Немецкая мечта

Ольга Шпакович
Немецкая мечта

III

На другой день мы на поезде уехали в Гёттинген. На железнодорожном вокзале нас встретила улыбчивая (в Германии – все люди улыбчивые и вежливые) секретарша с нового места работы отца. Она довезла нас на своей машине до нашего нового дома.

Городок мне понравился. Не Берлин, конечно, – маленький, провинциальный, немного сонный. Но дома похожи, в том же узнаваемом немецком стиле, под красными черепичными крышами, только поменьше. Везде такая же чистота, всё блестит и сверкает. Подумать только, теперь здесь – мой дом, теперь здесь мне жить. Успею ещё обежать городок, всё осмотреть…

Нам предоставили служебную квартиру в жилом комплексе, где проживали приглашённые научные сотрудники, который состоял из однотипных двухэтажных зданий, одной стеной упирающихся в невысокий скалистый холм. Перед каждым располагалась площадка, покрытая зелёным газоном, с детскими качелями и горками. Мы вышли из машины и стали выгружать вещи, а секретарша пошла к дому, чтобы открыть входную дверь.

– Ой, смотрите, зайцы! – от удивления и неожиданности я подпрыгнул, как ребёнок, так непривычно было видеть в городской среде, на детской площадке, этих ушастых лесных обитателей.

– Was? – обернулась на мой возглас секретарша.

Мать объяснила ей на немецком, что меня удивило обилие зайцев в черте города. У нас их можно увидеть только в зоопарках. Секретарша пояснила, что зайцы пришли в город, потому что люди наступают на территорию их обитания, вырубая леса и распахивая земли. Пока родители заносили в дом вещи, я попытался подойти к зверькам. Они не очень испугались меня, видно, что привыкли к людям, лишь, дёрнув длинными ушами, лениво отскочили на безопасное расстояние.

«Какая удивительная, добрая страна! – подумал я. – Здесь и дикие животные не боятся людей, живут с ними бок о бок, значит, чувствуют, что среди людей они в безопасности, значит, никто не обижает их». Мне представилась подобная картина у нас, вернее, у них, в России… У нас – это теперь здесь, в Германии… Мне представилось, как небритые мужики ханыжного вида, с сосредоточенно-суровыми лицами, с мешками в дрожащих от похмелья руках, подкрадываются к зайцам, сидящим в наших унылых, запущенных дворах. Зайцы опасливо косятся на этих подозрительных человеческих особей, нервно подрагивают ушами, готовые убежать, как только почувствуют опасность. Но люди – коварнее и опаснее, чем звери. Вот один из мужиков бросается плашмя на ближайшего зайца, набрасывает на него мешок. Заяц вздрагивает, пытаясь метнуться в сторону, однако мешок настигает его, и вот уже зверёк судорожно бьётся в руках охотника, а тот хрипло орёт своим приятелям:

– Есть, мужики, поймал!

Мне стало не по себе. С усилием я отогнал неприятное видение. К счастью, я в другой стране, среди других людей… и зайцев.

– Марк, ты где там? – донёсся до меня крик матери.

В самом деле, Бог с ними, зайцами, ещё насмотрюсь на них, раз уж они – обычное явление в Германии. Сейчас важнее – познакомиться с нашим новым домом, в котором нам предстоит жить, может, и не один год! В самом деле, хоть и предполагалось, что мы здесь – только на год, но я-то был уверен, что останусь в Германии навсегда!

Я поспешил в дом. Поскольку архитектура жилища повторяла неровности холма, внутренние помещения располагались на разных уровнях. Внизу – холл и кухня, из холла низенькая лестница вела на следующий уровень, где находились две спальни и ванная комната. Мебель везде была простая, приближённая к офисной, что придавало жилью несколько казённый вид, что-то среднее между офисом и гостиницей, но, после нашей типовой «совковой», мне она показалась верхом вкуса и элегантности.

