Демон Монсегюра

Ольга Крючкова
Демон Монсегюра

Однажды, ужиная в окружении сыновей и супруги, граф побледнел, затем схватил со стола серебряный кубок и запустил его в пустоту. Кубок упал, красное вино разлилось по полу, подобно крови.

– Прочь, демон! Прочь! – неистово возопил граф.

Обеспокоенная графиня и младший сын бросились к мужу:

– Что с вами, ваше сиятельство? Может быть, послать за лекарем? – предложила заботливая графиня.

– Бесполезно… Всё бесполезно… Он повсюду… – лепетал граф, уставившись в пустоту.

– Боже Всевышний! Помоги нам! – взмолилась графиня. – Граф сошёл с ума!

И лишь один Альфонс знал истинную причину безумия своего отца. Помутнение рассудка – это была слишком дорогая плата за сделку с Бафометом.

Увы, но лекарь не смог облегчить душевные муки своего господина. Граф постепенно терял рассудок. Однажды он покинул замок, воспользовавшись одним из потайных ходов, и устремился в пещеру, где поклонялся Бафомету.

Граф, вооружившись мечом, в приступе безумия бросился к статуэтке и попытался разрубить её на части. Но безуспешно.

– Будь ты проклят! Я не хочу, не хочу подчиняться тебе! Оставь меня в покое! – бесновался граф.

Статуэтка лежала на каменном полу, её глаза ловили отблески многочисленных свечей и отсвечивали кроваво-красным огнём.

…В замке почти сразу же заметили исчезновение Раймонда. Графиня выказала крайнее беспокойство, подозревая, что её безумный муж тайно покинул Монсегюр. Она тотчас приказала разыскать его, ибо тот пешком вряд ли успел далеко уйти.

Альфонс с отрядом стражников покинул замок и тотчас, отделившись от них, свернул на малоприметную тропу, ведущую в горы. Вскоре ему пришлось спешиться, ибо тропа круто вела вверх. Альфонс прекрасно ориентировался, не раз проделывая этот путь вместе с отцом. Наконец он достиг тайного убежища.

Войдя в пещеру, Альфонс миновал несколько природных извилистых коридоров, и его взору открылось свободное пространство, подобное залу – необыкновенное творение природы. С потолка свисали многочисленные сталактиты, придавая горному храму ещё большую таинственность.

Альфонс хорошо ориентировался в полумраке, ибо свечи едва горели вокруг алтаря, на котором, по обыкновению, стояла статуэтка Бафомета. Приблизившись, он увидел своего отца, он лежал перед алтарём, раскинув руки, рядом с ним – Бафомет и меч.

Альфонс склонился над графом:

– Отец! Что с вами? Отец…

Но Раймонд IV Тулузский безмолвствовал, ибо он был мёртв.

Альфонс сел рядом с отцом, слёзы душили его.

– Ты слишком много желал отец… – произнёс он, сдерживая рыдания. – Ты хотел власти…

Альфонс поднялся и приблизился к статуэтке. Она притягивала его и манила…

– Я уничтожу тебя! – воскликнул он и взял её в руки. Но как только Альфонс прикоснулся к ней, то подумал: «Ещё пригодится… спрячу в замке… на чердаке…»

…Раймонда IV Тулузского похоронили в семейной усыпальнице в Тулузе, где он обрёл вечный покой рядом со своими предками. Законным наследником Лангедока стал Альфонс Тулузский, но правил он недолго.

Вскоре он покинул королевство, передав всю полноту власти регенту, направившись на Святую землю. Там он посетил Триполи, где правил старший брат Бертран, а затем отправился в Иерусалим, надеясь обрести душевный покой.

Но прошлое не хотело отпускать Альфонса. Он заказал у иерусалимского ювелира чашу, вылитую из серебра, в форме головы Бафомета с рубиновыми вставками вместо глаз. Из неё Альфонс вкушал красное вино, подобие крови, считая, что таким образом может задобрить Бафомета и избежать безумия.

В Иерусалиме он сошёлся с неким французским рыцарем Гуго де Пейном*, а затем, спустя десять лет, вступил в орден рыцарей Храма Соломона, впоследствии более известного как орден тамплиеров.

