться?

Алтуфин. В поле работать.

Чиркулева. Я могу.

Судрогин. Французским крестьянам по выносливости не уступишь?

Чиркулева. Мы – лошади! От наших тягот сам Наполеон бы сам свалился, а мы идем и свою ношу несем!

Алтуфин. Василий, оказывается, дело сказал. Уезжать тебе надо.

Чиркулева. Денег на дорогу у меня нет и муж у меня здесь, а не там. Среди французов я ведь нового мужа себе не найду. Никого, думаю, не очарую?

Алтуфин. После похода на Париж множество наших мужиков домой не вернулось. Во Франции прижились, корни пустили. Наполеоновские войны сильно французское мужское население проредили, в дефиците был мужик.

Тарушанский. В эту войну у французов опять потери громадные.

Алтуфин. Мужиков там с радостью примут.

Тарушанский. Но она не мужик.

Судрогин. Женщин во Франции навалом, конкуренция жуткая – на фабрике или в сельской хозяйстве вкалывай, а романтически кого-то заинтересовать особо не надейся. Не выгорит у тебя, скорее всего.

Чиркулева. Я не поеду. Ради пустой кровати мужа мне покидать? В России как-нибудь поковыряемся, с большевиками…

Алтуфин. При них твой муж выдающуюся военную карьеру способен сделать. До высшего звания дослужиться, забыл я, какое у них высшее… женой маршала будешь.

Чиркулева. У нас по деревне майорша королевой проезжала… я ей кланялась и в генеральшу превратиться мечтала. Устроила бы я ей, за волосы бы таскала… а тут даже не генеральша, а маршальша… министра обухом по черепушке огреть во власти маршальши, не во власти?

Тарушанский. Царских министров, что еще не расстреляны, кухарке разрешено помоями обливать.

Судрогин. Его обольют, и он не пикнет.

Тарушанский. Покорно перед волей народа склонится. Поезда вы сколько ждать собираетесь? Если сутки, вам покушать бы не мешало.

Алтуфин. Мы покушаем.

Тарушанский. В мешке, я полагаю, еда? В голодное время спрашивать о еде нетактично?

Алтуфин. У меня при себе лишь кусочек сала в кармане.

Тарушанский. Мешок, молодой человек, не у вас. Как благородной юнкер, вы бы не смогли с мешком, набитым едой, нужды проголодавшейся женщины игнорировать.

Чиркулева. Я недавно поела.

Тарушанский. Пожарскую котлету с горой гречневой каши соизволили смять?!

Чиркулева. Чего кричать и в барабан стучать, будто у всех животы подвело, а я объедаюсь… хлеба я пожевала. Водой из колонки запила. Проходивший мужик мне сказал: пей, бабонька, запасы воды самые большие у нас в мире…

Алтуфин. На митинге, не иначе, услышал.

Тарушанский. Да что вода – у нас всего… богатую страну рабочие и крестьяне получили, распорядятся богатством не приведи как… покажи, что у тебя в мешке.

Судрогин. Не еда. Десяток кроличьих шубок.

Тарушанский. А крольчатину куда дел?

Судрогин. Не я же шкурки сдирал. Подобрал я их, разбросаны они были… в квартире скорняка Бориса Савельевича мною добыты.

Алтуфин. Обворовал?

Судрогин. От конфискации спас. Бориса Савельевича уже увели… ценный мех унесли, а недорогие вещицы во вторую очередь, когда руки освободят. Комиссары быстро учатся толк понимать – в мехах, в вине… шкурки Борису Савельевичу я верну. Когда на свободу он выйдет.

Алтуфин. Коротка дорога в ЧК, неизвестна дорога оттуда…

Тарушанский. Скорняк не в ЧК. Скорняк в его голове. И в наших головах теперь тоже. Кого-то обокрал и про приятеля-скорняка нам рассказывает… я же не то сказать собирался. Сбился на шкурки, которых нет… у него в мешке, я вам клянусь, нечто съедобное. Нам не доверяешь – с женщиной отойди и перед ней развяжи. Ей ты доверяешь? Доверяешь ли на еду посмотреть, веришь ли, что не сорвется она на нападение и удушение… я самообладание не потеряю. Сын назвал меня старым козлом, но я и тогда не взбесился, за уши несильно его оттаскал…

Судрогин. Сын у вас был ребенком.

Алтуфин. Не офицера же он за уши.

Судрогин. Мы все были детьми, на родителей грубо срывающимися.

Чиркулева. На матерей мы кричали…

Судрогин. И на отцов.

Чиркулева. Мой отец, упокой бог его душу, за такую ругань шею бы мне свернул. Вместо девяти детей стало бы восемь. Потише бы стало в избе, посытнее. Вы, барин, к голоду непривычны, а я в детстве никогда от пуза не ела. Изводил он меня, голод проклятый… потом полегчало.

Алтуфин. Получше деревня зажила?

 

Чиркулева. Так же… но есть хотелось не так.

Тарушанский. Желудок у тебя, думаю, сузился. Вошел в непростое положение великой аграрной страны. Где мне встать, чтобы стуча в барабан, зарабатывать?

