Несмотря на свидетельства современников, ряд книг, из которых можно отметить роман Р. Гуля[13] и исследование Николаевского[14], причины, побудившие Азефа вести эту инфернальную игру и наслаждаться ею, остаются непонятными.
В.М., так близко знавший “Ивана Николаевича”, считал, что нельзя объяснить его странную деятельность только корыстолюбием, как это делает Николаевский, причины были сложнее: упоение властью, опасность ходить по краю бездны, тяжелое детство в бедной еврейской семье, личные счеты и роль, которую он играл в партии.
Азеф вел двойную жизнь. Он был хорошим семьянином, но это не мешало ему содержать в Берлине певицу из кафешантана на деньги, получаемые от партии с.-р. на нужды организации, и на жалованье от департамента полиции.
У Азефа была неприятная, почти отталкивающая наружность: он был большим и грузным, с короткой шеей и широким, обрюзгшим лицом, лоснящейся кожей и тяжелым взглядом. Несмотря на этот облик, товарищи верили Азефу. Да и как было не верить Ивану Николаевичу, когда он стоял во главе Боевой организации и принимал участие в подготовке успешных террористических актов?
Мама рассказывала, что при первом знакомстве с ним она была поражена до испуга, но В.М. повторил ей то, что было общим мнением об Азефе среди революционеров: “За этой грубой, нерасполагающей внешностью скрывается высокая, самопожертвенная душа революционера. Посмотрите на его грустные, задумчивые глаза”. По ночам – и это знали товарищи, спавшие рядом с ним, – он метался и громко стонал во сне. “Это чуткая совесть, – объясняли они. – Его мучают мысли не только о погибших товарищах, об убитых евреях во время погромов, но и жалость к жертвам террористических покушений. Это не дает ему спать”.
В нашем доме впоследствии часто вспоминали первую встречу нашей няни с Азефом. На звонок Азефа няня приоткрыла дверь и шарахнулась. Он уверенно спросил Ольгу Елисеевну, и няня, поневоле впустившая его в переднюю, бросилась к маме в ее комнату.
– Ольга Елисеевна, вас там какой-то шпик спрашивает.
– Какой такой “шпик”, нянечка?
– Верно из полиции: шпиковская рожа.
Мама вышла в переднюю и, узнав Ивана Николаевича, засмеялась и ввела его в столовую, где другие гости сидели за чаем. Мама рассказала им о забавной “ошибке” няни и вызвала общий смех. Но громче всех, дольше всех хохотал сам Азеф. Приступы смеха душили его, он не мог остановиться. Вся его грузная фигура колыхалась, он захлебывался и продолжал смеяться.
Мама часто вспоминала этот эпизод – дьявольский смех провокатора и интуицию чистой сердцем няни. Мама рассказывала еще один случай. В Выборге весь дом подчинялся Вере Фигнер, старшей по годам, перенесшей с необыкновенным мужеством и достоинством свое двадцатилетнее заключение в крепости, и не только дети, но и взрослые побаивались ее. Вера Николаевна, как и многие интеллигенты того времени, не выносила игры в карты. Это отвращение можно объяснить тем, что в предреволюционные годы карточная игра поглощала едва ли не все досуги в провинции, заменяя всякое общение между людьми, лишая их других интересов.
В.М. и многие его товарищи любили играть в шахматы и время от времени составить партию в винт. При этой игре – и это придавало соли – все они, как школьники, прятались от Веры Николаевны, боясь ее гнева. Однажды в ее отсутствие затеяли игру в карты. Фигнер вошла в комнату неожиданно, и Азеф воскликнул:
– Посмотрите, Вера Николаевна, а ведь здесь без вас играют в винт! – и, подняв скатерть, показал на карты, брошенные под стол игроками.
Мама возмутилась и сгоряча крикнула Азефу:
– Как вам не стыдно! Да вы настоящий провокатор!
Иван Николаевич и на этот раз залился своим инфернальным смехом: “Провокатор, провокатор!” – повторял он между спазмами хохота.