Спустя год скончался Бертран Трипольский. Альфонс простился с Гуго де Пейном, подарив ему на прощание чашу в виде головы Бафомета. Гуго де Пейн, склонный ко всякого рода мистификациям, обрадовался подарку, ибо давно хотел узнать о происхождении сей чаши. Но Альфонс предпочитал отмалчиваться. Но теперь, перед тем как покинуть Иерусалим и отправиться в Триполи, Альфонс рассказал своему другу историю Бафомета. Де Пейн пришёл в неподдельное волнение.

– А что стало с настоящим Бафометом? – с жаром вопрошал он.

– Вы имеете в виду, со статуэткой?.. – переспросил Альфонс и усмехнулся. Альфонса насторожил живой интерес де Пейна к Бафомету, он подумал, что не стоит говорить о том, что статуэтка цела и хранится в Монсегюре.

– Я уничтожил её, – солгал Альфонс.

Де Пейн сник.

– Напрасно, мой друг… Разве можно уничтожать магические предметы?..

Альфонс пожал плечами.

– Что сделано, то сделано… Ничего нельзя изменить.

…Альфонс отбыл в Триполи и через год женился на виконтессе Файдиве д’Юзес, которая в положенный природой срок родила ему сына, коего нарекли Раймондом. Покуда Альфонс правил на Святой земле своим крошечным графством, власть в Лангедоке захватил Гильом Аквитанский.

Как ни взывала Файдива к самолюбию своего супруга, он не проявлял ни малейшего желания вернуть утраченные земли. Лишь спустя двадцать лет его сын Раймонд V, проявив твёрдость характера и недюжинные военные способности при поддержке крестоносцев и рыцарей-тамплиеров, с коими Альфонс Иорданский не утратил связи, сверг Гильома Аквитанского и вернул Лангедок под длань Тулузов.

Вскоре после этого он женился на Констанции Французской, сестре короля Франции Людовика XII.

Его отец Альфонс Иорданский так и не вернулся на родину, найдя вечный приют на земле Трипольского графства.

…Гуго де Пейн, получив столь необычную чашу в подарок, стал вкушать из неё красное вино. В такие моменты он мысленно молил Бафомета сделать орден тамплиеров самым могущественным. Вскоре Гуго де Пейн стал магистром и возглавил ещё немногочисленный орден. Почти двадцать лет он находился у кормила власти. За это время орден тамплиеров существенно набрал силу. Многие рыцари почитали за честь вступить в его ряды. Магистр даже придумал специальный ритуал, во время которого неофит[19] должен испить из чаши красного вина, а затем воззвать к Бафомету. В тот момент, заботясь лишь о напускной мистификации, дабы поразить воображение неофита, он и предположить не мог, что эта чаша может впоследствии погубить орден[20].

* * *

Клермон уже дочитывал дневник, как дверь его комнаты открылась, вошёл граф Раймонд VI Тулузский*. Увидев брата, сидевшего в кресле и увлечённого чтением, он спросил:

– Клермон, скажите, где вы пропадали весь день, да ещё и не явились к обеду? Я в вашем юном возрасте не позволял подобного из уважения к близким людям.

Клермон встал и поклонился, как и подобает воспитанному человеку.

– Я приношу вам свои извинения, граф Раймонд. Виной всему моё любопытство: разбирал на чердаке старые сундуки и нашёл в них много интересного.

– Позвольте, шевалье, вы обследовали сундуки графа Раймонда IV? – поинтересовался граф.

– О, да! В одном из сундуков я нашёл записи нашего легендарного пращура, – Клермон указал на открытый дневник, – в котором он описывает события крестовых походов. Весьма увлекательно и познавательно.

– Да, безусловно, полезно прочесть походный дневник, узнав об испытаниях, пережитых нашим предком, – кивнул старший брат. – Я ничего не имею против ваших изысканий в сундуках нашего прадеда, но прошу, дорогой брат, не нарушайте установленный распорядок в замке.

– Обещаю, ваше сиятельство, что буду вовремя спускаться в зал, – произнёс Клермон, глубоко раскаявшийся в своём поведении.

Раймонд VI, удовлетворённый выговором, учинённым своему младшему брату, удалился.

Клермон с увлечением дочитал дневник и, решив продолжить обследование сундуков, он вновь отправился на чердак.