Судрогин. У местного органа большевистской власти.

Тарушанский. Шутить изволите?

Судрогин. Вам следует рассчитывать на милосердие.

Тарушанский. Большевистское?

Алтуфин. Их бессердечные деятели его схватят и в ЧК отведут.

Судрогин. Приличный пожилой человек в полном отчаянии стучит в барабан… непременно шляпу перед собой положите. Без шляпы за злостный политический выпад ваше выступление они посчитают.

Тарушанский. Про шляпу я не забуду… я буду стучать, а они выйдут и накормят?

Судрогин. Краюху хлеба из окна наверняка вам швырнут. «Хлеб забирай и убирайся!». Это вполне реально.

Алтуфин. Смысла твоя идея не лишена…

Судрогин. Учитель чистописания Борис Сергеевич Бурский моими идеями часто пользовался. Предполагая уйти в запой, регулярно обращался ко мне с просьбами придумать оправдание тому, почему он на работу ходить перестал.

Алтуфин. Нога временно отнялась.

Судрогин. Нервное основание нужно.

Алтуфин. Пошел с визитом к невесте, а от нее три солдата выходят. И я пошел за ними, их обогнал, дома прилег, правая нога не шевелится…

Чиркулева. Потрясло, что невеста с солдатами крутит?

Алтуфин. Удавиться хотел, пока руки вдобавок к ноге не отказали…

Чиркулева. Молодо-зелено! Танька с солдатней загуляла – Машку найди! Горбатую, но, ха-ха, не гулящую! Тебе не понять, но солдат для женщины временами что генерал, в плену желания всю власть над собой мечтаешь ему отдать…

Алтуфин. Невесте всего четырнадцать.

Чиркулева. Возраст, который я помню… накатывало, как в тридцать потом не накатывало.

Судрогин. Раннее созревание в моей школе постоянно я вижу. По заведенным порядкам интерес выражать мне нельзя, глаза загорятся – отчитывают… кого ни возьми, любой там выше меня, в элементе затрещинами нагрождают… при старом режиме так было. Что стало при большевиках, не скажу, школу я покинул до революции.

Тарушанский. Уйти тебя, наверное, вынудили. Схватив за шиворот, вытащили за порог и промолвили: уходи.

Судрогин. Меня не вытаскивали. Но жизнь в условиях бесконечных нападок весьма горька. Свобод в мои последние школьные годы прибавилось, «Капитал» Карла Маркса хоть перед директорским кабинетом на табурете читай, а в отношениях с девочками по-прежнему никакой вольности. Красные солдаты идут…

Тарушанский. Достойного человека конвоируют.

Алтуфин. Винтовки у них на плечах. Штыками в спину не тыкают. Комиссара, может быть, охраняют. Почему бы в середине не комиссар?

Судрогин. Аккуратно вы языками. К нам не обратятся – молчите.

Арестант – подтянутый тридцатилетний Прядилов. Сермяжные Чакин и Лубудин его конвой.

Лубудин. Здравствуйте, товарищи! Как настроение, грустить сейчас причин уже нет?

Тарушанский. Для печали всегда повод найдется.

Лубудин. Но ведь народная власть в стране! Радость для народа безбрежная!

Тарушанский. До окончательной победы трудов приложить придется…

Чакин. Контра в покое нас не оставит. И пайки у нас маленькие.

Лубудин. Внутренние сведения незнакомцам не выдавать! Расстрела за болтливость тебе захотелось?

Чакин. Не удержался, не прав… граждане они сомнительные, документы бы у них посмотреть.

Лубудин. Тебя своего задания недостаточно?

Чакин. Я его выполняю, а попутно…

Лубудин. Не надо нам попутно. В поезд сажаем и везем.

Тарушанский. Как понимаю, вы в Курган направляетесь?

Чакин. Куда поезд повезет, туда поедем… почему интересуемся? Из дворян?

Тарушанский. Барабанного производства я мастер. На станции нашу продукцию продаю. Звуки она издает, европейского уровню не уступающие. За стакан крупы вместе с палочками забирайте. Крупу вам в пайке выдают?

Лубудин. Питание у нас отлаженное. Так едим, что из-за стола еле встаем!

Чакин. А около стола князья за хлебные крошки танцуют.

Лубудин. Князей приказано в расход. Не создавай впечатление, что мы приказам не следуем.!

Чиркулева. Строгие у вас отношения.

Лубудин. Дружеские!

Чиркулева. Мой муж тоже солдатом стал, поэтому мы с ваши навроде одной семьи. Афанасий Чиркулев! Не с вами он служит?

Чакин. Заурядному лапотнику к нам не попасть. Люди подбираются сугубо идейные.

Чиркулева. А я за простых солдат вас приняла…

Чакин. Простым бы не дали задание врага революции конвоировать. Судрогин. Провинился он перед нашей святой революцией, сразу по нему видно… оправдать себя, думаю, он изощренно пытался.

Чакин. Пару слов сказал и замкнулся.

Судрогин. Вину признаю, расстреливайте, эти слова?

Чакин. Сказал бы он так, мы бы у нас во дворе в момент его расстреляли!

