Писано в Версале 17 ноября 1667 года».
Арамис пробежал глазами размашистую подпись капитана мушкетёров и в изнеможении откинулся в кресле. Впервые за всю свою долгую жизнь он был на самом деле потрясён. Д’Артаньян и в этом оказался прав…
Молодому человеку хотелось бури. Вокруг же, доколе хватало глаз, природа была бесцветна и невозмутима. Тусклое осеннее солнце простирало к нему свои безжизненные лучи, отрешённо лаская смуглые щёки. Птичья стая, выпорхнувшая из-за холмов, не приветствовала его, по обыкновению, бурливыми криками, а безмолвно унеслась в бледно-голубые дали. И даже водопад, низвергаясь со скалистых круч, не радовал сегодня оглушительным хаосом огненных брызг, будто сам речной бог сдерживал прохладные потоки.
Жадно вглядываясь в горные просторы, тщетно искал он чего-то нового в дивном полуденном пейзаже, до зубовного скрежета знакомого ему с малых лет. Душистый, тёплый гасконский воздух, в котором привык он купаться, следуя за ветром, казался ему сегодня терпким на вкус. Ему грезились жаркие схватки и неистовые погони, пушечная пальба и лязг металла: всё то, что таил в себе необъятный, дурманящий, головокружительный мир. Всё то, что тогда принято было называть настоящей жизнью. Всё то, что скрывали от него сторожевые горы.
Горы именовались Пиренеями. Юношу звали Пьером де Монтескью.
Ну, не странно ли, что молодому пылкому дворянину не довелось до двадцати трёх лет окунуться в стремнину битвы? И это в те годы, когда короли и рыцари Европы сходились в поединках, обнажая вместо шпаг армии и государства; когда Испания, как поговаривали в округе, только и ждёт случая вцепиться в спину Франции, пока его величество диктует свою волю сломленным голландцам. Сломленным – не без участия того славного дворянина, что приезжал два года назад. О, граф д’Артаньян – вот это отменный мужчина, солдат до мозга костей, воин, закалённый в тысячах стычек. А разве не был граф в его, Пьера, возрасте уже лейтенантом цесарского легиона мушкетёров? И сегодня, именно сегодня, в последний день пятилетнего заточения, на которое обрёк он себя по воле матери, сам господин д’Артаньян – его покровитель, друг и наставник – приехал бы за ним и увёз на войну: ведь именно об этом они тогда условились. Слово д’Артаньяна было так же незыблемо, как и Пиренеи; о, в этом Пьер не усомнился бы ни на минуту, но увы… Все надежды его были уничтожены роковым залпом голландской батареи. Известие о гибели графа д’Артаньяна, в последние мгновения жизни ставшего маршалом Франции, облекло в траур окрестные поместья, преисполнив сердца соседей великого мушкетёра скорбной гордостью. Но больше других страдал, конечно, он, ибо никто из прочих гасконских дворян не знал графа так, как сумел узнать его за несколько долгих дней он, Монтескью. Удивительно, что такой человек, как господин д’Артаньян, не только удостоил своим вниманием безвестного юношу, мать которого, впрочем, он знал едва не с колыбели, но и провёл с ним всё то время, что навещал свои имения. Это обстоятельство, служившее предметом зависти прочих земляков капитана, даже послужило впоследствии причиной пары дуэлей, возымевших своим итогом то, что самые отъявленные гасконские забияки дали зарок Пречистой Деве не ссориться с этим дьяволом Монтескью, которого, мол, сам д’Артаньян обучил своим коронным приёмам. Надо сказать, они не слишком погрешили против истины, но с тех пор для Пьера, связанного цепкими узами обета, не стало иных развлечений, кроме прогулок по горам, охоты да занятий в обширной библиотеке, имевшейся в замке. К чести молодого человека заметим, что третье он в основном предпочитал первому и второму, а потому, несмотря на вынужденную замкнутость, сумел, сам того не ведая, стать одним из образованнейших людей своего поколения. Мы и вовсе не рискуем ошибиться, добавив: одним из искуснейших фехтовальщиков того времени. Просто насмешница-судьба по сей день позволила ему продырявить лишь двух мелкопоместных дворянчиков. Ему, сыну человека, которому то же Провидение уготовило в прошлом столько захватывающих приключений!