Помимо записей о самом военном походе крестоносцев Клермон обнаружил заметки, посвящённые пребыванию Раймонда IV в Константинополе. Для того чтобы заглушить обиду, нанесённую ему нормандцами, отдавшими корону Иерусалима Готфриду Буйонскому, славный предок вёл активную жизнь, ни в чём себе не отказывая.

Он посещал всевозможные злачные места в Константинополе, был не воздержан с женщинами и вине. Неизвестно, чем бы это всё закончилось, если бы не Второй крестовый поход.

Но, к сожалению, и этот поход закончился крахом. Не помогли ни копьё, найденное в Антиохии, ни рука святого Амвросия, обладателем которой был епископ Миланский. Легендарный предок вернулся в Лангедок, где умер при весьма таинственных обстоятельствах спустя четыре года в возрасте шестидесяти четырёх лет. О безумии, охватившем Раймонда IV незадолго до смерти, в семье Тулузов предпочитали не упоминать. Ибо сие прискорбное обстоятельство ложилось несмываемым пятном на весь правящий дом.

 

После смерти Раймонда IV все его сундуки с военными записками и увесистыми фолиантами были перенесены слугами по приказу Альфонса на самый верхний ярус замка, на чердак. Сундуки с книгами на латинском, греческом и итальянском языках, а их было три, никогда не разбирались.

Именно в одном из них Клермон и нашёл дневник легендарного предка. Далее, разбирая фолианты, он увидел продолговатый свёрток из ткани, перевязанный золотистыми нитками. Юношу охватило любопытство.

– О! Что это?! Интересно!

Он тут же не замедлил разорвать нитки и развернул хорошо сохранившуюся темно-зелёную ткань. Перед ним предстала статуэтка четырёхрукого божка с рубиновыми глазами. Клермон, вспомнив соответствующее место в рукописи, сразу же догадался – это и есть Бафомет.

Из крестовых походов Раймонд IV привёз дорогие украшения, ткани, золотую и серебряную посуду. Из тканей сшили наряды, которые давно изношены. Украшения и посуда бережно сохранялись в Монсегюре и передавались из поколения в поколение. Статуэтка же почти сто лет пролежала в сундуке с дневником и старинными фолиантами – никто ею не заинтересовался. Даже граф Раймонд VI ничего не знал о ней.

Клермон внимательно изучил свою находку: размером четырёхрукий божок был примерно в три пяди, сделан из бронзы, местами металл позеленел и выщербился. В верхней правой руке божок держал чашу, примерно с ладонь младенца; в левой – табличку, испещренную таинственными значками. Голова божка выглядела несоразмерно большой по отношению к телу. Разрез его глаз напоминал восточный, вместо зрачков красовались крупные красные рубины. На нижней левой руке божка висел свиток, потемневший от времени. Клермон отвязал его, развернул и прочитал заклинание, то самое, что и Раймонд IV много лет назад.

В первый момент Клермон испугался и хотел бросить свиток, ибо прекрасно осознавал опасность магии. Неожиданно им овладело совершенное спокойствие: он свернул пергамент, привязал его обратно к руке статуэтки, тщательно завернул божка в ткань, затем убрал свою находку на самое дно сундука, завалив её многочисленными фолиантами. В голове пронеслась мысль: «Время ещё не пришло…»

Глава 3

Дворяне и духовенство Франции только и ждали повода для объявления крестового похода против еретиков Лангедока, которых называли катарами, а чаще – альбигойцами. И такой случай им представился. Римский Святой престол давно проявлял недовольство Лангедоком. Правящий папа Иннокентий III агрессивно относился к катарскому вероучению. Оно же набирало силу, распространившись в Испании, Германии (учение так называемых вальденсов), Италии.

В это время король Франции Филипп Август II пребывал в затруднительном финансовом положении – казна была истощена. Франция была настолько мала, что не могла противостоять английской Аквитании*, всё более распространяющей своё влияние на соседние земли. Непомерная тяга к роскоши, разного рода балам и праздникам, охотам, маскарадам и молодым любовницам сделала своё дело, финансы Франции таяли на глазах. Королевство Лангедок давно не давало покоя Филиппу. Богатство Раймонда VI Тулузского вызывало в короле жгучую зависть, а его независимое поведение, ни в грошь не ставящее авторитет Франции, а соответственно и его, помазанника Божьего, – ненависть.