Мама говорила много лет спустя, что смех Азефа все еще раздается у нее в ушах. А няня, любившая всех, бывавших в нашем доме, сохранила навсегда неприязнь к “Ивану Николаевичу”.
Позже, когда мы жили в Медоне и Париже, мы дружили с его двумя сыновьями – Валей, на год старше меня и Наташи, и Леонидом, казавшимся нам уже почти взрослым. Оба были хорошими и умными мальчиками. Мама была приятельницей их матери – милой, скромной и трудолюбивой женщины, которая работала модисткой; у нее было свое небольшое ателье шляп. Когда разразилась драма разоблачения Азефа, его ничего не подозревавшая жена Любовь Григорьевна2021 была на грани самоубийства. Ее поддержали друзья и товарищи. Я помню, что мальчики продолжали бывать у нас до нашего отъезда в Италию. Позже я узнала, что старший сын Леонид покончил жизнь самоубийством. Младший, Валентин, стал ученым и посвятил свою жизнь борьбе с раком. Я встретила его в 1952 году в Нью- Йорке, в день похорон Виктора Михайловича.
В Выборге я помню приезды Марка Андреевича Натансона22 – с седыми волосами и бородой, в пенсне. Его считали одним из лучших организаторов партии – в нем было что-то строгое и педантичное, пугавшее меня. Еще в доме бывал Степан Николаевич Слётов23 – брат первой жены В.М. Это были люди, всецело принадлежавшие к миру взрослых, и мы, дети, видели их только издали. Иван Иванович Яковлев24, бывший офицер, организатор восстания в Одессе в 1905 году, напротив, любил детей. Очень ловкий, он смастерил для нас кукольный дом из твердого картона с открывающимися окнами и дверьми, как дядя Дроссельмейер в сказке Гофмана. Мама, хотя и занятая партийными съездами и приемом всех приезжавших в наш дом, много бывала с нами – она часто читала нам сказки Пушкина и “Руслана и Людмилу”. А В.М., относившийся к нам всегда с лаской и веселостью, приходил петь нам на ночь. У него был очень приятный баритон. Его любимые песни были: “Как по морю, морю синему плыла лебедь с лебедятами, малыми ребятами…” Коршун налетел на нее и “ушиб – убил лебедь белую”, а вода вокруг стала красной от ее крови. В детстве я не выносила “плохого конца” и плакала при этой песне, прячась в подушку. Еще Виктя пел на слова Майкова: “В няньки я тебе взяла ветер, солнце и орла. Улетел орел домой, солнце скрылось за горой, ветер после трех ночей мчится к матери своей…” Под это я мирно засыпала.
Все трое мы больше всего любили рисовать, и у нас всегда были краски, карандаши и бумага. Мама прикрепляла к стене кнопками большие листы бумаги, и мы рисовали на них цветными мелками. Иногда взрослые устраивали нам “живые картины”, модные в то время. Я помню инсценировку “Князя Ростислава”, лежащего на дне речном (по Алексею Толстому). Вадя был утонувшим витязем, а мы с Наташей расчесывали ему волосы “гребнем золотым”. Сцена была покрыта спереди свисающим голубым газом, похожим на струящуюся воду в реке. Еще я помню постановку гномов в цветных колпачках, “кующих меч Зигфриду”. Нам всем приделали бороды из стеклянных искусственных волос и дали в руки молотки.
Мама отличалась от большинства революционерок своей женственностью. У нее были медно-золотые волосы, очень белая кожа с прозрачным румянцем и светло-зеленые глаза, казавшиеся иногда голубыми, в зависимости от цвета платья. В молодости у нее была склонность к полноте, с которой она боролась.
Мы обожали маму и слушались ее беспрекословно. Слово ее было законом. В доме у нас не признавали наказаний, и даже никто не повышал голоса. Когда какие-нибудь знакомые дети рассказывали нам, что их наказывают, нам это казалось чем-то унизительным, и было стыдно за них и за их родителей. Своим отношением к нам старшие приучили нас к чувству достоинства и уважения к другим и к себе.
