Убийство в Кембридже

Наташа Ридаль
Убийство в Кембридже

Потрепанный томик Шекспира,

Свидание в летнюю ночь,

Послы после шумного пира

Под утро разъедутся прочь.

Беда у ворот Эльсинора,

Грехов не замолит король,

И смерти играть уже скоро

Свою бессловесную роль.

Глава 1

Свет врывается в окна крытого моста. Призраки осужденных едва успевают раствориться под потолком, и в этот момент можно услышать их вздохи. На стенах начинают проступать истории чудовищных злодеяний. Каждая достойна книги. Я решила написать свою. Ведь я, кажется, совершила убийство…

– Помнишь, Соня, papa рассказывал, что над рекой Кем есть мост Вздохов? Он не похож на венецианский. В Кембридже он намного красивее. Эта мысль будет утешать меня, когда я стану женой главы колледжа Святого Иоанна, – Катя отвернулась к обледеневшему окну, кутаясь в котиковую шубку.

Мерный стук колес погружал в состояние безмятежного созерцания. Страхи остались позади, как и трескучие морозы покидаемой навсегда России. Я машинально гладила плюшевого мишку, который заметно прибавил в весе из-за спрятанных в животе фамильных драгоценностей. Впрочем, большую часть спасенных ценностей maman везла в своем корсете.

Мы выехали из Петрограда 26 декабря, а по григорианскому календарю было уже 7 января. Впервые на моей памяти семья не просто не отметила новый год, а упустила сам момент его наступления. Тогда, в поезде, который, казалось, вот-вот застрянет в снегах Финляндии и Швеции, и после, на британском крейсере, мы даже не предполагали, что 1918 год станет для нас роковым.

Сестра Катя появилась на свет на четыре года раньше меня. Обе мы получили домашнее образование, вероятно, потому что papa и maman не смогли прийти к согласию в вопросе выбора подходящего для нас учебного заведения. Граф Иван Петрович Кронгельм окончил Кембриджский университет, водил знакомство с живущими в Петербурге англичанами и даже – в виде исключения – являлся членом Нового Английского клуба на Большой Морской, председателем которого был не кто иной, как британский посол сэр Джордж Бьюкенен, добрый друг papa. Вера Алексеевна Кронгельм, еще будучи Верочкой Добровольской, окончила Смольный институт благородных девиц и впоследствии с гордостью вспоминала свой 54-й выпуск.

Разумеется, в семье было принято говорить по-английски. Катя также блестяще знала французский и немецкий, а я в силу своей неусидчивости научилась лишь сносно читать на этих языках. Точные науки мне и подавно не давались. Maman возлагала большие надежды на кроткую и прилежную Катю, а я считалась бунтаркой и любимицей papa. Он разделял мою страсть к поэзии и увлечение акмеистами.

Перед самой войной он привел меня в «Подвал Бродячей собаки», куда около полуночи съезжалась столичная богема. Там читал стихи мой кумир Николай Гумилев, и хоть внешне поэт не произвел на меня впечатления, тот вечер попал в категорию моих бесценных воспоминаний.

В сентябре 1914 года papa ушел на фронт, а maman отослала нас с Катей на дачу в Териоках. Мне было шестнадцать. Я злилась, бродила по берегу Финского залива, рвалась душой в Петроград и отчаянно писала стихи. Конечно, о любви, о которой я тогда не имела представления. Зимой тетрадки, исписанные моими каракулями, пошли на растопку камина.

Нам больше не довелось увидеть papa. Иван Петрович погиб следующей зимой в Карпатах, освобождая крепость Перемышль.

Вера Алексеевна, раздавленная этой новостью, оставалась в Петрограде, поддерживая связь с семьей сэра Джорджа. Определенно, maman была возмущена тем, что посол поддержал переход России к конституционной монархии в начале 1917 года, однако его негативное отношение к вооруженному восстанию большевиков вновь примирило их.

Катя и я по-прежнему жили в Териоках. Maman писала нам о введении карточек на хлеб, погромах булочных и участившихся забастовках. А когда началась конфискация помещичьих земель и имений и господам запретили применять наемный труд, графиня Кронгельм приняла непростое решение.