Во время своего паломничества в монастырь Сито, которому король Франции всячески покровительствовал, он обсудил проблему зарвавшегося Лангедока с аббатом Арнольдом*, рьяным католиком и алчным до чужого добра. Во время одной из бесед, а их всегда отличало удивительное взаимопонимание, король заметил:

– Дорогой аббат, не кажется ли вам, что с Тулузами надо поступить жёстко? Они совершенно не уважают Святую церковь, мне докладывают, что в церквях годами не служатся мессы. Рыба, как известно, гниёт с головы, и вот эта самая голова способствует распространению ереси, которая пытается проникнуть и во Францию, – возмущался Филипп. – Насколько мне известно, в Лангедоке существует четыре катарских церкви: Альбижуа, Аженуа, Тулузская и Каркассонская. Как доложили мои верные люди, по инициативе Тулузской и Каркассонской общин состоялось их совместное собрание в Сан-Фелисе. Там они избрали себе епископов. Также за катарском соборе в Сан-Фелисе присутствовал епископ Франции Роберт д’Эпернон, представлявший катаров Шампани, Бургундии и Фландрии, а именно общины из Реймса, Везелэ, Шарите-сюр-Луар, Лилля и Невера. Эта зараза глубоко проникла на землю Франции! Граф Раймонд V ещё пытался обуздать еретиков, но его сын Раймонд VI при поддержке ярых еретиков Транкавелей и де Фуа и вовсе не намерен считаться с католической церковью.

– Сир, совершенно с вами согласен! – рьяно поддакнул аббат. – Раймонда VI надо призвать к уважению Святой церкви. А если это не поможет, то объявить крестовый поход против Лангедока.

– Да, святой отец, меня тоже посещают подобные мысли. Лангедок слишком хорош, богат и плодороден. Королевство должно стать протекторатом Франции и платить налоги, причём немалые. Если же возникнут волнения, их следует подавить. Вассалов, преданных Тулузам, уничтожить, а их земли разделить между нашими баронами, на которых можно будет опереться при необходимости. Следует связаться с Римом, дабы Папа Иннокентий III принял эдикт, обязывающий Тулузов выплачивать специальный церковный налог. Мы задушим Раймонда VI налогами и недовольство Римом в Лангедоке станут неизбежными. И вот тогда наступит ваша очередь, дорогой аббат, из ваших уст должен прозвучать пламенный призыв к крестовому походу против еретиков Лангедока, оскверняющих своими вымыслами истинную католическую веру. Эти вероотступники осквернили всё! Они считают Иисуса простым смертным и отвергают непорочное зачатие Девы Марии! Неслыханное святотатство!

– Именно святотатство, сир! – с жаром поддержал короля священнослужитель. – Они отвергают крещение младенцев, таинство исповеди и брака! Мало того, катары считают святое распятие орудием казни! – брызгал слюной Арнольд, задыхаясь от праведного гнева. – Отлучение от церкви их не пугает! Остаётся только один способ пресечь эту заразу: уничтожить еретиков в их же логове.

– Прекрасно сказано, аббат. Мы так и поступим, – согласился Филипп.

Аббат Арнольд подобострастно поклонился в знак того, что готов изречь своими устами в Риме всё, что пожелает Филипп. Его богатое воображение тут же нарисовало горы золота, полученного в качестве налогов с Лангедока.

* * *

1208 год, январь

Папа Иннокентий III направил в Лангедок одного из своих легатов Пьера де Кастельно, который намеревался сделать внушение графу Раймонду VI и передать послание, подписанное понтификом. Достигнув Каркасона, легат отправил в Монсегюр гонца, дабы предупредить графа о своём визите.

Этим известием, по сути официальным, Раймонда поставили перед фактом: легат пребывает и его надлежит встретить подобающим образом. Граф тотчас отдал соответствующие распоряжения, касающиеся принятия высоких гостей. Из подвалов достали бочки с самым лучшим вином, охотники отстрелили нескольких косуль, рыбаки наловили в реках Гаронна и Арьеж огромное количество рыбы.

В назначенный день де Кастельно в сопровождении свиты, появился под стенами Монсегюра.

