Даниил Галицкий. Первый русский король

Наталья Павлищева
Даниил Галицкий. Первый русский король

Когда вышли на большую поляну, где остановились меченосцы, порадовались, что не с простыми луками и мечами против врагов биться будут. Рыцари стояли плотной стеной, страшные в своей броне, на таких же страшных конях. У всадников на головах рогатые ведра, в руках длинные копья и большущие мечи, кони в попонах, так что только прорези для глаз, не лошади, а чудища! А на плащах огромные красные кресты… Русы замерли в растерянности. И вдруг раздался чей-то смех:

– А ежели по такому ведру топором задеть, то оглохнет, небось!

Конечно, мелькнула мысль, что попробуй дотянись еще до ведра-то, но от этой насмешки стало легче. В ответ раздались еще смешки, мол, гулко, поди, в этаком облачении и видно плохо, и длиннющее копье небось за все цепляется…

Но смешки быстро стихли, потому что рыцари стали медленно подвигаться к дружине Даниила. Теперь главное не испугаться, не забыть то, чему учили и о чем говорилось. Ведь одно дело знать как, и совсем другое не побояться этой безжалостной горы железа, надвигающейся на тебя. Кто-то из молодых невольно прошептал: «Ой, мама…» Ему ответил старший:

– Мама не поможет, бери-ка лучше топорик в руку, он верней будет.

Даниил показал на самый раскрашенный плащ и флаг над ним:

– Бруно. Его брать живым!

И так уверенно было сказано, что выходило, будто все сюда на охоту за этим самым Бруно прибыли, оставалось только не упустить. И сразу не такими страшными стали рыцари в железе и их закованные кони. У многих мелькнула мысль: одолеем…

Бой был тяжелый, но одолели.

Данииловы полки подтянулись, встали плотней, подождали, пока встанут и пешцы. Рыцари тоже не торопились, они нависали над поляной своей массой, высились на крупных конях, огромные рогатые шлемы добавляли роста, а широкие плащи с огромными красными крестами, укрывавшие мощные латы, делали их много шире. Но волынцы не испугались и выстояли.

На поляне, пусть и широкой, тяжелая конница Бруно потеряла большую часть своего преимущества, им не разогнаться тараном и не развернуться, а малейшая кочка или ямка могла привести к тому, что тяжелогруженая лошадь спотыкалась и всадник терял равновесие. Когда это сообразили русские, они принялись бить коней по ногам, а потом добивать упавших рыцарей уже на земле.

Грохот сшибающегося железа, звон мечей, крики боли и злости, конское ржание, чьи-то команды и ругань… все перемешалось. Рыцарям не удалось использовать свое преимущество – мощь закованных в железо людей и коней, их окружила и закрутила почти на месте людская масса пеших и конных полков Даниила. И пусть было этих воинов немногим больше грозных рыцарей, они смогли справиться.

Падать нельзя, поляна слишком мала для широкого боя, потому число погибших быстро увеличивалось. Выбитые из седла, раненые быстро прощались с жизнью под копытами бешено гарцующих коней. Крики, ругань, лязг сталкивающегося железа, ржание раненных лошадей, всхрапы… Поляна всхолмилась трупами погибших лошадей, о которые спотыкались еще живые, падая или вставая на дыбы, всадники летели наземь, чтобы так и остаться лежать, закончив жизнь под трупом собственной лошади, или дожидаться судьбы после окончания битвы.

К Бруно с его стягом все же сумели пробиться несколько русских, теперь главным было быстро подрубить древко стяга. И снова помогли длинные рукояти топоров и крепкие руки, привыкшие не только к мечу, но и к обычному плотницкому орудию. Увидев, что знамя ордена упало, рыцари бросились обратно к городским стенам, и тут Даниил порадовался своей предусмотрительности. Под стенами их поджидали воины Дмитра, успевшие обойти город и до поры засесть в засаде.

Теперь тяжеловооруженные рыцари представляли собой плачевное зрелище. В город не попасть, потому что перед его воротами встал полк Дмитра, а со стен поддержали горожане, успевшие перебить небольшое число оставленных внутри крепостных стен тамплиеров и теперь с успехом метавшие стрелы в пытавшихся вернуться их товарищей. Удирать прочь через лес на лошади в тяжелых доспехах невозможно, да и куда? Любая кочка, любой ручеек, которыми изобиловали окрестности, могли оказаться последними на пути, ни перескочить, ни объехать. Рыцарская конница хороша на открытых пространствах, когда возможна атака в лоб с подавлением. Но как только они сталкивались с вот такими условиями, когда вокруг тесно и топко, все преимущество тяжелого вооружения пропадало.