С каким удовольствием я обживал свою комнату! Разобрал рюкзак, разложил в платяном шкафу одежду, заполнил тумбочку мелкими вещами и безделушками, которые я захватил из России на память…

Секретарша показала родителям, где что лежит и как всем этим пользоваться, затем обсудила с отцом какие-то рабочие моменты. После её ухода мы отправились на разведку в поисках продуктового магазина, который нашли в паре кварталов от нашего нового дома. Закупив продукты, вернулись домой. Мать приготовила первый на немецкой земле семейный ужин. Помню наше приподнятое настроение, оживлённые разговоры, планы, мечты… В столовой нашего нового дома стоял цветной телевизор. Пока мать убирала посуду и расставляла чашки для чая, я включил телевизор и стал щёлкать пультом, переключая программы. После нескольких голливудских фильмов и музыкальных шоу с жизнеутверждающими хитами типа «What is love» я наткнулся на местную программу новостей. Послушав пару минут, я не удержался от возгласа:

– Ма! Па! Я не понял… я в Германии или в Союзе?

– Что, малыш?

– У меня такое впечатление, что я сейчас слушаю программу «Время».

На меня нахлынули воспоминания из детства, когда каждый день, ровно в двадцать один час, мои родители прилипали к экрану нашего чёрно-белого телевизора, и до меня доносился хорошо поставленный, позитивный голос ведущего, вещающего о достижениях партии и правительства. Под его бравурные речи на экране сменялись кадры: колосящаяся пшеница, корабли полей – комбайны, заводские цеха и счастливые, улыбающиеся лица людей… В последнее время всё изменилось: под встревоженные напряжённые голоса дикторов с голубого экрана на нас лился негатив – документальные кадры сталинских лагерей – символа мрачного тоталитарного прошлого, и картины настоящего – многотысячные демонстрации, перекошенные от гнева и отчаяния лица… И ощущение безграничной свободы, свободы рабов, вырвавшихся из многолетнего заточения, свободы пьяной и опасной, похожей на готовую взорваться гранату в руках ребёнка, осчастливленного своей находкой… Как будто у нас, там – всё плохо, а у них, здесь – всё хорошо: стабильность, благополучие, уверенность в завтрашнем дне… То, что мы потеряли там – похоже, мы обретаем здесь!

Заснул я в своей новой комнате совершенно счастливый и успокоенный – теперь это мой дом, я – дома…

На другой день я уже обежал весь город, благо, он небольшой. Извилистая улочка вывела меня в его старую часть, которая расположена на берегу реки Ляйне. Я побродил по старинному парку, полюбовался зданиями в средневековом стиле, в том числе Старой Ратушей, с готическими стрельчатыми окнами и огромным каменным львом возле входа, держащим в лапах герб города. На мемориальной доске я прочитал, что постройка Ратуши началась в XIV-м, а закончилась в XV-м веке. Ничего себе, древность какая! Напротив я обнаружил ещё одну городскую достопримечательность – фонтан «Девочка с гусем». Бронзовое лицо девочки лоснилось и сияло, как я узнал позже, от поцелуев, так как, по традиции, выпускники Гёттингенского университета должны поцеловать её щёчки. Ну, что ж… Возможно, через несколько лет я тоже стану выпускником этого легендарного учебного заведения и, на удачу, поцелую бронзовые щёчки девочки с гусем…

Здесь же, в старой части города, я натолкнулся на здание одного из корпусов самого университета, и сердце моё сжалось, ведь я уже почти считал себя его студентом, я был уверен, что через пару лет поступлю сюда на математику. А когда закончу – передо мною будут открыты двери всех самых престижных компаний Германии!

Набрёл я и на церковь Святого Якова, построенную в XV веке, с 70-метровой готической башней. И совсем в другом стиле предстал передо мной знаменитый дом Юнкершанке, с красным орнаментом на белых стенах… но всё равно – все эти здания, построенные в разных эпохах и разных стилях, были для меня олицетворением столь полюбившейся Германии, все были пропитаны немецким духом.