– Вот оно, гнездо еретиков. Управы на Тулузов нет! – изрёк легат, завидев замок, возвышающийся на отрогах Пиренеев. – Никогда они не станут верными слугами Святого престола, их можно только либо устрашить, либо уничтожить. А земли здесь весьма плодородные… Хорошо бы получить владения где-нибудь недалеко от Каркасона или Авиньона в награду на преданную службу, – размечтался де Кастельно.

– Да, да, господин легат. Тулузы – еретики. Земли очень хороши, – дружно подхватила свита.

…Раймонд и его жена Беатрисса приняли легата с полагающимися почестями в замке Монсегюр. Одетые в красные одежды из бархата, расшитого золотом, они встретили де Кастельно в парадном зале. Он вошёл со своей свитой с гордо поднятой головой, будто в собственный замок.

– Моё почтение, господин легат! – Раймонд VI старался быть предельно вежливым. – Вы проделали неблизкий путь, дабы навестить нас. Это большая честь для меня и моей семьи. Поверьте, мы ценим внимание, которое оказал нам понтифик, направляя вас в Лангедок.

Де Кастельно поклонился. Он прекрасно понимал, что за светскими любезностями Раймонда VI скрывается еретический дух катара.

– Да, ваше сиятельство, я преодолел столь нелёгкий путь от Ватикана до Монсегюра, дабы передать вам послание, – легат указал графу на свиток, который держал его секретарь.

– Почту за честь, господин легат, принять послание из ваших рук, от человека, облечённого высоким доверием самого Ватикана, – заверил граф и добавил: – Прошу вас, господин легат, отдохнуть с дороги и оказать честь отобедать с нами.

Раймонд жестом пригласил легата следовать за ним и лично проводил в отведённые покои. В замке началась суматоха, обычно предшествующая приготовлению праздничного ужина.

За праздничным столом, накрытым в честь высокого гостя, легат преподнёс послание Папы Иннокентия, и граф, приняв его с поклоном, развернул свиток с деланным уважением и восхищением.

Послание содержало следующее:

«Сын мой, граф Раймонд Тулузский, сюзерен королевства Лангедок!

Я позволяю себе столь снисходительное обращение к Вам в личном послании только лишь потому, что все истинные католики как Франции, так и Лангедока – мои духовные дети. В последнее время меня беспокоят постоянные сообщения о том, что в Лангедоке активно распространяется учение катаров. Мало того, что эта неслыханная ересь, отрицающая все наши католические духовные ценности, расползлась по королевству Лангедок. Она ещё и просочилась в соседнюю Испанию, Германию и Ломбардию. Катарская ересь призывает людей не посещать церковь, не платить ей положенные подати. Женщины занимаются самоистязанием, становятся, как говорится у еретиков, “совершенными”, отказываясь тем самым от деторождения в миру, не принимая монашеского сана, что само по себе противоречит не только здравому смыслу, но и всем основам католической церкви. По Лангедоку беспрепятственно гуляет сирвент Вильгельма Фигвейреса, который имеет наглость проклинать Рим, как он выражается, “за разврат и ложь”. Исходя из выше указанных фактов, я настоятельно советую:

– для укрепления католической веры обязывать каждого четырнадцатилетнего мальчика и каждую двенадцатилетнюю девочку давать клятву исповедовать только католическую веру, ненавидеть и преследовать еретиков;

– запретить мирянам читать Библию, так как они её могут истолковывать неверно, идя на поводу у еретиков-катаров;

– право чтения Библии оставить только за священнослужителями;

– обязательное посещение церквей и храмов, присутствие при обрядах богослужения для всего населения королевства, принявшего первое причастие.

Настоятельно прошу Вас, сиятельный Граф Тулузский, не забывать, что Вы лично в ответе перед Святым престолом за всё происходящее в королевстве Лангедок, особенно в отношении католической веры.

5 января месяца, года 6708[21]».

Послание, хоть и названное личным, содержало скорее неукоснительные указания. Раймонд понял: теперь, что бы он ни делал или ни говорил, всё будет известно Иннокентию через его многочисленных шпионов, вычислить которых просто немыслимо, погрязнув в недоверии к собственной семье.