Таков был шевалье де Монтескью, не подозревавший о том, чья кровь струится в его жилах, туманя взор и обжигая рвущееся в атаку сердце. Ибо храбрый д’Артаньян впервые в жизни проявил слабость, за что потом корил себя многократно, и… отложил объяснение до следующего своего визита на родину, которому уже не суждено было состояться.
Попробуем описать его внешность… Впрочем, это ни к чему, если читатель способен живо представить облик самого д’Артаньяна на заре повествования. Освежив в памяти образ беарнца, въезжающего на оранжевом коне в славный город Менг, он окончательно сложит себе зрительное представление о его сыне. Одним словом, де Монтескью чрезвычайно походил обликом на д’Артаньяна, и данное обстоятельство наполняет смыслом избитые изречения вроде «он возродился в своём потомстве».
Мать Пьера, Жанна де Гассион из древнего графского дома Фезензаков, овдовевшая спустя полгода после свадьбы с Генрихом де Монтескью, была единственной владелицей обширных владений, приносивших ей, а теперь Пьеру до тридцати тысяч дохода, что было просто неслыханным богатством для Гаскони, да и не только. Располагая немалыми средствами, достойная женщина сделала всё возможное для того, чтобы воспитать сына подобающим образом. Это ей удалось: юноша с успехом сочетал в себе лучшие качества д’Артаньяна и Арамиса, свободно изъясняясь на двух мёртвых и четырёх живых языках, цитируя Платона и заочно дискутируя с Аристотелем. Манеры Монтескью не оставили бы равнодушными первых придворных красавиц, а храбрость, в свою очередь, давала манерам сто очков вперёд. Короче говоря, шевалье де Монтескью не имел ничего общего с портретом молодой дворянской поросли Беарна, увековеченным впоследствии Ростаном:
«Вот младшие дети Гаскони,
Бретёры с младенческих лет,
Бахвалы, что вечно трезвонят
О предках, гербах и короне:
Знатнее мошенников нет…»[4]
Нынче истекал срок, назначенный сыну Жанной де Гассион с высоты смертного одра. Бедная мать лелеяла надежду избавить сына от опасностей и тягот войны, неотвратимо надвигавшейся на Францию, но вместе с тем не нашла в себе сил оставить отца в неведении о сыне, написав письмо капитану мушкетёров с указанием вручить тому лично в руки, буде он снова посетит родные края. Это случилось, как нам уже известно, по прошествии трёх с лишним лет…
Приняв наконец твёрдое решение, Пьер улыбнулся горам. Завтра же он соберёт всё необходимое и пустится в дорогу, чтобы предложить свою шпагу его величеству. Он сошлётся на графа, и тогда король не сможет ему отказать в службе: кому не известно, что господин д’Артаньян был правой рукой Людовика XIV? И он добьётся, сумеет достичь того же, чего достиг д’Артаньян: ведь тот сам предсказал ему это.
Сомнения покинули юношу, и одновременно с тем вернулось ощущение реальности: вдохнув посвежевший воздух полной грудью, он услышал величавый гул водопада, перебиваемый тысячей других звуков. И среди них… нет, это не просто чудится ему, это и впрямь как будто конский топот. Взбежав на пригорок, юноша окинул дорогу зорким взглядом и ясно увидел облако пыли, в котором неслась чёрная карета, запряжённая четвёркой сильных коней.
Стоит ли говорить, что карета направлялась прямиком к замку Монтескью?
Однажды в разговоре с Фуке Арамис, бывший тогда ваннским епископом, заметил, что при необходимости д’Артаньян побежит быстрее самой быстрой лошади. Но сын славного мушкетёра, даже унаследовав всю его силу и выносливость, не мог всё же поспеть за целой упряжкой. И потому, несмотря на всю спешку, наш новый знакомый вбежал во двор Монтескью лишь через пять минут после прибытия таинственной кареты. Из сбивчивых объяснений переполошившейся челяди он уяснил только, что из чёрного экипажа, стремительно влетевшего в ворота замка, вышел чёрный же старик и немедленно направился в дом, даже не представившись.