Вызвав нас сестрой в Петроград в середине декабря, она изложила свой план:

– Друзья советуют бежать в Англию, пока мы еще можем хоть что-то спасти. В России у нас нет будущего. И не надо патриотического пафоса и слез. Из Лондона я напишу университетскому другу Ивана.

– Вы говорите о докторе Уэйде, maman? – встрепенулась Катя.

– Не хмурься, дорогая, складочка на лбу тебя не украшает. Мы с Иваном гостили у Томаса Уэйда шесть лет назад, когда он только стал главой колледжа Святого Иоанна. Он человек блестящего ума и, насколько мне известно, так и не связал себя узами брака. Однако я заметила, как он смотрел на твою фотографию, Катерина. С тех пор ты превратилась в милую девушку, которая вполне может составить достойную партию доктору богословия с собственной резиденцией в колледже и годовым доходом, позволяющим содержать тещу и свояченицу.

На несколько секунд мы с Катей лишились дара речи. Я опомнилась первой:

– Вы действительно намерены продать дочь за годовой доход ученого старикана?

– Боже, Софья, когда ты, наконец, перестанешь дерзить матери? Иногда мне кажется, что тебя вообще не воспитывали. Следовало всё-таки отправить тебя в Смольный, – maman вздохнула и слегка сменила тон. – Пойми же, кроме фамильных драгоценностей, у нас ничего не осталось. Мы сможем жить на них в Лондоне полгода или год, а что потом? Кто возьмет вас в жены без положения и средств к существованию?

– Я выйду замуж по любви, остальное не имеет значения, – безапелляционно заявила я.

– В девятнадцать лет все так говорят, – усмехнулась maman, устало опускаясь в кресло. – Какой поэт сказал, что бедность убивает любовь?

– Роберт Геррик.

– Так прислушайся хотя бы к нему.

Катя предательски молчала. Maman повернулась к ней, взывая к ее благоразумию:

– Душа моя, я бы всё отдала ради твоего счастья. Пусть Томас уже не молод, но он был духовно близок с твоим papa, имел схожие взгляды и интересы. Я верю, что ты сумеешь полюбить его. Разумеется, я тебя не принуждаю. Но подумай о сестре и обо мне. В твоей власти спасти нас от нищенского существования на чужбине.

Я осталась при своем мнении и очень удивилась, поняв, что Катя серьезно обдумывает слова maman. Когда мы садились в поезд на Финляндском вокзале, сестра уже почти смирилась с мыслью, что принесет себя в жертву во имя нашего благополучия.

Бежать из России нам помог сэр Джордж. Посол возвращался в Англию с семьей, в сопровождении адмирала и нескольких офицеров. Нам предоставили купе в спальном вагоне англичан. В Бергене началось наше путешествие по штормящему Северному морю, завершившееся 17 января в шотландском городке Лит. Из Эдинбурга в Лондон мы приехали первым классом и остановились в отеле «Савой».

Глава 2

Maman, привыкшая к роскоши, не желала слышать о переезде в отель попроще. В конце прошлого столетия открытие «Савоя» стало настоящей сенсацией. Прежде в отелях не было электрических лифтов и ламп, а в номерах – каскадного душа и переговорной трубки для связи с персоналом. Однако лично для меня главный шарм «Савоя» состоял не в шикарных интерьерах, а в том, что здесь останавливался Оскар Уайльд. Мне даже довелось посидеть за его любимым столиком в одном из ресторанов отеля.

В Лондоне совсем не было снега, но английская зима оказалась сырой и туманной. В ожидании ответа от доктора Уэйда мы курсировали между нашими номерами и основным рестораном с видом на Темзу, которая проглядывала за деревьями сада.

Я жила с Катей, maman – отдельно. В первые дни, поднявшись в номер, я с замирающим сердцем приближалась к окну, гадая, увижу ли часовую башню Вестминстерского дворца, или столица «туманного Альбиона» лишь привиделась мне в каком-то невероятном сне. Я всю жизнь мечтала оказаться здесь, но теперь дико тосковала по даче в Териоках.

За ужином постояльцы собирались за длинными столами, где maman поддерживала светскую беседу, а мы с Катей преимущественно помалкивали и слушали. Разговоры в конечном итоге всегда сводились к войне. В нашей семье после смерти papa эта тема была под негласным запретом.