Раймонд натянуто улыбнулся:

– Господин легат, уверяю вас, что приму все меры, дабы укрепить католическую веру в королевстве, и всячески буду пресекать катарское учение. Что касается сирвента Вильгельма Фигвейреса, я прикажу наказать всех, кто его читает и всех, кто его распространяет.

Здесь Раймонд слукавил, так как наказание он должен был начать с самого себя, ибо один из вариантов сирвента хранился в его письменном столе. Раймонд любил его перечитывать, особенно ему нравилось место:

«Моя надежда и утешение в одном, Рим, что ты скоро погибнешь; пусть повернётся счастье к германскому императору, воюющему с тобой. Пусть он победит тебя, и тогда посмотрим, Рим, как сокрушится твоё могущество. Боже, владыка мира, соверши это скорее!

Рим, ты так хорошо забираешь в свои когти, что у тебя тяжело отнять то, что захватил ты. Если ты вскоре не лишишься своей силы, то это значит, что мир подчинён злому року и что он погиб окончательно…»

…Легат со свитой пробыли в замке несколько дней, упиваясь великолепным лангедокским вином. Беатрисса пребывала всё это время в постоянном напряжении. Она как женщина умная и красивая чувствовала на себе раздевающие взгляды легата и была очень рада, когда гости собрались в обратный путь. Утром, когда легат и его свита, нагруженные провиантом и дорогими подарками отбыли по направлению к Каркасону, Беатрисса с облегчением вздохнула.

 
* * *

Убийство было для Оливье привычным делом. Если кто хотел избавиться от недруга – так это пара пустяков. Оливье был готов прийти на помощь за соответствующее вознаграждение. Вот уже много лет он не подводил своего хозяина, аббата Арнольда. Много подобного рода поручений давал ему святой отец за прошедшие годы.

«Кого только убивать ни приходилось, но платил святой отец справно, ничего не скажешь… И в этот раз отвалил серебряных су[22], не поскупился… Да ещё дал понять, чтобы свидетелей не осталось. Понятное дело, не оставлю… Иначе проведают монахи-доминиканцы* и сожгут нас, достопочтенный аббат, на одном костре! Они всё доложат папе римскому, а уж тогда – держись, нигде не скроешься. Да и мыслимо ли – убить самого легата со свитой, посланца Святого престола?! Не иначе как аббат связался с самим Сатаной! Да, и ладно, мне-то что – заплатил и всё. А со своей душой пусть сам разбирается, кому он её продал», – думал Оливье, сидя в кустах.

Он постоянно посматривал на переправу через Рону, а для верности посадил наблюдателя на дерево. У этого парня зоркий глаз, недаром охотник. Людей Оливье набрал что надо: трёх отъявленных негодяев, жадных до денег – вот и погубит их любовь к ним.

За что уважал и боялся Оливье аббата, так это за прямоту. Вызвал его аббат к себе две недели назад и спросил:

– Оливье, ты мой верный слуга?

– Конечно, святой отец, отчего же вы сомневаетесь? – удивился Оливье.

– Я, пожалуй, нет. Главное, чтобы эти сомнения не появились у тебя, сын мой, – аббат по-отечески взглянул на своего преданного слугу.

– А с чего бы им появиться? Вы же знаете, святой отец, если надо чего, я всегда сделаю, – подтвердил свою готовность Оливье.

– Вот и хорошо. Тогда к делу. Примерно через десять дней к графу Тулузскому прибудет легат от самого папы. Он погостит в Монсегюре пару дней, не более, затем отправится в обратный путь. Так вот, до Рима он не должен доехать. Где-нибудь недалеко от Монсегюра, на земле Лангедока, с ним и его людьми должна случиться серьёзная неприятность, – аббат многозначительно посмотрел на Оливье. – Желательно, чтобы про неё никто не знал, кроме нас с тобой. Вот возьми, – Арнольд протянул слуге увесистый мешочек с серебром.

– Всё понятно, хозяин. Сделаю как нужно! – Оливье поклонился. – Я ваш верный слуга, – ещё раз подтвердил он.

…Оливье привлёк проверенных людей – не один раз вместе дело проворачивали. И теперь на душе у него скребли кошки – жаль избавляться от таких молодцов: мать родную к праотцам отправят, не пожалеют, да и меткости им не занимать. Придется искать других людей.