Именно с этого момента читатель может открыть счёт различиям, существующим между характерами д’Артаньяна и де Монтескью. Бережно храня память о вспыльчивости друга Атоса, Портоса и Арамиса, он, казалось бы, вправе ожидать того же и в его отпрыске. Однако перед автором романа, а тем паче романа исторического, вовсе не стоит цель возродить в очередной книге образ полюбившегося ранее героя. Довольно и разительного внешнего сходства, что, впрочем, совсем не редкость, когда речь заходит об отце с сыном.
Итак, Пьер был совершенно чужд взрывным проявлениям гасконского темперамента, а потому выслушал возгласы прислуги разве что с удивлением и той потаённой радостью, с которой он встречал все перемены в своей размеренной жизни. В первую минуту он даже не удосужился задаться вопросом: кто же этот таинственный гость, нарушивший патриархальный покой средневекового замка?
Как и следовало ожидать, незнакомец дожидался хозяина в обширной зале, обрызганной цветными лучами, струящимися сквозь узорчатые стёкла. Сердце юноши забилось чаще: он, не ведавший страха, почувствовал невольный трепет при виде этого совершенно не знакомого ему человека. В свою очередь, Арамис, давно расставшийся с чувствами, отличающими смертных от существ высшего порядка, издал почти неслышное восклицание. Но звук этот, навряд ли способный потревожить хотя бы паука в его тенётах, в устах герцога д’Аламеда был сродни воплю матерей египетских.
И не удивительно: ведь взору генерала ордена явился д’Артаньян – красивый, молодой и стройный – такой, каким он знавал друга в окопах Ла-Рошели. Не в силах отвести глаз от изумительного лица Пьера, он бормотал: «Друг мой, я верил, я так верил в это…» Сделав шаг навстречу владельцу замка, он торжественно произнёс:
– Прошу вас простить мне бесцеремонное вторжение в ваши владения. Меня оправдывает лишь то, что двигала мною в основном забота о собственно ваших интересах, господин… де Монтескью.
– Вот как! – с чарующей улыбкой отозвался молодой человек. – Мои интересы?
– Ваше недоумение вполне естественно, но верьте мне: скоро всё прояснится.
– Позволено ли мне будет прежде узнать ваше имя?
– Оно едва ли скажет вам о многом, шевалье. Тем не менее открою вам, что я – испанский гранд, посол его католического величества во Франции, герцог д’Аламеда.
– Посол… герцог… – ошеломлённо повторил юноша, приближаясь к визитёру.
– Судя по всему, моя фамилия не слишком популярна по эту сторону Пиренеев, – произнёс Арамис, словно не замечая замешательства собеседника, – но смею заверить, что я располагаю отменными рекомендациями.
– Бог мой, что вы, монсеньёр! О чём вы говорите? Это великая честь для моего скромного дома – принять посланника Испанского королевства. Позвольте, я сделаю распоряжения относительно комнат и обеда.
Арамис учтиво кивнул и, пока Монтескью отдавал слугам быстрые, по-военному чёткие приказания, с неизъяснимой нежностью любовался живым воплощением старого друга. Правда, жесты юноши, его манера держаться упорно подсовывали его памяти другой образ из его бурного прошлого… Герцог старался понять, кого же ещё напоминает ему сын д’Артаньяна, но облик этот то и дело ускользал из его залитого светом бесконечной радости сознания.
Отпустив слуг, Пьер пригласил гостя в библиотеку. Выразив искреннее восхищение книжным собранием, Арамис начал разговор, с которого, собственно, и начинается сие повествование:
– Признайтесь, господин де Монтескью, что вы были немало удивлены внезапным визитом незнакомого дворянина, да к тому же, – он промедлил секунду, пристально глядя в глаза Пьеру, – чужестранца.
– О, испанцы едва ли могут считаться чужаками в Гаскони, – непринуждённо отвечал юноша, – что до удивления, то меня больше всего поразил ваш французский. Я и сам владею кое-какими навыками кастильского наречия, но при этом едва ли сойду в Мадриде за местного жителя подобно тому, как вы, без сомнения, сходите в Париже.