Однажды напротив меня оказалась пара: молодой человек с медно-рыжими волосами и модно одетая блондинка. Глядя на нее, я внезапно подумала о том, как сильно война повлияла на женские стрижки. Волосы девушки едва прикрывали уши, а на затылке были аккуратно выбриты. Я заметила, как презрительно дрогнул уголок рта maman, когда ее взгляд скользнул по незнакомке.

– Бедный Олли, – хихикнула блондинка, обращаясь к своему рыжеволосому соседу. – Значит, у тебя на теле остались рубцы после этого горчичного газа?

– Язвы от ожогов заживали почти три месяца, – слегка покраснев, ответил молодой человек. – Но теперь я могу вернуться в Кембридж и восстановиться на втором курсе. Питер Дорси тоже приедет.

– Питер! – воскликнула девушка. – Надеюсь, он всё такой же красавчик!

– Но ведь ты ждала меня, правда, Агнес?

– Разумеется, котенок, – глаза Агнес лукаво сверкнули. – Знаешь, Олли, я думаю осенью поступать в Ньюнэм. Дочка служащего железной дороги будет учиться в Кембридже. Звучит почти как сказка!

В этот момент я позавидовала блондинке с бритым затылком. Papa говорил, что годы учебы оставались самыми волшебными в его жизни, несмотря на то что он был очень счастлив, когда встретил maman. Я знала, что Ньюнэм – один из двух колледжей, основанных в Кембридже во второй половине XIX века специально для женщин. Пусть мы пока не добились права получать ученую степень, зато знания получали наравне с мужчинами, хоть и отдельно от них.

Вера Алексеевна отложила салфетку и, отодвинув стул, обратилась к сидевшей рядом Кате:

 

– У меня опять началась мигрень. Пойду в постель. Не засиживайтесь долго, это неприлично.

Возникший в дверях управляющий с поклоном пропустил ее. Окинув взглядом наш стол, он вдруг переменился в лице и быстро подозвал официанта. Я услышала его гневный шепот:

– Почему не вынесли Каспара?

– Простите, сэр. Гостей должно было быть четырнадцать. Я поздно заметил, что не хватает мадмуазель Глории, артистки. Вероятно, в последний момент она передумала ужинать в отеле… Быть может, русская графиня не суеверна?..

– Репутация отеля – для вас пустой звук, Бриггс? – кипятился управляющий. Он продолжал говорить, удаляясь вместе с официантом в другую часть зала.

Я непонимающе взглянула на Катю и прочла в ее глазах такое же недоумение. Пожилая дама слева от меня посмотрела на нас, как на недоучившихся школьниц, и снисходительно пояснила:

– В Англии есть примета: если за столом собралось тринадцать человек, первого, кто встанет, постигнет несчастье.

– Но ведь это всего лишь суеверие? – не слишком уверенно проговорила я.

– Скажите это хозяину отеля, застреленному после того, как на одной из вечеринок за столом оказалось тринадцать гостей, – прошамкала дама, сохраняя британскую невозмутимость. – С тех пор в «Савое» на место четырнадцатого гостя сажают статуэтку кота по имени Каспар. Изящная работа из черного дерева. Ему повязывают салфетку и ставят перед ним блюда. А сегодня забыли… Уже и не припомню, чтобы в последнее время за столом собиралось больше десяти человек. Мальчики умирают на войне. Это страшнее суеверий.

Дама замолчала, и я снова разобрала шепот Агнес:

– Я приму душ и надену свою новую короткую комбинацию. Ты обязательно должен ее оценить. Дай мне ключ!

Блондинка и еще несколько постояльцев встали из-за стола почти одновременно. Молодой человек, которого Агнес называла Олли, продолжая улыбаться, рассеянно повернул голову, и наши взгляды случайно встретились. Меня учили не пялиться на незнакомцев, но почему-то в этот раз я не смогла удержаться. Медно-рыжими были не только его волосы, но и брови и ресницы, а россыпь веснушек на коже напоминала хаотичные брызги от упавшей кисти. В России мне не доводилось видеть таких огненных людей.

Улыбка Олли стала еще шире, и я смущенно улыбнулась в ответ.