Однако я приехал в Германию не прохлаждаться, мне нужно из кожи вон вылезти, чтобы закрепиться здесь. И первым пунктом в моём плане значилось поступление в Ганноверский колледж для иностранных студентов. Чтобы поступить туда, достаточно было сдать тест на знание немецкого языка, что я с лёгкостью проделал и влился в интернациональную семью студентов колледжа. На моём курсе учились – ребята из Алжира и Марокко, две девочки из Туниса, одна – из Польши… И среди них оказался парень с Украины, Боря Захарченко. Разумеется, мы с ним сразу же подружились. Боря приехал в Германию вместе со всей своей семьёй – родителями и старшим братом. Они были евреи. На мой взгляд – так Боря больше походил на араба: чёрные кучерявые волосы, немного выпуклые глаза с желтоватыми белками, смуглое лицо и толстые, как у негра, губы. Когда он улыбался, обнажались все его тридцать два зуба. Он первый протянул мне руку и представился:

– Борис, но погоняло у меня – Макар.

– Почему?

– Я под Макаревича пою. Говорят, не отличить. Я из Черновцов.

– Марк. Из Новосибирска.

– Еврей?

– Почему еврей?

– Потому что Марк…

– Нет, не еврей, – я чуть было не добавил, «к сожалению».

– А! А мы тут по еврейской программе. Сразу получили квартиру и социал.

Я почувствовал лёгкую зависть: везёт же, ему и париться не надо – всё, он уже – гражданин Германии.

– А у меня отца сюда работать пригласили.

– Кем?

– Он у меня учёный, физик. С ним подписали контракт в DLR, – с гордостью добавил я.

– Понятно. Круто, – одобрительно улыбнулся мой новый знакомый. – Где вы остановились?

– Мы в Гёттингене.

– Ууу! – присвистнул Боря. – И что – ездить будешь?

– Да. На поезде.

– Замучаешься.

– Может быть. Но, думаю, недолго – я планирую через год в Гёттингенский университет поступать.

Какое там мученье? Здесь всё – в радость. Даже то, что вставать приходилось ни свет, ни заря и тащиться на железнодорожный вокзал, чтобы на поезде ехать в другой город на учёбу. И успевать на первую пару. Учился я шутя. Мне всё давалось легко… А Боря действительно классно играл на гитаре и, заразительно улыбаясь, пел песни Макаревича и Лозы.

Итак, одно дело сделано. Но было и второе – ещё одна мечта близилась к осуществлению – покупка машины. Я приехал в Германию не с пустыми руками – привёз деньги, которые скопил за год, откладывая стипендию. Посмотрев объявления в газетах, я с ликованием отметил, что вполне могу купить машину! Не новую, понятно, но – какие мои годы! В восемнадцать лет стать обладателем «иномарки» – это уже круто! Я – крутой, в отличие, к примеру, от отцовского сослуживца, который тридцать лет копил на «жигули»… В итоге я приобрёл десятилетний BMW. Жизнь налаживалась – дом в Гёттингене, учёба в Ганновере, и машина. Да не какой-нибудь «москвич» или «жигули» – настоящий BMW! Крутой, пафосный! Я страшно гордился собой, меня прямо распирало от гордости, счастья, какой-то безграничной эйфории… Приезжая с учёбы, я возил мамашу по магазинам. Её тоже распирало от гордости. Она даже как будто помолодела, в ней появилось чувство собственного достоинства, некоторая надменность – во взгляде, вальяжность – в движениях.

 

Счастье стало нормой. К нему привыкли. Оно уже не вызывало сильного сердцебиения, от него не захватывало дыхание и не выступали на глазах слёзы радости… Оно стало повседневным, будничным… Но какая же это была счастливая, радостная повседневность! Это там, в России, просыпаться не хотелось, голову от подушки оторвать было невозможно, матери приходилось чуть ли не силой стаскивать меня с кровати. А здесь я просыпался раньше всех, без будильника, вскакивал и нёсся умываться-завтракать и – вперёд, в новую, прекрасную, чудесную, удивительную жизнь! Я торопился жить! Выбегая из дома, я пробегал мимо моей машины, хлопал по капоту свою «лошадку» в 170 лошадиных сил, и – на вокзал…