Мало кому удалось уйти, оставшиеся в живых позже присоединились к Тевтонскому ордену, потому что от тамплиеров Бруно уже почти никого не осталось. Этот орден еще скажет свое слово во Франции, но среди французских тамплиеров едва ли будут потомки тех, кто воевал у стен Дрогичина.

Когда затихли последние очаги сопротивления, Даниил увидел Дмитра, стоявшего, уперев руки в бока, и по-хозяйски оглядывавшего поле боя. И столько было в этой позе уверенности, словно хозяин подсчитывал прибыль или убыль на собственном дворе. Кто-то прокричал: что делать с пленными рыцарями? Дмитр махнул рукой:

– Тащите в крепость, там разберемся!

– Да тяжелые они, заразы! – крепко выругался какой-то дружинник.

– А вы их разденьте, не в железе же тащить!

Вечером дружинники Даниила хохотали, с удовольствием пересказывая друг дружке, как неуклюже выглядели сброшенные со своих лошадей рыцари, как были беспомощны… Ойкнувший перед самым боем молодой дружинник краснел, когда его хвалили за смекалку. Ему удалось запрыгнуть на коня позади одного из рыцарей и с усилием провернуть его рогатый шлем, полностью лишив того возможности что-то видеть.

Но особенно громкий смех раздавался там, где стояли эти самые пленные. Даниила заинтересовало, чего это так веселятся дружинники. Выйдя на площадь, окруженную множеством народа, он и сам не смог сдержать улыбку. Вытащенные из лат рыцари выглядели жалко, они стояли, прикрывшись сложенными руками и со страхом озираясь вокруг. Дело в том, что дружинники пошалили. Сказано раздеть – раздели. Догола, сняв не только латы, но и все остальное.

Правда, двум рыцарям, обладавшим особо разукрашенными шлемами, их на головы все же вернули, связав при этом руки за спиной, чтоб не смогли снять свою гордость. Так и стояли те голышом, но с огромными ведрами на головах, увенчанными одно рогами, а другое каким-то флажком.

Даниилу стало даже жаль покрытых синей в пупырышках кожей, перетаптывавшихся на холодном весеннем ветру вояк, он махнул рукой:

– Отведите уж в тепло, замерзнут же.

– Пусть! – хохотал какой-то дюжий детина. – Если и отморозят то, чем детей делают, так не беда, меньше дураков на земле будет!

Но пленных все же пожалели: и одежонку дали, и под крышу увели, и даже накормили. Русский народ отходчив, если его разозлить, то бьет сильно, но когда злость пройдет, то даже бывшего врага пожалеть способен.

Конечно, немало пострадало и дружинников Даниила, все же не против детей дрались, а против обученных и вооруженных жестоких воинов. Но сейчас говорить о ранах и ушибах не хотелось совсем, помянули только погибших, похоронили с честью и снова принялись хохотать над разными случаями с железным войском.

Они хороши, только когда воюют в чистом поле и по своим правилам!

Если б знали дружинники, насколько они правы. Правда, через несколько лет нашелся русский князь, который и в чистом поле, вернее на льду, позволив им воевать по собственным правилам, сумел победить непобедимых.

И нестрашным казался любой враг, а жизнь впереди только хорошей и мирной. Если уж таких чужаков прогнали, то кого бояться? Но бояться было кого…

А на востоке росла новая грозовая туча…

Русские князья ничего не поняли из трагедии на Калке, возможно, потому, что ее участники почти все погибли, а оставшимся это было даже на руку. Страшные времена на Руси продолжались. Вместо того чтобы договориться и сообща противостоять внешним врагам, князья по-прежнему воевали друг с дружкой, уничтожая собственный народ и разоряя свои же земли. Предупреждению не вняли…

Все казалось, что побитые половцы теперь неопасны, значит, и ждать беды неоткуда. Не обеспокоились даже тогда, когда во Владимирскую Русь потоком хлынули беженцы из Волжской Булгарии. Великому князю Юрию Всеволодовичу задуматься бы, от кого бегут да почему, но он привычно махнул рукой и расселил беженцев по городам. Это позже сыграло злую шутку, ведь, по степным обычаям, это давало монголам повод истреблять булгар и в русских городах тоже, а значит, брать их штурмом. Но Русь жила по своим законам, нимало не задумываясь над чужими.