Оливье лежал в кустах, подстелив шкуру волка: земля холодная, не ровен час, простудиться можно. Редкий голый кустарник плохо скрывал засаду, поэтому приходилось лежать на мёрзлой земле. И как назло выпить нельзя – рука должна быть твёрдой, а глаз ясным. Он внимательно смотрел на Рону, в этом месте река была мелкой и неширокой, проехать можно даже зимой.

– Едут! – крикнул наблюдатель, спрыгнул с дерева и лёг на землю рядом с Оливье.

На том берегу показался кортеж легата.

– Вот люди, – почти шёпотом сказал Оливье, – ничего не боятся! Какая самоуверенность! Думают, раз легат, то смерть его обойдёт стороной. А стреле-то, ей всё равно – легат, граф или крестьянин, плоть у всех одинаковая.

Кортеж вошёл в воду Роны, впереди ехали два охранника, дальше де Кастельно в бархатной шубе и ещё три сопровождающих лица.

– Цельтесь в легата, рыцарей будем добивать потом! – отдал приказ Оливье.

Бандиты натянули тетиву луков, мгновенье – и посланник папы взревел, как раненый медведь.

– Интересно, а кровь у него какого цвета? – поинтересовался подручный.

– Голубая… – съёрничал Оливье.

В кортеже началась паника, легат рухнул в воду с лошади, остальные, побоявшись ехать вперёд, развернули лошадей. Вот тут и началось! Из кустов с противоположного берега тоже полетели стрелы, и трое сопровождающих легата также оказались в воде. Остались одни рыцари, они метались по мелководью между трупами. Оливье пронзительно свистнул, подав условный знак, все четверо разбойников выскочили из укрытия, развернув рыболовные сети. Вскоре отважные итальянские рыцари барахтались в них, как огромные блестящие рыбины. Оливье достал стилет, подаренный самим аббатом, за удачно выполненное прошлое задание, и добил несчастных. Он даже дал звучное название своему оружию – «последняя милость».

Переправа обагрилась кровью. Подручные Оливье снимали с вельмож украшения, цепи, срезали кошельки с добротных кожаных поясов.

– Жаль, одежда подпорчена: лисья шуба легата хороша, – пожалел один из них.

– Ничего, его золотой цепи тебе хватит с лихвой, – сказал Оливье, понимая, что вскоре этот трофей станет его собственностью, как, впрочем, и все остальные. – Лошадей соберите, пока не разбежались, продадим хозяину харчевни.

Отъехав от места засады и дождавшись темноты, Оливье и его подручные двинулись в харчевню, расположенную примерно, в двух лье[23] к востоку от Роны. Обычно все путешественники, следующие через переправу, останавливались в «Жирном кабане».

Хозяин харчевни Анжэр, давний подельник Оливье, охотно скупал лошадей и золотишко, когда выдавалась такая возможность. На этот раз он ждал Оливье с нетерпением, зная, что добыча будет отменной. Нетерпение он проявлял и по другой причине: поскорей хотелось закончить опасное дело. До сегодняшнего вечера Анжэр не подозревал, кто будет жертвой Оливье, но когда вечером в харчевне появился торговец и сообщил, что на переправе убиты итальянские вельможи, он понял: добыча будет богатой.

Оливье постучал в дверь «Жирного кабана» условным стуком, и хозяин тут же впустил подельника.

– Дай что-нибудь поесть, умираю с голода и с ног валюсь от усталости. Мои стрелки тоже голодные и хотят обмыть удачную охоту. Лошадей посмотри на заднем дворе – о цене потом договоримся. Замёрз, как собака, не май месяц на дворе!

– Да, всё готово, – засуетился Анжэр, – еда и вино стоят на столе.

Оливье и Анжэр многозначительно переглянулись.

Бандиты накинулась на еду, обильно запивая крепким вином. Оливье тоже ел с аппетитом, но делал вид, что пьёт. Голодные подельники, довольные удачным окончанием дела, не обратили на это ни малейшего внимания. Они активно обсуждали, что купить на вырученные деньги, и не заметили, как осоловели и начали засыпать прямо за столом, под конец дружно захрапев.

– Телега у тебя есть? – спросил Оливье.