– Ну, в этом-то всё и дело. Если я говорю по-французски, как француз, этому есть только одно объяснение: я и есть ваш соотечественник. И то, что в настоящее время я являюсь амбассадором Эскориала, вовсе не мешает мне оставаться французским дворянином.
– Для меня, в самом деле, чрезвычайно лестно повстречать человека, сумевшего так возвыситься за границей, – сдержанно заметил Монтескью.
Признание гостя заставило его насторожиться: ведь не каждый день слышишь об испанском герцоге французского происхождения. Не изменник ли этот старый идальго, в котором чувствуется неведомая, но страшная, стихийная сила? Не намерен ли он попытаться и его, Монтескью, склонить к предательству своей страны? Не является ли странный визит одним из множества подобных, нанесённых поместным гасконским дворянам? Быть может, это первый шаг к открытию военных действий? Кто знает? Как бы то ни было, он – посол, а это обязывает каждого порядочного человека к известной почтительности…
Арамис без труда разгадал ход мыслей гасконца, вызванных его же откровениями, а потому поспешил разрядить обстановку:
– Этот край для меня был и остаётся единственной родиной, поэтому я стараюсь наведываться сюда как можно чаще. В последний раз я побывал здесь незадолго до войны и увёз на груди превосходное напоминание о Франции – орден Святого Михаила.
После этих слов Пьер слегка расслабился: не мог же Людовик XIV таким образом вознаградить изменника. По крайней мере, так думалось сыну д’Артаньяна, ещё не преуспевшему в версальских интригах. Напряжение спало, но повисло молчание, которое становилось уже неловким, когда тот же Арамис вновь нарушил его:
– К сожалению, в прошлый свой приезд я не простился с другом – единственным, остававшимся в живых, который погиб вскоре в Голландии.
– Это весьма печально, – тихо произнёс Пьер, – я хорошо понимаю ваши чувства, монсеньёр, ибо и сам потерял на этой войне очень близкого мне человека.
– Война с голландцами – серьёзное испытание для Франции, как первый конфликт нового царствования. Моё посольство, собственно, и заключалось в поддержке французского вторжения со стороны Испании. Теперь, после подписания конкордата, декларирующего, помимо прочего, нейтралитет Мадрида, мирные соглашения будут куда выгоднее для обеих наших держав.
– Мир и согласие между Испанией и Францией всегда были залогом их могущества, – осторожно подтвердил Монтескью, теряясь в догадках, чего ради именитый вельможа доверяет ему дипломатическую хронику Версаля.
– В настоящее время ваша светлость, вероятно, направляетесь домой? – мягко осведомился он.
Интонации его голоса сумели наконец отворить двери сознания Арамиса и, закрыв глаза, он не прошептал даже, а выдохнул:
– Рауль…
Действительно, своей обходительностью и светлым благородством юноша сильно напоминал сына графа де Ла Фер, состояние которого он, ещё сам того не ведая, унаследовал.
– Монтескью ведь расположен по дороге к испанской границе… – донеслось до него сквозь туман грёз.
– Да, вы правы, – согласился Арамис, тепло глядя на гасконца, – этот гостеприимный дом и впрямь находится на пути к Мадриду, но на сей раз я направляюсь не туда.
– Прошу прощения, – смутился Пьер, – я ни в коем случае не желал показаться любопытным.
– Полноте, это вовсе не секрет, ибо я уже достиг места назначения.
– Места назначения? – непонимающе переспросил молодой человек. – Так место вашего назначения – Гасконь?
– Верно, а если быть совершенно точным – замок Монтескью.
Подавив возглас изумления, юноша вопросительно посмотрел на Арамиса:
– Так у вашей светлости дело ко мне?
– Скорее – у моего друга.
– Вашего друга? Кто же он, монсеньёр, и почему сам не…
– Он погиб, как я уже имел честь сообщить вам, – погиб при осаде небольшой фрисландской крепости…
– Не может быть!.. Но ведь именно во Фрисландии… Боже! Ответьте, как звали этого человека, монсеньёр? Назовите его имя.
– Маршал д’Артаньян.
Пьер порывисто вскочил со своего места и прошёлся по комнате. Затем, остановившись и глядя в распахнутое окно на белёсое ноябрьское небо, прошептал:
– Я ждал, я надеялся… Я знал, что граф не оставит меня так, не простившись…
Потом, не оборачиваясь, заговорил громче:
– Прошу вас принять тысячу благодарностей за эту весть, монсеньёр; я всей душой любил господина д’Артаньяна.