В то время в России немецкий язык считался обязательным, и в Выборге к нам поступила молодая девушка Хильда Эфферт. Она оказалась эстонкой из Ревеля, и произношение ее было небезукоризненным, но она была очень хорошим человеком, умная и веселая и вполне пришлась к нашему дому.
Весной 1908 года наша семья переехала во Францию. Это было решением партии, считавшей, что присутствие В.М. желательнее за границей, чем в Выборге. В Финляндию, хотя она и считалась автономным государством со своим парламентом и денежной единицей, проникало много агентов Охранки. В России в это время началась серия арестов и “провалов” партийных организаций. В.М. поехал вперед, сначала на съезд в Лондон, затем в Париж, где он должен был найти нам квартиру.
Я еще не совсем поправилась после скарлатины, когда мы выехали. Няня не смогла ехать с нами – приемная мать ее была больна, и она хотела ее навестить. Няня приехала к нам позже, в Париж; Хильда нас сопровождала.
Я помню, что для нас, детей, путешествие было отравлено какой-то фрау Бертой, балтийской немкой, ехавшей из Финляндии во Францию. Не зная французского языка, она навязалась маме в спутницы, и мама не сумела отказать ей. Я редко встречала более антипатичного человека. Пожилая, неприятная, она думала, что мама и Хильда слишком молоды, чтобы воспитывать детей. Во время поездки она все время делала нам замечания и читала нотации. Мы возненавидели ее. Я помню, как один раз она тащила меня за руку, заставляя просить за что-то прощения (у нас в доме этого не делалось), и я в бессильном исступлении плевала на ее длинную, до пола, серую юбку. Много позже, уже подростком, я спросила маму, почему она допускала, чтобы фрау Берта вмешивалась в нашу жизнь. Мама призналась, что она сама не меньше нас страдала от ее присутствия, но ни у нее, ни у Хильды попросту не хватало характера, чтобы отделаться от нее.
По приезде мы сначала провели месяц у моря в Бретани, a затем поселились в Медоне, предместье Парижа. Там мы прожили больше года в отдельном домике с садом. Я очень хорошо помню, как осенью 1908-го взрослые переживали дело Азефа. В наш дом приезжали незнакомые люди из Парижа и других центров партии с.-р. Собрания происходили при закрытых дверях, но и до детской доносились взволнованные голоса и шумные споры. Предательство Азефа нанесло страшный удар партии социалистов-революционеров. Многие, несмотря на все доказательства, не могли поверить в его виновность. Одна молодая эсерка, не имевшая к Азефу отношения, покончила с собой – ей казалось, что все, чем она жила, – партийная борьба, жертвенность террористов, достоинство партии – было осквернено и превратилось в зловещий фарс: глава Боевой организации был агентом Охранки.
В Медоне, совсем еще не зная французского языка, мы стали ходить в школу. Вскоре приехала няня. Путешествие ее не обошлось без приключения. Она встретила в поезде бельгийских монашек, и они, не поняв французских записок с указаниями, данных няне для руководства в пути, почему-то, из лучших чувств, направили ее в Бельгию. Няня привезла с собой деньги с дырочками (во Франции они появились значительно позже)[15]. В Медоне накануне Рождества, 24 декабря 1908 года родилась Адя, и няня ухаживала за мамой и нянчила Адю, большую, здоровую девочку с голубыми глазами.
Через год наша семья переехала в Париж, в XIV округ, и поселилась в квартире на улице Газан, возле большого парка Монсури. В нашем же доме – № 19 – жили большевики Каменевы, они часто бывали у нас. Ольга Давыдовна2526, сестра Троцкого, – будущий комиссар по делам искусства – была худая, высокая брюнетка, придававшая себе “декадентский” стиль. Ее сын Лютик, на два года старше Ади, играл с ней. У нас сохранилась фотография, снятая в парке Монсури: четыре няни – наша, Авксентьевых27, Каменевых и Стекловых28 – стоят рядом, держа перед собою своих воспитанников.