Лубудин. Трепаться, ты погоди, я тебя отучу…

Чакин. Он сказал, чтобы к товарищу Бильскому в Курган мы его везли!

Лубудин. Ну что же за олухов Русь рождает. Мне бы на рельсы тебя столкнуть, но правила конвоирования запрещают, вдвоем конвоировать мы обязаны!

Чакин. На рельсы я бы упал и поднялся… оттуда бы из винтовки в тебя пальнул.

Лубудин. В меня? В организатора революционной борьбы в селе Дядино?

Чиркулева. Оно от нас совсем близко, землячки с тобой мы, любезный! Лубудин. Ты, баба, со своими глупостями между нами не втискивайся. Серьезный конфликт у нас, по-моему, возник. Пустить в меня пулю он задумал…

Чакин. Я без долгого вынашивания, в сердцах выстрелить мог. Плана тебя завалить у меня не было, не смей в донесении о разработанном плане писать!

Тарушанский. (Лубудину) Вы грамотный? Целое донесение способны собственной рукой написать?

Лубудин. Не все же лишь эксплуататорам выводить буквы уметь…

Тарушанский. Вы освоили письмо, крестьянским лидером народ на протест подбивали… и при вашей народной власти дальше рядового не продвинулись?

Чакин. По одежде вы не судите.

Лубудин. Мы рядовые. Остановлю я тебя, коммуниста, если мысль соврать тебя обуяла!

Чакин. Коммунистическую честь я ложью не уроню… должности и звания раздаются у нас по заслугам. Запомните и никогда по-другому не думайте. А тебе… возвыситься над темными люди тебе не позволяют по причине…

Лубудин. Хотел бы я ее знать.

Чакин. Ты ее прекрасно знаешь. У тебя сестра, а у Ряшникова похоть… Лубудин. Из-за личных оснований меня задвигать? Наговариваешь ты на него, вернейшего сына революции пролетарской.

Чакин. Когда он был ссыльным, ты его приютил, а когда он стал петроградским руководителем, он дал указание перекрыть для тебя небо. Ползай внизу, будь счастлив, что к смерти не приговорили… сестра, ты говорил, у тебя привлекательная.

Лубудин. Весьма ничего.

Чакин. Вполне понятно, что Ряшников к ней полез. Он ее мягко за грудку, а ты кулачищем физиономию ему расквасил. Она же не девочка, ей за двадцать…

Лубудин. За двадцать пять.

Чакин. Ну и не вмешивайся, сами бы разобрались. Племянника от Ряшникова мог бы иметь!

Лубудин. В петроградском кабинете сидеть… тебя бы при себе, как прислугу держал.

Чакин. Прислуживать господам мне доводилось, ради сытой жизни отказаться от социальных завоеваний по мне несложно…

Лубудин. Не позорь наши ряды! Я о прислуге без смысла сказал, а ты паскудным приспособленцем себя выставил. Тарелки на стол подавать – не за мировую революцию до конца биться, попроще, конечно. Пойдем в Германию, в Англию поплывем… везде пролетариат к солнцу потащим! Насчет поезда ты сказал, чтобы телеграфировали?

Чакин. О твоем поручении не запамятовал.

Лубудин. Оно не мое, а начальства. Начальство мне, я тебе, ты телеграфисту. Ты что, его не застал?!

Чакин. Он до офицерской табакерки добрался…

Лубудин. И что из твоей информации следует?

Чакин. В табакерке был кокаин.

Лубудин. Угодники Фома и Ерема, нанюхался наш Савельич… почему ты молчал? До отъезда на станцию мне о его отключке знать полагалось.

Чакин. Он не в отключке сидит, он работает… сказанное мной аккуратно записал. Сказал, что приказ остановиться на нашей станции он доведет до кого нужно. Взгляд нездоровый, глаза двумя фонарями горят… не уверен, что он исполнит.

Лубудин. Поезд тогда не встанет.

Чакин. Будем уповать, что Савельич нас не подвел.

Лубудин. Да я тебя вместе с Савельичем в одной могиле закопаю…

Алтуфин. Волноваться я считаю излишним. Остановиться поезд, ради грабежей солдаты остановку здесь сделают.

Лубудин. Ты, парень, не прав…

Алтуфин. Идеи революции светлые, но от их воплощения ужас вас должен брать!

Лубудин. Смотри, товарищ, контру мы встретили… ты, парень, не прав. Чакин. Не прав.

Лубудин. Ох, как не прав. Не прав, что поезд здесь остановится! Разграблено здесь все, и солдаты в курсе, черта лысого они здесь остановятся! Чакин. А сомнительную личность нам куда?

Лубудин. Назад поведем…

Прядилов. В расход не пустите?

Чакин. Как угроза над шкурой зависла, заговорил… отвезем и запрем. Александр Никифорович тобой завтра займется.

Лубудин. Следователь ЧК. Он завтра прибыть обещал, не до длинных отпусков в наше время. Он тебе не товарищ Нащокин, который не понимал, что с тобой делать, Александр Никифорович насчет тебя в раз решит.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24 
Рейтинг@Mail.ru