Поезд вёз меня в другой город на учёбу, а я смотрел в окно, на проплывающие мимо пейзажи моей новой родины. Учёба мне нравилась, общаться с однокурсниками было весело и интересно – каждый мог рассказать массу удивительного о своей стране, а ведь эти африканские страны мне, мальчику, выросшему за железным занавесом, представлялись экзотикой…

Ганновер мне понравился гораздо больше, чем совсем уж провинциальный Гёттинген. Я влюбился в этот город сразу, как только вышел из здания железнодорожного вокзала, который уже сам по себе показался мне произведением искусства – с его огромными овальными окнами, угловыми башенками, колоннадой, тянущейся под крышей и опоясывающей это здание из красно-коричневого гранита. Позже я полюбил просто бродить по ганноверским улицам, идти, куда глаза глядят, любоваться стройными рядами зданий под красными черепичными крышами, над которыми возвышаются шпили готических соборов… Здание новой городской ратуши, застывшее над водной гладью озера Машзее, хотя и было административным, но мне показалось великолепным замком из сказки «Аленький цветочек», замком призрачным и эфемерно прекрасным, воплощением мечты и фантазии… И это казённое здание… А какими же прекрасными представлялись настоящие замки! Как, например, замок не-знаю-какого-века, ведь Ганновер – древний город, первое упоминание о нём относится в XII веку, – замок, возвышающийся на высокой, заросшей кустарником и деревцами, скале, с полукруглой крепостной стеной, высокими готическими башнями, стрельчатыми окнами… Что это – я перенёсся на машине времени в прошлое? Или попал в рыцарский роман?.. А какое впечатление произвёл на меня парк «У господских домов» – настоящий Версаль Ганновера! Тогда ещё я не был в Версале, но скажу, что знаменитый версальский парк, прославленный во многих исторических фильмах, не произвёл на меня такого впечатления. Первое впечатление – самое сильное. Всё последующее – вторично… Излюбленным местом встреч у всех жителей города, а значит, и у нас, была площадь Крёпке. Мне нравилось бывать там по вечерам и рассматривать группки немецкой молодёжи. Я впитывал в себя их речь, наблюдал, во что они одеты, какие у них манеры, я хотел стать таким же, хотел стать «своим» для них… А ещё помню, как мы с Борисом убежали с занятий и отправились в зоопарк, где в лодке сплавились по африканской реке Замбези, по берегам которой росли экзотические африканские растения, необычные цветы и деревья, в вольерах по лианам и пальмам скакали проворные обезьяны и трубили, задрав хоботы, слоны… Где я – в Германии или в замке Черномора? С тех пор Германия представляется мне чем-то вроде сказки «Тысячи и одной ночи» – нечто прекрасное и неуловимое, как мечта, готовая в любой момент растаять – Der Deutscher Traum…

Вечером мы собирались за ужином и рассказывали, как у кого прошёл день. Отец чувствовал себя на новом месте работы, как рыба в воде, с головой он погрузился в свою привычную и любимую стихию – науку. Он мог говорить только об этом: о современных разработках, каких-то учёных дискуссиях, и, конечно, рассказывал о своих новых коллегах, о коллективе. Мать наслаждалась тем, что, наконец-то, отпала необходимость вкалывать, носиться с одной работы на другую, в погоне за хлебом насущным, что можно было валяться в постели, а не вскакивать по будильнику, вдоволь гулять по магазинам и покупать то, что понравится, не изнывая от угрызений совести, что купила какую-нибудь безделушку, нанеся урон семейному бюджету. Слава Богу, голодные времена остались позади! Мамаша с упоением готовила вкуснейшие блюда. Мы пробовали то один невиданный в «совке» продукт, то другой… В выходные я с удовольствием катался на своём BMW, открывая для себя новые интересные места…

Мне запомнилось, как мы встречали новый, 1993 год… В Европе празднование Нового года не имеет такого значения, как в России. Здесь главный праздник – Рождество. А Новый год здесь – смена дат, не больше.