Много русских революционеров жило в том же доме, что и мы. Среди них я помню семью эсеров Ракитниковых29. Мы дружили с их дочерью Ритой и сыном Андреем. В течение двух лет, что мы прожили в Париже, мы втроем – Вадя, Наташа и я – ходили во французскую школу около Denfert-Rochereau (около площади Данфер-Рошро), проходя мимо огромного Бельфорского льва, глядящего в сторону Германии в ожидании реванша, поставленного в память защиты Бельфора в 1870–1871 годах. Много лет спустя, во время оккупации Парижа, участники Сопротивления спасались от преследовавшей их немецкой машины. Город был затемнен. Не разглядев чугунного льва, преследователи врезались в гранитный пьедестал, машина была разбита, и несколько гестаповцев убиты на месте.
Русским языком мы занимались с мамой, а немецким с Хильдой. Наша семья жила скромно. В.М., как и при жизни в Выборге, продолжал сотрудничать в толстых журналах: “Русское богатство”30, “Вестник Европы”31, а впоследствии в “Современнике”32 и “Заветах”33. Сейчас может показаться парадоксальным то, что при царе политический эмигрант мог печатать свои статьи и получать гонорар в России.
Наша квартира по-прежнему оставалась одним из центров партии, где устраивались собрания и встречи приезжих из России и членов заграничных организаций.
Мы – дети – дружили больше всего с русскими сверстниками, жившими в нашем квартале. Мы собирались в парке Монсури, около озера, где плавали редкие заморские утки. С нашими друзьями мы бегали по аллеям и прятались среди искусственных скал, украшавших парк.
Весной 1911 года наша семья переехала в Италию. Хильда, к сожалению, не могла нас сопровождать – ее звали домой. Под влиянием мамы она решила продолжать свое образование и, окончив курсы, стала преподавательницей литературы в высших классах ревельской (таллинской) гимназии. Впоследствии, осенью 1921-го, когда мы уехали из России, мы остановились у нее в Таллине.
Мы поселились в рыбацкой деревушке недалеко от порта Специя, в Феццано, где жил писатель А.В. Амфитеатров34. Он начал редактировать литературно-политический журнал “Современник”, выходивший в Петербурге, и пригласил В.М. и Виктора Сергеевича Миролюбова35 быть соредакторами этого ежемесячника.
В Феццано мама наняла большую старинную виллу с высокими расписными потолками и угрюмой массивной мебелью. Огромный запущенный сад спускался к самому морю и выходил на пляж, усыпанный крупной галькой.
С Наташей и Вадей (Аде было еще только два с половиной года, и она оставалась на попечении няни) мы долго исследовали одичавший сад. В нем росли все существующие на свете фруктовые деревья: вишни, черешни, груши, яблоки, сливы, миндаль, персики, абрикосы, фиги, апельсины, лимоны и японский хакки[16]. Все было перевито виноградом, дикими травами и кустарником. Там в первый раз я попробовала “сладкий лимон” – грейпфрут, бывший тогда большой редкостью. На маленьком привитом дереве висели с одной стороны апельсины, а с другой – лимоны.
Вскоре по приезде заболел Вадя, он простудился во время путешествия. Мы ехали третьим классом, со многими пересадками, и нам пришлось ночью долго ждать поезда в Турино. Вадя слег. Вскоре он как будто поправился, и ему позволили выходить, но через несколько дней у него поднялась температура, и доктор обнаружил плеврит.
Ваде было десять лет; мне и Наташе по восьми. Брат был умным и одаренным мальчиком – уже тогда он очень хорошо рисовал и писал стихи и рассказы. Он был добр, и его отличало во всем какое-то особенное благородство даже по внешности – тонкий, красивый, с черными задумчивыми глазами. Среди наших сверстников – будь то в Выборге, Париже или Италии – он пользовался авторитетом, несмотря на мягкость характера. И взрослые – старые и молодые, шумной толпой гостившие у нас, – относились к нему с уважением. Он никогда не обижал нас, младших, и мы все были очень дружны.