– Нам пора, – заметила Катя, коснувшись моей руки.

Мы вернулись в номер, но что-то изменилось. Я никак не могла понять, что именно. Только с того дня меня стала преследовать обворожительная улыбка рыжего незнакомца.

Глава 3

Доктор Уэйд пригласил нас в гости в свою резиденцию в колледже Святого Иоанна. Мы приехали в Кембридж весной, когда всюду цвели вишни. Розовые лепестки и бежевые стены, воздвигнутые сотни лет назад, статуи королей и святых на башнях, взирающие на нас с высоты своего почтенного возраста, торопливая речка Кем, и на всём этом – отпечаток войны. На крикетных полях колледжей разместились полевые госпитали. В часовнях не прекращалась череда поминальных служб. В новой реальности больше не было места катанию на лодках, крем-брюле и майским балам, о которых с упоением рассказывал papa.

Но даже несмотря на это я сразу почувствовала, что колледж, возглавляемый доктором Уэйдом, – настоящий райский уголок. Через Большие ворота вы попадаете в Первый двор, окруженный зданиями разных исторических эпох. Самые ранние датируются XVI веком. Справа возвышается часовня, которую отстроили на месте средневековой во второй половине прошлого столетия. Между Первым и Вторым двором – Обеденный зал с готической крышей, сохранившей дух старой доброй Англии.

Второй двор, оформившийся на рубеже XVI-XVII веков, по праву считается самым красивым двором эпохи Тюдоров. Из него можно пройти в библиотеку и Третий двор, где также перемешалось несколько архитектурных стилей. Меня особенно поразили дома, выходящие на реку причудливыми голландскими фасадами.

Колледж Святого Иоанна – счастливый обладатель сразу двух великолепных мостов через Кем. Я больше полюбила мост Рена, с которого приятно любоваться изяществом моста Вздохов, соединяющего Третий двор с Новым и больше похожего на узкую крытую галерею со стрельчатыми окнами, как в древних соборах. Иногда мне казалось, что в решетках, вставленных вместо стекол, вот-вот заиграют призрачные цветные витражи.

Неоготический Новый двор оказался именно таким, каким его описывал papa. Построенный к середине XIX века, он стал первым крупным сооружением среди зданий университетских колледжей на западном берегу реки. Его сводчатая галерея с большими окнами показалась мне идеальным местом для прогулок.

Увы, Вере Алексеевне претила мысль, что ее несовершеннолетняя дочь будет окружена легкомысленными представителями противоположного пола, так что прогулки по угодьям мне разрешили только летом, когда студенты разъехались на каникулы, и в колледже остались лишь сестры милосердия и раненые солдаты. А до тех пор я коротала дни за чтением сказок Льюиса Кэрролла в доме моего будущего зятя.

Томас Уэйд оказался довольно замкнутым человеком со странно асимметричным лицом. Ему было немного за пятьдесят.

В первый же вечер maman сказала Кате:

– Ты ему понравилась. Уверена: скоро он сделает предложение.

Так и вышло. Через неделю нашего пребывания в Кембридже сестра уже была обручена. Вера Алексеевна и доктор Уэйд решили, что венчание состоится в конце лета, а до тех пор жених и невеста смогут лучше узнать друг друга.

Доктор Уэйд не настаивал на том, чтобы Катя сменила вероисповедание, однако вопрос венчания в англиканской церкви даже не обсуждался. До свадьбы сестра и я жили в соседних комнатах.

Резиденция главы колледжа располагалась севернее Третьего двора и представляла собой уютный двухэтажный дом с деревянными панелями, портретами и элементами декора времен Тюдоров, сохранившимися после разрушения северного крыла Первого двора. Я могла беспрепятственно гулять по саду, а из моей спальни открывался вид на реку и окна преподавательских комнат на другом берегу.

У доктора Уэйда имелись два лакея, экономка, кухарка и несколько горничных. Maman настояла на личной горничной, которая бы прислуживала ей и Кате. Я заявила, что в состоянии одеваться и причесываться без посторонней помощи.

Будущий зять с утра до вечера работал в своем кабинете или читал лекции. Время от времени к нему приходили студенты, которых он курировал, а на ужин иногда приглашались друзья – Уилфрид Кэннон и Джозеф Уолш. Вероятно, они были ровесниками, немного моложе Уэйда и гораздо привлекательнее, если говорить о внешности.