Помню предпраздничное оживление, радужные гирлянды, которыми украсили город, заманчиво сияющие белоснежной мишурой и разноцветными свечами витрины магазинов, фигуры оленей и Вайнахтсманов, выставленные у входа в магазинчики… Рождественские ёлки, переливающиеся огнями и увенчанные звёздами, только не красными, а-ля кремлёвскими, а рождественскими, вифлеемскими… В Европе Рождество отмечается с таким размахом, что людям предоставляются длительные, на две недели, рождественские каникулы. Мы захотели отпраздновать этот уютный семейный праздник так, как принято здесь. Дома, в столовой, мы установили маленькую ёлочку с гирляндой мелькающих огоньков, украсили её игрушками в виде сахарных пряников, пузатых Санта Клаусов, а ещё – неизменными шерстяными носочками, в которые мать заблаговременно положила мелких подарков в виде засахаренных орешков и шоколадных конфет…

В первый раз мы встречали не Новый год, мы отмечали Рождество… Мать подала на стол рождественского гуся и пирог. Решили обойтись без традиционных российских оливье и селёдки под шубой, без пельменей и торта «наполеон». Сидя за праздничным столом, поднимали тосты и пили за неведомый нам европейский праздник, и тем самым ощущали свою причастность к европейской культуре. Новый год отмечали тоже, уже «по-советски», с оливье и пельменями. Этот наш, любимый всеми советскими людьми, праздник, означал для нас всех, жителей бывшего Советского Союза, не простую смету дат, он символизировал надежду – на новую, счастливую жизнь, и – да, на светлое будущее, как ни банально это звучит. Поэтому выпили сухого вина за новый, 1993 год, и, пока пили, каждый загадывал своё, особенное, желание. У меня желание только одно – остаться здесь. За это и пил… Однако главные мечты легко не сбываются… И это нормально. На то они и главные мечты жизни, чтобы идти к ним всю жизнь, как за ускользающей синей птицей: вот она, близко, ты готов схватить её, а она – взмахнула своими ультрамариновыми крыльями – оп! и улетела – парит в небе над повседневной суетой… А ты стоишь, задрав голову… И ждёшь, когда птица счастья соизволит спуститься с небес… Так и моя мечта – остаться в Германии – улетела, как синяя птица и растаяла за горизонтом…

IV

В тот вечер ничто не предвещало беды. Я читал в своей комнате молодёжный журнал на немецком. Мамаша готовила ужин. Отец должен был с минуты на минуту явиться со службы. И он явился…

– Котик, беда! – голос отца дрожит, в нём слышатся панические нотки.

Да что там опять стряслось у этого ненормального?! Вот уж точно – человек-катастрофа – вывезли его в Германию, на работу устроили, работай – радуйся, так нет… Что там ещё?

В сердцах я швырнул в угол журнал и бросился в прихожую.

И что я увидел? Да, картина безрадостная… Отец стоит, прислонившись к дверному косяку, вода струями стекает по его одежде. Видно, на улице дождь, а он, в состоянии крайнего расстройства, даже зонт не раскрыл. Он что-то рассказывает матери, а она слушает его, приложил ладони к раскрытому рту…

– Папа, мама, ну, что там ещё стряслось?

– Беда, сын, – отец скорбно качает головой, как бы уже примирившись со всеми ударами судьбы.

– Да что случилось-то?

– Марк, пусть папа разденется. Он промок и может простудиться. Вот за ужином он всё нам и расскажет.

Родители удалились в свою спальню, откуда до меня сразу донеслись их приглушённые голоса, а я побрёл в столовую и, плюхнувшись за обеденный стол, стал ждать явления отца народу.

Вот и он, в домашних брюках и уютной фланелевой рубашке, садится рядом. Мать наливает ему суп. Он рассеянно крошит в тарелку сухари.

– Папа, что случилось? – зловеще шиплю я, потому что уже убить его готов за эти тягучие минуты ожидания.

– Отто Беккер… – бормочет отец.

– Ну, что Отто Беккер?

– Ох, сынок, беда…

– Да что за беда? – я с силой бросаю ложку на стол.

– Марк, успокойся, папа сейчас всё расскажет, – мать старается казаться спокойной, но я-то вижу, что внутри неё всё закипает. Ей-то он уже всё рассказал.