Нашим любимым занятием с самого раннего детства было, взобравшись на диван или на широкую кровать, рассказывать друг другу приключения семьи медведей по фамилии Галкины. Прототипами наших героев были плюшевые медведи – игрушки разной величины, белые и бурые: Миша, самый большой, Сявка (переиначенное Васька), Кошекин, Цыцын, Безбальчик, Фюнфа и еще много медведей и игрушечных обезьян. Действие происходило в выдуманной Амишачьей стране. Дети, конечно, не слушались родителей, а те воспитывали их при помощи строгих гувернанток, которых звали Линки. Мы при этом брали большие листы бумаги и тут же рисовали то, что происходило среди медведей, – таким образом как бы предвосхищая жанр “комиксов”, который впоследствии получил большое развитие.
Мы все рисовали, но Вадя лучше всех; он с невероятной быстротой умел передавать движение и сцены со многими действующими лицами. Мы придумывали и другие, соседние с Амишачьей страны, например страна Фуфырь, где жили смехотворно разряженные женщины, или страна, где любили грязь и всеми силами боролись с чистотой.
Иногда мы выбирали и более реальные сюжеты и рисовали на тему “сумасшедшие бегут”. В своем беге они натыкались на уличные фонари, опрокидывали прилавки, сваливали с ног людей, а за ними гнались полицейские и прохожие. Так, вместе, мы проводили целые часы, а во время болезни Вади садились около его постели. Обязательным условием этого занятия было отсутствие взрослых.
Когда потом Вадя поправился, доктор позволил ему гулять с нами и даже купаться в море. Мы быстро научились плавать. Виктя смастерил нам большие пробковые пояса, и мы иногда заплывали очень далеко. В заливе стояли старые военные корабли, покрытые темно-рыжей ржавчиной, и мы иногда к ним подплывали. Обыкновенно море было спокойно, и небольшие волны плескались у берега.
В Феццано была только маленькая начальная школа. Мама познакомилась с учительницей, синьориной Ольгой Бронци, которая взялась преподавать нам итальянский язык. Она была умной и способной преподавательницей, уроки проходили оживленно, и мы, дети, быстро овладели языком.
Синьорина Ольга жила с матерью, вдовой капитана дальнего плавания. Их дом был полон драгоценных вещей, привезенных из разных стран: старинное китайское оружие и доспехи, одежда мандарина, расшитая шелками, с черной шапочкой и башмаками, ширмы, украшенные бабочками и птицами, резные безделушки из слоновой кости, курильницы, маленькие Будды и бесценные вазы. Все это переполняло скромное жилище Бронци. Наша учительница, хотя и очень гостеприимная, долго не решалась пригласить нас к себе: дело в том, что в Феццано жизнь была крайне бедной и примитивной – у большинства жителей совсем не было уборных, и дорожка, ведущая к дому Бронци, была загажена с обеих сторон соседними мальчишками так, что наша учительница просто боялась нас позвать к себе. А другого подступа к ее дому не было.
Русским языком с нами по-прежнему занималась мама. Что касается арифметики, то, к сожалению, ее вызвался преподавать нам Виктор Юрьевич Федоров – по партийному прозвищу Виктор Военный, живший у нас с женой Марьей Андреевной и годовалой дочкой Галей. Все взрослые ценили и уважали Виктора Юрьевича за его революционные заслуги, однако он совсем не умел преподавать математику. В первый же урок он без всяких объяснений продиктовал мне и Наташе и задал выучить наизусть: “Сложение есть такое арифметическое действие, посредством которого при данных двух или нескольких слагаемых находится новое – сумма”. И вслед за тем: “Вычитание есть такое арифметическое действие, посредством которого при данной сумме и одному из слагаемых находится другое слагаемое”. Я запомнила эти определения на всю жизнь, но тогда их смысл был темен для меня и Наташи. Мы обе не понимали значения слова “посредством”. Уроки В.Ю. были неинтересны, мы невзлюбили его, и с его легкой руки в нашем доме надолго установилось мнение, что “девочки неспособны к математике”. Хуже всего было то, что это крепко внушили нам. Только впоследствии, когда мы изучали алгебру, в гимназии, выяснилось, что у нас обеих хорошие способности, и мы обе оказались неплохими ученицами.