– Уилфрид Кэннон, профессор английского языка и литературы, – так глава колледжа представил нам высокого джентльмена с прямым носом и рыжеватыми седеющими волосами.

Мне показалось, что пристальные глаза Кэннона задержались на Вере Алексеевне несколько дольше, чем позволяли приличия. Второй джентльмен, кареглазый шатен, сдержанно кивнул, когда настал его черед быть представленным.

– Проктор Джозеф Уолш. Его мантия магистра гуманитарных наук может сбить вас с толку. Чтобы вы знали, проктор – это своего рода глава университетской полиции, он следит за порядком и дисциплиной в колледже, – улыбаясь, пояснил доктор Уэйд.

– Боюсь, моя младшая дочь способна доставить вам хлопот, – полушутя-полусерьезно заметила maman.

Я вспыхнула и до конца ужина вела себя подчеркнуто вежливо.

– Знаете, я слежу за событиями в России. И не только как человек, интересующийся политикой, – признался Кэннон во время второго или третьего визита. – У моей жены Мэри русские корни. Она жила в России, пока не получила в наследство от дяди поместье в графстве Мидлсекс. У меня холостяцкая квартира в колледже, а на каникулы я уезжаю к ней.

– Наверное, это тяжело – жить в разлуке, – с сочувствием произнесла Вера Алексеевна.

– Ничуть. С возрастом замечаешь, что семестры летят всё быстрее и быстрее. Александр Поуп был чертовски прав, говоря, что «сменяющие друг друга годы каждый день что-то крадут у нас, пока, наконец, не украдут у нас нас самих». Мэри не любит всю эту студенческую суету. Впрочем, иногда она приезжает погостить.

– А вы не женаты, проктор? – как бы невзначай поинтересовалась maman, и я подозрительно покосилась на нее.

– Нет, – мягким голосом ответил Уолш. – Пожалуй, я слишком ценю свою свободу.

Я хихикнула, не сдержавшись: попытка графини сосватать вторую дочь потерпела крах на первом же этапе. Вера Алексеевна нахмурилась, доктор Уэйд и профессор Кэннон с недоумением посмотрели на меня, а Уолш едва заметно улыбнулся. Неужели он разгадал тактику maman?

Кроме друзей хозяина дома с нами периодически ужинал студент по имени Энтони Барретт, уже имеющий степень бакалавра гуманитарных наук. Заочно рекомендуя его Вере Алексеевне, доктор Уэйд, являющийся наставником молодого человека, сказал буквально следующее:

– Мистер Барретт отличается примерным поведением и деликатностью. Я попросил его провести для вас небольшую экскурсию по Кембриджу. Если мисс Кэт и мисс Софи впоследствии изъявят желание совершить прогулку, он может их сопровождать, а вы будете совершенно спокойны за них. Узнав мистера Барретта, вы сами убедитесь в его порядочности.

На вид я бы дала Энтони лет двадцать пять, но он держался так, словно ему все сорок. Экскурсия оказалась весьма увлекательной, однако меня начала раздражать почтительная дистанция, которую этот кареглазый блондин неизменно соблюдал со мной и Катей, независимо от присутствия maman. На мой вкус он не был красивым или даже обаятельным, как Кэннон или Уолш, но благодаря ему я получила глоток свободы: Вера Алексеевна стала отпускать меня с ним даже без Кати, которая предпочитала жизнь затворницы.

На лето Энтони остался в Кембридже, и вдвоем мы исходили его вдоль и поперек, незаметно сделавшись добрыми друзьями.

Глава 4

До венчания оставались считанные дни. Катя старалась улыбаться, однако я видела, как она нервничает. По взаимному уговору, оставаясь наедине, мы переходили на русский язык.

– Ты вряд ли его полюбишь, да?

Сестра быстро взглянула на меня. Мы поднялись к ней в комнату сразу после завтрака, чтобы невеста примерила свадебное платье – скромное, но элегантное.