– Отто Беккер, ну, тот, который меня пригласил сюда…

– Папа, я знаю, кто такой Отто Беккер, так что случилось-то?!

– Отто Беккер обвинён в шпионаже!

– Что?!

Что значит знаменитая немая сцена в «Ревизоре» по сравнению с нашей… кстати, так я и не дочитал «Ревизора» до конца. Помню только, что там была знаменитая немая сцена, когда все… ну, в общем, охренели. Так вот, они не охренели так, как я. Отто Беккер, который пригласил отца в Германию, протежировал его, пробил с ним контракт, – обвинён в шпионаже! Это значит, на продлении контракта можно поставить крест, – соображал я. Да что там – на продлении? Если обвинение такое серьёзное, это значит…

– На кого же он шпионил?

– На ГДР.

– Это что, уже точно?

– Ну, в общем, к сожалению, да…

«В общем, к сожалению»… вот мямля-то!

– Это значит, мы можем возвращаться в Россию хоть завтра?!

– К сожалению, да, сынок… – я готов был убить его. – Это не вчера стало известно… Он как-то резко исчез. На мои вопросы о нём мне никто не отвечал, но при этом все как-то странно на меня смотрели…

– Да уж, если даже ты заметил, значит, действительно странно!

– Как бы на меня это подозрение не распространилось – я ведь его человек. Я уж и сам заметил, что сотрудники стали меня избегать. Несколько совещаний прошло без моего участия. Мне показалось, что до меня перестали доносить всю информацию и что-то скрывают… или не договаривают…

– Да уж понятное дело! – я был вне себя. – Получается, тебе не только контракт не продлят, о чём мы так мечтали все вместе, тебя уже завтра могут попросить на выход!

– Ну да, это так… Не повезло. Что ж, и такое бывает… Марк, ты на меня так смотришь, как на врага, – улыбнулся отец, – как будто это я виноват.

– А кто?! – я аж подпрыгнул. – Мамаша продала твои мозги, списалась, договорилась, тебя привезли, устроили на работу… И ты всё испортил!

– Да как же я испортил? Я-то в чём виноват?

– Ты виноват в том, что ты – неудачник! Нет, подумать только, всё за него сделали: договорились, привезли – работай, не хочу, но ведь это же надо было – человек, который его пригласил, оказался шпионом! Удивляюсь, как он не оказался инопланетянином! Такие обломы только с тобой могут происходить!

– Ну, что ты так кипятишься? – отец говорит спокойно, пытается сгладить ситуацию. – Ну, ничего страшного ведь не произошло. Ну, вернёмся домой, в наш дорогой Академгородок. Восстановишься в институте. И я вернусь в свою родную лабораторию…

– Да ты что, охренел?! – слёзы отчаяния выступили у меня на глазах. – Да надо мной весь Академгородок ржать будет! Не вернусь я туда ни-когда! А ты делай, что хочешь…

Я вылетел из-за стола, вихрем ворвался в свою комнату, хлопнул дверью и запер её на задвижку. Упал на кровать, зарылся лицом в подушку и замер, оцепенел от отчаяния… До меня доносились обеспокоенные голоса родителей. Отец что-то бормотал, будто оправдываясь. Мамаша солировала, наверно, прикидывала варианты, как вернуться к разбитому корыту, и при этом сделать вид, что разбитое корыто – это очень даже ничего. Как говорится, «и дым отечества нам сладок»… Но вот за дверью раздались шаги. Мамаша. Подёргала дверь.

– Марк, открой. Чего это ты закрылся?

– Отстаньте! Видеть вас не хочу!

– Ты несправедлив к папе. Он и так расстроен. Ему очень нужна наша поддержка.

 

– Это мне нужна поддержка! – крикнул я. – А папаше нужно, чтобы его утешали, сопли ему подтирали.

– Фу, Марк, как грубо!