По-французски мы вскоре стали заниматься с молодой учительницей, выписанной Амфитеатровым для их детей из Гренобля. Мадемуазель Маргерит вышла впоследствии замуж за с.-р. Ивана Ивановича Яковлева, который гостил у нас на даче. Они познакомились у нас.
В нашем доме в Италии с самого начала жило множество народа – родственники, друзья и партийные товарищи. Временное убежище у нас находили и приезжавшие нелегально из России, и те, кому удавалось бежать из каторги и тюрьмы. У нас подолгу жили Сухомлины – семья маминого старшего брата – народовольца Василия Ивановича Сухомлина3637: он сам, его жена Анна Марковна, любимая всеми, их сын Василий Васильевич38, только что кончивший университет в Гренобле, и дочь Ася, очень красивая и всю свою молодость лечившаяся от туберкулеза легких.
Большим другом нашей семьи стал эсер Борис Давидович Кац39, по партийному имени Камков, которого мой двоюродный брат Василий Васильевич Сухомлин привез к нам в Феццано. Он жил тогда в Германии и кончал университет в Гейдельберге. Черноволосый, крупный, он отличался темпераментом и весельем – у него был громкий, заразительный смех. Впоследствии он женился на Евгении Андреевне Романовой, ученице историка Ключевского, и привез ее к нам в Алассио. Блондинка с круглым лицом и светло-зелеными глазами, серьезная и положительная, она казалась полной противоположностью Бориса Давыдовича. Она преподавала нам историю, и мы очень ее полюбили, а Евгения Андреевна сильно привязалась к нашей семье и подолгу жила у нас.
Во время революции в 1917–1918 году Камков примкнул к группе левых эсеров, после Октябрьской революции поддерживавшей большевиков. Тогда между нашими семьями произошел временный разрыв. В день открытия Учредительного собрания, на его единственном заседании, Виктор Михайлович был избран председателем огромным большинством голосов. В это время Б.Д. Камков всецело поддерживал большевиков во всех их действиях, как и все отколовшиеся левые эсеры. Для срыва Учредительного собрания ими были пущены в ход все средства. Большевики устроили обструкцию, и среди шума и свиста, в то время, когда В.М. произносил свою знаменитую речь под дулами винтовок, направленных на него латышскими стрелками, Камков неистово, изо всей силы, колотил кулаками по пюпитру.
Но как же горячо мы встретились с ним и его женой в описываемую мной зиму 1919–1920 года, когда Камковы, уже преследуемые большевиками, нелегально жили в Москве. Это была незабываемая встреча.
Несколько молодых женщин, бежавших из каторги, приезжали и находили приют у нас в Феццано, а позже в Алассио.
В Феццано на нашей даче и у Амфитеатрова, поочередно, жил Герман Александрович Лопатин40 – человек с невероятной биографией, один из наиболее выдающихся людей той эпохи. Мне он казался старым. У него была большая окладистая белая борода. Крупный и заметный, он запечатлелся в моей памяти особенно отчетливо. Г.А. был образованным и неистощимым рассказчиком: вспоминая о своем аресте, он говорил о побеге из Сибири на лодке через пороги сибирских рек. В нем соединялись доброта, мужество и благородство. Он очень ласково шутил с нами, детьми. Г.А. любил простых людей – он говорил, что дом Амфитеатрова разделен на “верхнюю” и “нижнюю” палаты: бесчисленный персонал русской и итальянской прислуги составлял “нижнюю”, и именно с нею он дружил. Наш дом был куда демократичней: кроме няни – члена семьи, кухней заведовала старая неграмотная Мариетта, изготовлявшая тончайшие кулинарные блюда – она знала тайны старинных итальянских рецептов. А за малолетней Галей Федоровой ходила девчонка-подросток Джемма.