Арамис также поднялся и, протягивая ему свиток пергамента, размеренно сказал:
– Это завещание д’Артаньяна. Прочтите его, шевалье.
Юноша, погружённый в свои размышления, с видимой неохотой принял свиток из рук Арамиса и стал невозмутимо читать. Но дойдя до последнего параграфа, внезапно побледнел и, не в силах вымолвить ни слова, уставился на герцога. Арамис же, выпрямившись во весь свой прекрасный рост, сверкая огненным взором, произнёс:
– Да, это правда, господин д’Артаньян!..
А что же д’Олива? Чем был занят преемник Арамиса всё то время, пока начальник путешествовал по Франции? Удовлетворить любопытство читателя несложно: ведь он и сам, верно, догадывается, что достойный прелат истово служил делу ордена.
Во исполнение воли генерала преподобный отец подстерёг королевского виночерпия в одной из потаённых галерей. Бесстрастно выслушав из уст священника два заурядных по звучанию, но страшных по смыслу слова, Дюшес молча кивнул седеющей головой и быстро удалился. Участь исповедника Марии-Терезии Австрийской была решена…
Став таким образом (в который раз!) в один ряд с небожителями, ведающими судьбами рода человеческого, иезуит назавтра испросил аудиенции у самой королевы. Аудиенция была дана и затянулась часа на четыре. Людовик, которому об этой встрече незамедлительно сообщил Сент-Эньян, сначала насторожился и даже выразил некоторую обеспокоенность. Но появление Атенаис сделало своё дело: минутою позже солнцеподобный монарх был уже всецело поглощён ею, предоставив супруге вволю тешиться беседами со служителями церкви.
Примечательно, что после сего продолжительного общения Мария-Терезия тут же отказала в приёме преподобному Паскалю, сославшись на недомогание. Причина представилась духовнику тем более убедительной, что он и сам со вчерашнего вечера чувствовал себя не лучшим образом, смиренно перенося приступы тошноты, перемежающиеся нещадными резями в желудке. Предоставленный самому себе, он поспешил слечь с тем, чтобы больше уж не подняться до десятого ноября. Как и было предопределено.
Утром отца д’Олива разыскал в Версале гонец, отправленный Арамисом перед отъездом в Гасконь. Записка, вручённая иезуиту, гласила:
«Будучи посвящён в тайны мёртвых, имеющие значение для живых, срочно отбываю к испанской границе. Препоручаю вас чести и гостеприимству французского двора вплоть до встречи в Фонтенбло.
Герцог д’Аламеда».
Воздев очи к расписному потолку, д’Олива перекрестился и пошёл справиться о здоровье брата своего во Христе. Но в коридоре был остановлен военным министром, любезно приветствовавшим посланника:
– Желаю и вам доброго дня, монсеньёр, – ответствовал иезуит.
– Благодарю, преподобный отец. День и впрямь обещает быть добрым – третий день нашего союза.
– Э-э, господин де Лувуа, если мы, политики, будем считать дни этого союза, то что останется делать народам, живущим в постоянном страхе перед войной. Будем же готовы потерять счёт годам мирного благоденствия наших держав.
– Немногие желают этого больше меня, отче.
– Прекрасно, что в числе упомянутых немногих состоит и господин суперинтендант. Сие обстоятельство существенно укрепляет мою веру в завтрашний день.
– Не премину сообщить господину Кольберу о ваших суждениях, весьма для него лестных. Я сейчас направляюсь к нему.
– Буду премного благодарен, сын мой…
Приняв благословение священника, Лувуа вошёл к Кольберу, застав того за изучением географической карты. Обратив к молодому вельможе почти улыбающееся лицо, министр дружелюбно молвил:
– Не подлежит сомнению, что в эти утренние часы господина военного министра привело ко мне какое-то неотложное дело?
– Разве это настолько очевидно?
– Я уже немолод, господин де Лувуа, и давно читаю в людских сердцах не по слогам. А когда вижу, что блестящий придворный, занимающий один из высших государственных постов, заходит в кабинет такого человека, как я, то вправе же я заключить, что совершает он это не забавы ради. Что, не так?