– А, телега?.. Да, конечно… – растерялся Анжэр, понимая, что сейчас произойдёт. – Прошу тебя, только не здесь! Вдруг кто увидит…

– Это ночью-то! – Оливье явно издевался, поигрывая в руках «последней милостью». – Ладно, лошадей смотрел?

– Да…

– Чего – да? Денег за них давай! – рявкнул Оливье, упиваясь страхом Анжэра.

– Сейчас… – Анжэр ушёл и принёс мешочек с серебром.

– Сколько там? – указал Оливье стилетом на мешок.

– Как обычно, из расчёта пять серебряных монет за лошадь. Я же тоже должен заработать.

– Ну да! Тебе бы только на всём готовеньком! Знаю я, сколько ты заработаешь. Небось по двенадцать монет серебром загонишь?

Анжэр замялся. Довольный Оливье осклабился.

– Ладно, поехали, поможешь.

– Нет-нет, я не смогу убивать! Я сделал всё, как ты просил, но от убийства уволь.

– Да ладно, я на это и не рассчитывал. Факел подержишь, ночь на дворе.

* * *

Весть о том, что легат Пьер де Кастельно и вся его свита перебита при переправе через реку Рона, разнеслась мгновенно. Рассказывали, что засада на другом берегу реки хладнокровно расстреляла кортеж из луков, убийцы ограбили вельмож и украли лошадей. Не помогли даже рыцари. Они были найдены запутанными в сети и заколотыми в горло.

На самом деле то, что это были люди аббата Арнольда, страстно проникнувшегося к словам Филиппа и видящего под своим крылом новые монастыри и земли, понимали только Тулузы. Раймонд VI догадывался, что Арнольд задумал хитрую провокацию: убить легата и свалить всё на коварных еретиков Тулузов, – путь в Лангедок открыт, и крестовый поход обеспечен. После потери доверенного лица папа Иннокентий III непременно поддержит поход, да ещё и поспособствует ему, лично благословив на борьбу с вероотступниками и убийцами.

В Монсегюре все пребывали в ужасе, особенно женщины. Теперь руки у французов были развязаны.

Вассалы Раймонда также понимали: никто из лангедоков никогда бы не решился на такой шаг, так как это открытый конфликт с Римом, который приведёт к войне. Раймонд был уверен, что война выгодна, в первую очередь, французской короне для пополнения казны, а во вторую очередь – Святому престолу, ненавидевшему всё, идущее вразрез с католицизмом.

Призывы аббата Арнольда организовать крестовый поход против Тулузов поддержали все дворяне Франции. Его активно пропагандировал королевский двор Филиппа II Августа, особенно усердствовал граф Симон де Монфор*.

Начались военные приготовления. Аббат Арнольд приказал уничтожать еретиков, не принимать в расчёт ни пол, ни возраст, ни занимаемое положение.

Весной 1208 года грянула война. Войска Папы Иннокентия высадились в Нарбоне, опустошив город, двинулись к Каркасону. Каркасон и прилегающие к нему территории принадлежали вассалу графа Раймонда VI – графу де Фуа[24]. Де Фуа гордился своим древним родом, иногда даже не в меру, отказывая всем претендентам на руку дочери Элеоноры. Его непомерная гордыня и доблесть позволили надолго задержать папские войска под Каркасоном.

19Неофит – новообращённый, только что принявший какую-либо веру.
20В материалах инквизиционного расследования против ордена тамплиеров часто фигурирует некий Бафомет, которому те поклонялись. Но описание сего божества не даётся. Упоминается также чаша в виде головы с рубиновыми вставками вместо глаз. По мнению инквизиторов, сия чаша использовалась во время обрядов идолопоклонничества, в коих обвинялся орден. Также ордену вменялось отрицание Христа. Вероятно, многие тамплиеры придерживались учения катаров, которое отрицало не самого Христа, а его божественное происхождение.
216708 год от Сотворения мира соответствует 1208 году от Р.Х.
22Су – французская средневековая денежная единица, эквивалентна примерно 25 граммам серебра.
23Лье – мера расстояния в средневековой Франции, примерно 4000 метров.
24«Де Фуа» в переводе с французского буквально означает «верный делу или присяге».
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 
Рейтинг@Mail.ru