– Как заслужили! Ой, мама, уйди… Не до вас мне…

Мать потопталась за дверью и ушла. А я продолжал глядеть в одну точку невидящим взглядом и прикидывал…

Итак, что мы имеем? Родители, с вероятностью 99 %, вернутся на историческую родину. Что буду делать я? Ну, разумеется, о возвращении и речи быть не могло. Я должен остаться здесь! И останусь! Но как? Что у меня есть? Есть учёба в колледже, с перспективой поступить в университет. Это неплохо. Но нет жилья. Это плохо. Наша чудесная квартира, которую я уже полюбил, теперь уплывёт от меня. Где жить? Где? В общежитии? Предоставляет ли колледж общежитие? Если да – то на каких условиях? Всё это предстояло выяснить в самое ближайшее время.

На следующее утро мамаша за завтраком уныло напомнила мне, что у меня кончается гостевая виза, которую мне дали на три месяца. Поэтому, если уж я действительно планирую остаться в Германии и не планирую возвращаться в Россию вместе с ними, то мне надо взять справку в деканате колледжа и в ближайшие дни идти продлевать визу.

– Но внутренний голос подсказывает мне, что тебе всё-таки лучше вернуться с нами! – с вызовом заявила мамаша.

– А мне внутренний голос подсказывает, что лучше остаться! – возразил я.

Отец угрюмо молчал. И на службу отправился, как на каторгу – плечи опущены, на лице – выражение растерянности, уныния и даже страха.

А я поехал в колледж…

В колледже я первым делом побежал в деканат спросить про общежитие. Однако тут меня ждал облом – не положено… Тогда я попросил справку о том, что являюсь их студентом. Справку мне дали.

На занятиях я меньше всего думал о науках – меня мучила мысль, где жить. Если квартирка уплывёт, а общежитие не положено, то что делать? Только снимать… На что? Просить деньги у родителей? Нет, только не это! Да и откуда у них деньги, если они вернуться к прежней нищенской жизни? Значит, буду подрабатывать. Как? Что я могу вообще? Я умею водить машину – буду таксовать по вечерам, а надо будет – и по ночам. Точно!

Теперь главное – продлить визу и обрести спокойствие ещё на три месяца… Я явился в «Ведомство по делам иностранцев» со всеми необходимыми для продления документами: медицинской справкой и справкой с места учёбы, выпиской с расчётного счёта о том, что на счету у нас десять тысяч марок. Чиновник герр Петерманн, до сих пор помню имя этого проклятого бюрократа, подозрительно долго вертел в длинных паучьих пальцах мои документы, корчил какие-то недоумённо-презрительные гримасы, наконец изрёк:

– Вам не положена студенческая виза. Сожалею, но не могу оформить вам её.

– Но почему? Ведь я студент!

– Вы приехали по гостевой визе. Чтобы учиться, вам необходимо было получить студенческую визу. Я вообще не понимаю, как вы могли поступить, не имея студенческой визы! Das ist nicht in Ordnung.

– Ну, так оформите мне студенческую визу.

– Мы не оформляем. Для этого вам необходимо вернуться в Россию и получить студенческую визу в Москве.

У меня потемнело в глазах. Вернуться в Россию? Никогда! У меня было стойкое убеждение, что если уж я вырвался оттуда и никто меня не остановил, не стянул с трапа самолёта, то самому возвращаться обратно туда – ни за что! И потом, всем известно, что очереди на получение визы можно ждать годами! И не факт, что после нескольких лет ожидания ты получишь её! Поговаривали, что в посольстве могут отказать безо всякой причины… Говорят, только 30 % получают визу, остальным отказывают. Это что же получается: я вернусь в Россию, буду толкаться в очереди, чтобы попасть в посольство, долгие часы… а то и дни… а ночи я где должен проводить? В гостинице? На какие шиши? Или, может, мне вернуться в Академгородок и там, в одиночестве, без родителей, ждать, когда совершится чудо и меня вызовут, чтобы просто выслушать? А дальше-то что? Ну, выслушают, нахамят, оправят обратно в Академгородок, где в томительном ожидании я проведу ещё не известно, сколько времени, а они возьмут – и откажут?! И что тогда?.. Нет, нет и тысячу раз нет! Но – что делать? Что делать?..

Когда я дома сообщил, что визу мне не продлили, родители только плечами пожали.