Недалеко от Феццано, на побережье, по ту сторону Специи, находилось избранное русской интеллигенцией местечко Кави-ди-Лаванья41. Из Кави к нам часто приезжали социалисты разных направлений познакомиться с В.М. или товарищи по делам, связанным с партией. У нас бывали с. – ры: Колосов42, Лигский43, Филипченко44, Леонович45. Несколько дней у нас гостила Ксения Ксенофонтовна Зильберберг, жена казненного революционера46, с дочкой Ксеничкой, нашей сверстницей. Кс. Кс. была небольшой, очень хорошенькой женщиной – ее и ее девочку любили и баловали все партийные товарищи.
Я особенно хорошо помню приезд Наташи Климовой47 (Натальи Сергеевны Климовой-Столяровой) с мужем и новорожденной Наташей, прозванной Мушкой. Мама очень любила Климову, и они были друзьями в течение многих лет. Все, знавшие Н.С., восхищались ею. Она была красива – темные волосы окаймляли ее очень русское лицо и спадали сзади тяжелым узлом. Синие глаза смотрели прямо и открыто. Высокая и статная, она была темпераментна и полна жизни. В ее облике было что-то народное, простое, и к ней подходило описание русской женщины Некрасова:
…Красавица, миру на диво,
Румяна, стройна, высока,
Во всякой одежде красива,
Во всякой работе ловка.
Двадцатилетней девушкой она вступила в партию с.-р. максималистов48 и приняла участие в покушении на Столыпина и в экспроприации банка. Полиция выследила ее; она была арестована и приговорена к смертной казни через повешение. В ожидании смерти она написала друзьям прощальное письмо, в котором описала то, что чувствовала в те дни. Ей казалось, что смерти нет. Она так интенсивно живет в настоящем, что эти мгновения и есть вечность. Она не умрет – она сольется с природой, и жизнь ее будет бесконечна.
Друзья Климовой восхитились ее письмом и показали его профессору Франку49, который обратил на него внимание русской общественности. Группа профессоров составила петицию о помиловании Климовой, и правительство заменило смертную казнь вечной каторгой.
Вместе с другими политическими каторжанками Наташа временно была посажена в женскую Новинскую тюрьму. После трех лет заключения ей удалось организовать знаменитый “побег тринадцати”50 из этой тюрьмы. Она уговорила молодую надзирательницу Александру Васильевну, незадолго перед тем поступившую на это место, открыть камеру заключенных и бежать вместе с ними. Побег удался: тринадцать молодых женщин ушли из тюрьмы и скрылись по разным квартирам в Москве; затем их постепенно переправили за границу.
Мама вспоминала, как восторженно встретили эмигранты в Париже Наташу Климову. По приезде в Париж Александра Васильевна вышла замуж за c.-p. Владимира Осиповича Фабриканта51. Н.С. переехала в Италию и поселилась в русской колонии в Кави. Там она встретила эсера Ивана Васильевича Столярова52 и вышла за него замуж. Я помню их приезд к нам в Феццано. Наталья Сергеевна всем своим существом переживала свое материнство, она со страстью пеленала дочку Мушку и кормила ее грудью. О женщинах она часто говорила: “Мы – бабы”. Это меня поразило в детстве, потому что мама никогда не подчеркивала физическую сторону материнства и считала, что оно иногда унижает женщину. Может быть, это происходило оттого, что мама вышла замуж слишком рано и имела детей почти в детском возрасте.
Все взрослые на вилле “Пароди” были еще очень молоды, и смех и веселье не прекращались в доме. Пока гостили Столяровы, все решили принять участие в публичном маскараде, устраиваемом муниципалитетом в Специи, и каждый занялся своим костюмом. В.М. оделся викингом и, не колеблясь, сбрил бороду; ему приделали длинные рыжие усы и косу, спустив ее из-под шлема, который смастерили из шляпы с обрезанными полями и выкрасили в золотой цвет; по бокам прикрепили два крыла. Туника из черного сатина была раскрашена под кольчугу серебром, и нам, детям, поручили эту работу. Мама оделась морской царевной в платье из голубого газа, с головным убором из раковин и морской звезды. Наталью Сергеевну мама нарядила в греческую тунику и сделала ей высокую прическу, завив ее густые темные волосы, а для ее мужа мама попросила у синьорины Ольги старинный китайский костюм. Столяров был небольшого роста, с очень русским лицом, сохранившим черты дальнего монгольского предка. Рыже-красный костюм мандарина, расшитый золотом и бирюзовыми драконами, пришелся ему по росту. Черная шапочка сидела отлично. Ему приклеили тонкие, свисающие усы и длинную черную косу. Он был великолепен. На балу он получил первый приз от города Специи.