– Не говори этого при maman. Я вообще не уверена, что любовь существует. Я сейчас не о нежной дружбе, соединявшей maman и papa, – поспешно добавила Катя, – и не о глубоком уважении, которое я питаю к Томасу. Я говорю о страсти, от которой якобы теряют голову. По-моему, такая любовь бывает только в романах.

– Если доктор Уэйд не вызывает у тебя желания, что вполне объяснимо, это еще не значит, что испытать настоящую страсть невозможно.

– Ты-то что знаешь о страсти? – невольно рассмеялась Катя. – Ты, случаем, не влюбилась в Энтони?

Я насупилась:

– А что, если влюбилась?

– Чушь! Томас полагает, что Энтони – гомосексуалист. Maman это не нравится, но она считает, что пусть уж лучше ты проводишь время с ним, чем тебя соблазнит какой-нибудь первокурсник. И я с ней согласна! Сейчас молодежь не думает о будущем, лишь о сиюминутных удовольствиях.

– Ты говоришь о сексе?

– Заметь, это ты произнесла это слово.

Катя снова переоделась в будничное платье-рубашку.

– Но разве не страсть толкает девушек на такие отношения с мужчинами?

Когда тебе всю жизнь внушали, что до свадьбы нельзя помыслить даже о поцелуях, обсуждать тему свободной любви, не сгорая при этом от стыда, было весьма затруднительно.

– Нет, дорогая Сонечка, это не страсть, а естественная физиологическая потребность. Как у животных. По-моему, это мерзко.

– А по-моему, мерзко то, что тебе придется спать с доктором Уэйдом! – выпалила я и ушла в свою комнату.

Достав из-под подушки оригинальное издание «Алисы в Стране чудес», я листала книгу, пока не наткнулась на сложенный вдвое листок – стихотворение, написанное мной в прошлом месяце. Я никому его не показывала, ведь эта вырванная из тетради страница хранила тайну моего сердца.

В очередной раз я пробежала глазами по строчкам, которые знала наизусть:

Слова и музыка, и ветер:

Ночь урагана и Шопена.

– Пора! Проснись же! – день ответил

Забытым голосом Биг Бена.

Экзамен памяти – насмешка.

Я снова делаю ошибки.

Алиса, как и Белоснежка,

Ждет поцелуя, не улыбки.

Мой друг чеширский, я устала

Тебя угадывать в прохожих.

Одной улыбки слишком мало,

И слишком много их похожих.

А дождь всё тот же, как нарочно,

Но сад теперь совсем безлюдный.

Вернуться – в сущности, не трудно.

Вернуть – уже едва ль возможно…

Снова спрятав листок в книгу, я попыталась отогнать возникшее перед глазами лицо с россыпью веснушек. Память предательски размыла его черты, но я помнила сад за окнами «Савоя» и часовую башню за пеленой дождя. Любил ли Олли Агнес, или их свела вместе «естественная физиологическая потребность»? Вернулся ли он в Кембридж, где у меня имелся один шанс из тысячи однажды встретить его на улице? И что бы я сделала, увидев его? Я бы не смогла заговорить первой. Определенно, мне просто необходимо в кого-нибудь влюбиться, чтобы забыть рыжеволосого незнакомца, одарившего меня случайной улыбкой…

 

Венчание Кати и Томаса Уэйда состоялось в часовне колледжа. Кроме меня и Веры Алексеевны присутствовали Джозеф Уолш, Энтони Барретт, пять или шесть преподавателей и темноволосый молодой человек в синей студенческой мантии.

Меня удивило, что maman поздоровалась с ним так, будто они давно знакомы.

– Кто это? – шепотом спросила я, воспользовавшись паузой, пока мальчики из хора занимали свои места.

– Майкл Грир, он изучает экономику. Нас познакомил Томас, и я попросила Майкла об услуге.

– Чем он может быть вам полезен, maman? – искренне удивилась я, снова окинув взглядом прыщавое лицо студента, которое, пожалуй, кому-то могло показаться симпатичным.

– Он помогает мне в финансовых вопросах, но тебя, душа моя, это не касается.

Пальцы Веры Алексеевны с легким раздражением сжали набалдашник бамбуковой трости – любимой детали костюма, с которой она никогда не расставалась. Я вздохнула и начала рассматривать витражи на окнах часовни.

Рейтинг@Mail.ru