– При всём моём уважении, монсеньёр, это лишь половина правды. Я всегда, поверьте мне, очень высоко ценил возможность общения с вами…
– Вы льстите старику, сударь. Это чересчур благородно с вашей стороны.
– Нет, не говорите так. Если бы мне вздумалось улестить суперинтенданта, я бы уж сумел подыскать комплименты поцветистее. Теперь же я говорю лишь то, что думаю.
– Пусть так. Спасибо за искренность, но вы тем не менее не станете отрицать, что у вас ко мне дело?
– Не стану, монсеньёр, это так.
– Дело государственной важности, полагаю? – уточнил Кольбер с тем оттенком снисходительности, который так легко выдать за вдумчивость.
Лувуа попался на удочку, но всё же заметно покраснел. Глядя прямо в глаза министру финансов Людовика XIV, он твёрдо произнёс:
– Судите сами, монсеньёр: не так давно вы ставили это дело на одну доску с военно-политическим союзом двух стран.
– А-а, вот вы о чём…
– Вам угодно было вспомнить, о чём идёт речь, не правда ли?
– Нет, господин де Лувуа.
– Нет? – с нажимом переспросил военный министр.
– Разумеется, нет, ибо я никогда и не забывал об этом. Итак, вы честно выполнили свои обязательства и теперь требуете от меня того же?.. Что ж, справедливо.
– Я совсем не то хотел сказать, господин Кольбер, – сокрушённо покачал головой Лувуа, – от подобных формулировок, право, веет холодом.
– Что делать, я – финансист. Бросьте, господин де Лувуа, не сердитесь: знайте, я по-прежнему принимаю ваши заботы близко к сердцу.
– Правда?
– О да. Но ответьте мне…
– Что, монсеньёр?
– Отчего вы вспомнили об этом именно сегодня?
Лувуа на секунду смешался, затем с трудом выговорил:
– Но… ведь теперь, когда испанские дела улажены…
– Сегодня?
– Когда голландская кампания завершена или почти завершена…
– Сегодня, господин де Лувуа?!
– Когда определены сроки мирных переговоров…
– Прекратите, господин де Лувуа! На вопрос о личных ваших переживаниях нет нужды отвечать лекцией о внешнеполитическом положении Франции: для этого я располагаю отчётами вашего ведомства и этой картой. Так что же?
– Извольте, монсеньёр, я буду прям: мне претит сама мысль о том, что я в недалёком будущем вынужден буду обратиться к Лозену: «ваша светлость». Достаточно ли это откровенно?..
Положа руку на сердце, вовсе это не было откровенностью со стороны Лувуа: притчей во языцех стало при дворе Короля-Солнце более чем вольное обращение министра с герцогами и пэрами. Не пытаясь умалить заслуг главы военного ведомства, признаем, что действовал он при этом, руководствуясь не честолюбием даже, а банальным тщеславием. Один пример: свои письма к герцогам Лувуа с некоторых пор начинал обращением «сударь» вместо принятого «монсеньёр». И поскольку такой номер прошёл сначала с одним, а потом и со вторым, и с третьим герцогом, не встречая сопротивления со стороны сиятельных особ, данный обычай укоренился в Совете: примеру молодого сановника охотно последовали и другие государственные секретари. Не исключая, кстати, и господина Кольбера, который тем не менее отвечал коллеге:
– Вполне откровенно, этого я и ждал. Запомните на будущее, что мы сможем добиться куда большего, не скрывая друг от друга хотя бы своих целей, благо они у нас общие.
– Запомню.
– Чудесно! Вернёмся к нашему гасконцу. Он, само собой, далеко не д’Артаньян, однако храбрости ему не занимать, равно как и королевского расположения. Впрочем, что я говорю вам об очевидных вещах?
– Но ведь…
– Знаю, знаю, – поморщился Кольбер, – только не надо вновь напоминать мне о данном слове. Разрази меня гром, вы же мой компаньон в этом деле, а не кредитор. С компаньонами же я всегда безукоризненно честен. До конца.
– Я ни на минуту не усомнился в вас, монсеньёр!