– Ну, значит, не судьба, – философски заключила мать. – Я бы посоветовала тебе как можно скорее заняться продажей машины. С собой ты её в Россию не возьмёшь.

– Я сказал – не поеду, значит, не поеду! – упрямо возразил я. – И машину продавать не буду!

Ничего себе – продать машину! Для меня она ассоциировалась с новой, благополучной и счастливой жизнью. Для меня продать машину означало распрощаться и с этой прекрасной жизнью, и со всеми моими мечтами и надежами…

Однако настроение было вконец испорчено. Лихорадочное возбуждение от того, что надо же что-то делать и срочно куда-то бежать, сменилось апатией, ощущением, что всё бесполезно и сделать ничего нельзя… Находиться дома с родителями я не мог. Хотя отец, конечно, был не виноват в том, что всё обернулось именно так, я чувствовал себя смертельно обиженным, как если бы отец специально сделал мне гадость. По вечерам я подолгу бродил по Ганноверу, откладывая момент возвращения домой. Я бесцельно блуждал по его улицам, в оцепенении сидел на скамейках, стоял на берегу пруда, глядя на плавающих уток… Я чувствовал себя, как человек, которого скоро выгонят из рая. Всё, что было естественным для всех этих ребят, моих сокурсников, просто жить и учиться в Германии, для меня становилось недоступной роскошью. Особенно меня раздражала довольная рожа Макара. После того, как я несколько раз огрызнулся ему в ответ, он добродушно спросил:

– Ты чего какой-то смурной в последнее время? Случилось что?

– Случилось, – мрачно ответил я.

– А что такое? Колись.

Я рассказал ему всё по порядку. Однако Макар, выслушав меня, даже не потрудился согнать с лица свою вечно блаженную улыбку.

– Нашёл, из-за чего переживать!

– Ничего себе! – я чуть не вмазал по его самодовольной роже. – Тебе хорошо говорить!

– Да ладно, не парься! – небрежно дёрнул плечом Макар. – Я бы на твоём месте, знаешь, что сделал?

– Что?

– Поступил бы во французский иностранный легион, вот что.

– Причём здесь французский легион вообще?

– Какой ты дремучий, оказывается… Слушай сюда. Для тебя ведь главное – на западе закрепиться, так?

– Ну, так.

– Так вот… Во французский иностранный легион принимают только иностранцев. Подписываешь контракт на пять лет, служишь, все дела, а через пять лет у тебя – вуаля, французское гражданство! Послушай, для тебя это реальный шанс. Там никто не будет смотреть ни на твои документы, ни на что. Там главное – твоя спортивная подготовка, здоровье и желание, конечно.

– Но я совсем не знаю французского. Только немецкий и английский.

– Там даже иностранного знать не надо. Знаешь один русский – возьмут, лишь бы, повторяю, физическая подготовка не подвела. А ты вроде крепенький. Спортом занимался?

– Да. Я кандидат в мастера спорта по лёгкой атлетике.

– Супер! А со зрением у тебя что?

– Небольшая близорукость. Ношу очки под настроение. Но могу и не носить.

– Когда приедешь туда – лучше не носи. И вообще, выучи наизусть таблицу, по которой они зрение проверяют.

– На каком языке?

– На русском, ну, на всякий случай и на немецком.

– Выучу. У меня память – что надо.

– Ну и всё. Считай, что ты уже гражданин Франции.

– Что, вот так легко?

– Ну, если тебя в горячей точке не убьют, то – да, легко.

– В горячей точке?! Ничего себе! Они воюют в горячих точках?.. Да что это за зверь вообще такой – французский иностранный легион? Рассказывай, что знаешь!

– О! Про него легенды ходят. Значит, смотри… Приезжаешь в один из пунктов вербовки. Их по всей Франции восемнадцать.

– Как я пересеку границу?

– Легко. Езжай на своей машине. Через Люксембург. Немецкие номера – пропустят, никто не подкопается. Не сомневайся. Затем… Двигай в Страсбург. Это ближайший город, где вербовочный пункт легиона.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23 
Рейтинг@Mail.ru