Однажды у входа раздался звонок, и няня, открыв высокую калитку сада, впустила двух гостей: высокого пожилого господина в светло-сером костюме и белых башмаках и молодую женщину в голубом платье. Они были англичане – отец и дочь.
Гость попросил извинения за свой неожиданный приход и обратился к маме с просьбой: согласимся ли мы взять себе двух больших сеттеров? Они много лет жили в Портовенере, недалеко от Феццано. А сейчас они накануне отъезда в Англию и не могут повезти с собой собак. Молодая женщина обожала их и не хотела отдавать чужим людям, зная, что итальянцы плохо обращаются с животными.
У нее было четыре собаки, и она, в отчаянии, уже отравила двух из них. Остались только два ее любимца. Узнав, что на вилле Пароди поселилась русская семья, она решила обратиться к нам. Мы, дети, слышали разговор и затаили дыхание от радостной надежды. Мама и В.М. ответили согласием. И на другой день англичане пришли к нам с визитом и привели c собой двух прекрасных собак со светло-рыжей волнистой шерстью – большого самца Нелло и самочку Пиччи – поменьше, с белым лисьим носом.
В Феццано говорили, что англичанин – лорд и был другом Оскара Уайльда. Его дочь прекрасно пела, но, хоть она и получила музыкальное образование, отец не соглашался отпустить ее на сцену.
Собаки привыкли к нам и прожили у нас много лет. Они стали нашими постоянными друзьями и спутниками.
В 1911 году мама и В.М. съездили на несколько дней в городок Алассио, расположенный у моря между Генуей и Сан-Ремо, к Екатерине Павловне Пешковой53, первой жене Максима Горького, жившей там постоянно с сыном Максимом. В.М. и маме до того понравилось Алассио, что они решили там поселиться. Им удалось купить недостроенную виллу и участок земли, поднимавшийся по склону высокого холма. У мамы еще оставалась небольшая сумма денег, оставленная ей матерью, М.М. Колбасиной.
Дом строился еще полгода и был закончен позже, когда мы уже въехали в него. Он стоял на самом берегу моря – только широкая “национальная” дорога, всегда покрытая южной белой пылью, отделяла наш сад от крутого спуска на пляж. В те годы на ней почти не было движения. Изредка проезжали крестьянские тележки, запряженные мулами в белых и красных шляпах с длинными ушами, нарядные экипажи, в которых сидели дамы, державшие кружевные зонтики, и мужчины в соломенных канотье; изредка семенили тонкими ногами серые ослики с непомерной поклажей на спине под крик сопровождавших их крестьян; мелькали дачники на велосипедах. Один раз в день мимо нас тащился небольшой дилижанс, запряженный лошадью, по направлению к соседнему городку Альбенга. Перебежав дорогу, мы спускались извилистой тропинкой, сквозь незримое облако запахов – обожженной солнцем травы, сухих, но не засыхающих цветов, – на пляж, где уже отчетливо начинало пахнуть море и где круглая галька Феццано сменилась нежным песком Алассио.
Побережье Итальянской Ривьеры холмистое, и наша земля шла вверх террасами, поддержанными каменными стенами, до самой “Римской дороги”, проложенной Юлием Цезарем для прохода войск. Эта дорога, вымощенная посередине узкими почерневшими кирпичами необычайной прочности, вела к вершине холма, где у обрыва над морем сохранились развалины старинной часовни Санта-Кроче (Святого Креста). Террасы были обсажены серебристыми оливами и пробковыми дубами, а глинистая красноватая земля поросла ароматным чабрецом серо-зеленого оттенка с маленькими лиловыми цветами.