– В самом деле? – пожал плечами суперинтендант. – Выходит, мне показалось. Неважно. Остановить барона можно…
– О-о!
– Да-да, можно, несмотря на его триумфальное шествие по ступеням трона.
– Но, господин Кольбер, его величество благоволит к Лозену и, по слухам, вот-вот даст своё согласие на его помолвку с принцессой.
– Ах, господин де Лувуа, если бы все слухи сбывались, ваш покорный слуга был бы уже давно оскоплён, обезглавлен, колесован, четвертован и сожжён. Что есть слух? Немилосердно преувеличенный пьяный бред лакея или раздутая выдумка пажа? Полноте! К тому же, фавор – явление зыбкое и преходящее.
– Но им нельзя пренебречь, – возразил Лувуа.
– Верно, но разве я обещал, что опала де Лозена воспоследует немедленно? Нет, господин де Лувуа, свалить фаворита – дело нелёгкое, не то что свести Францию с Испанией. Следует набраться терпения и ждать.
– Ждать! Но чего же?
– Случая – лучшего из всех помощников.
– Разумно ли полагаться в подобном деле на случай? – усомнился помрачневший министр.
– Почему бы и нет, коль скоро пресловутый случай будет любовно и тщательно взлелеян и выпестован в этих стенах?
Сказав это, Кольбер со значением посмотрел в глаза Лувуа. Этот пронзительный взгляд выдающегося государственного мужа обещал больше, чем то, на что могло рассчитывать честолюбие всех членов Совета. Сразу уверившись в неизбежном исполнении всех, не вполне ещё понятных ему замыслов, молодой военный министр грациозно поклонился.
– А теперь мне нужна ваша помощь, – прервал паузу Кольбер.
– К вашим услугам, – откликнулся Лувуа.
– Сделайте милость, скажите мне… Нет, погодите. Вы понимаете, что это строго конфиденциально?
– Я всё понимаю, сударь, – улыбнулся Лувуа.
– В таком случае скажите: с момента вашего назначения рассматривалась ли в штабе возможность столкновения с испанцами?
– Ах, господин Кольбер, конкордату всего три дня, а вы уже помышляете о войне?
– Я?! Клянусь, что нет. Но отвечайте же.
– Извольте. Разумеется, такая возможность рассматривалась. Это первейшая обязанность нашего министерства – перебирать всех возможных противников, и даже их коалиции.
– Меня интересует исключительно Испания.
– Как и короля, – кивнул Лувуа, – кастильцев мы обсудили, кажется, со всех сторон.
– Вот как! Его величество так интересуется Испанией?
– Больше, чем кем-либо.
– Интересно… Каким же образом вы работали?
– Простите? – переспросил Лувуа.
– Как моделировался вооружённый конфликт?
– С помощью таких вот карт, монсеньёр, – показал он на топографическое чудо, разложенное на столе.
– Не затруднит ли вас? – попросил Кольбер, уступая место у карты военному министру.
– Взгляните, монсеньёр, – указал молодой человек, – вот эта линия – цепь приграничных городов Испанских Нидерландов. Вот Шарлеруа, вот Дуэ, а вот здесь и Лилль. Захват крепостей и городов предполагался в следующей последовательности…
– Однако, у вас были далеко идущие планы, господин де Лувуа, – усмехнулся Кольбер, внутренне содрогаясь. – Думаете, испанцы сдали бы вам свои города, да ещё и в вами же избранном порядке? Но постойте: в этих случаях всегда рассматривалась именно Фландрия?
– Неизменно, монсеньёр: Фландрия и Геннегау, а война с Голландией могла бы при случае стать превосходной школой для войны с валлонами, не так ли?
– Храни нас Бог от такой предусмотрительности, – вздохнул Кольбер.
Он, казалось, задумался о чём-то важном. И мысли, приходившие ему в голову, были далеко не благостными. До ушей военного министра донеслось глухое бормотание, которое Кольбер и не пытался скрыть:
– Чёртова стилистика… Проклятое крючкотворство…
Суперинтендант был всё ещё очень далёк от помыслов о самом страшном. Тем не менее именно на третий день франко-испанского союза в Версале поселился призрак грядущей Деволюционной войны.