Зарево страшных лет уже загоралось на востоке, и беспечность прежде всего Великого князя Владимирского была преступной. Русь не ждала беды и от нее не оборонялась. За эту беспечность и хлебнула лиха сполна…

БАТЫЙ

За стеной юрты ветер нес темные тяжелые тучи, срывал с деревьев последние желтые листья, временами словно горстью швырял водяные брызги, не то снег, не то дождь, не поймешь. Зябко, муторно, просвета не видно который день. Такой погоды не бывает в степи, там дождь так дождь, ветер так ветер. Скорей бы уж наступила настоящая зима!

Батый сидел сложив ноги и, постукивая по колену рукоятью плети, слушал своего наставника Субедей-багатура. Его великий дед Потрясатель вселенной Чингисхан не зря приставил к любимому внуку этого старого и опытного полководца. Субедей одноглаз, стал таким в прошлый набег на земли урусов, правда, ранен был не урусами, а их соседями булгарами, правая рука багатура не разгибается, нога хромает, да и стар уже учитель, но его мысли и опыт не заменит и сотня молодых. И почему мудрость обычно приходит только к старости? Однажды Батый еще мальчишкой попробовал спросить об этом у деда, тот посмеялся:

– Если ты задаешь такой вопрос, то она придет к тебе раньше.

И приставил к нему Субедея. Багатур долго болел после похода, все боялись, что ангел смерти Ульгень заберет его с собой, но не случилось, видно, Свирепый Пес Чингисхана был еще для чего-то нужен на этом свете.

 

И вот теперь он наставлял внука Потрясателя вселенной перед новым походом.

У Субедея и второй глаз едва виден, тяжелое веко опустилось, оставив лишь крошечную щелку, но это не мешало полководцу знать обо всем происходящем и предвидеть будущее. Голос его глух, а речь медлительна. Бату уже привык, что старый багатур говорил медленно и загадками, разгадывая которые хан учился править сам.

– Мудрый властелин отличается от глупого тем, что подчиняет своей власти, не уничтожая. Если вырезать или убить всех людей на завоеванных территориях, останется пустая земля. Она не даст тебе ничего, кроме забот. Даровав жизнь, ты получишь куда больше…

Слова падали на благодатную почву, все же Бату был сыном старшего из чингизидов, Джучи. Старший сын Чингиса Джучи вообще не любил войну, чем очень раздражал отца. Потрясатель вселенной иногда даже горевал – тот, кто должен бы держать эту вселенную следом за самим Чингисханом, оказывался слишком миролюбив и мягок. Разве можно мягкую лапку сжать в твердый кулак? Он сам себе отвечал, что можно, если в этой лапке спрятаны острые когти барса. Но когтей у Джучи не было, старший сын не желал править, вернее, желал, но каким-нибудь маленьким улусом и подальше от грозного отца.

Сначала Чингисхан так и поступил, отправил слюнтяя Джучи далеко на запад, вовсе не предполагая, что там можно еще что-то завоевать. Но после похода Субедея и Джебе, когда стало ясно, что на западе богатейшие земли (даже если не до конца верить рассказам о крытых золотом домах Бога), где много умельцев, способных создавать ценности для монголов, где красивые женщины и сильные мужчины, Потрясатель бросил взор и на запад. Но бесценный Джебе погиб в столкновении с какими-то булгарами, а Субедей-багатур остался калекой!

Через год Чингисхан решил поделить земли между сыновьями, рожденными старшей женой Борте-хатун. Все четверо получили свои улусы, самым большим из которых оказался улус Джучи: «до пределов, куда доходили копыта монгольских коней». Но копыта туменов Субедея и Джебе побывали на берегу Днепра, потому, сами того не ведая, половцы оказались в пределах улуса старшего сына Чингисхана. К тому же коней можно направить и дальше, а значит, и улус расширить. Другому бы радоваться и броситься завоевывать себе еще и еще земли, а Джучи принялся… восстанавливать города северного Хорезма, Ургенча… Разве с таким подходом можно дальше «потрясать вселенную»?!

Кто нажаловался отцу на «непутевого» сына, неизвестно, но тот рассердился и приказал Джучи:

«Иди в земли, где побывали Субедей-багатур и Джебе-нойон, займи там все зимовья и летовья! Виновных булгар и половцев истреби!»

Булгары и половцы пережили тот год, потому что у Джучи не хватало воинов, чтобы попросту держать в повиновении земли огромного улуса от Иртыша до Волги, не говоря уж о Днепре. Что произошло в ставке старшего сына Чингисхана, не знает никто…

Джучи ничего не ответил отцу, вместо этого Потрясателю вселенной принесли весть о смерти старшего сына. Не считая Джучи настоящим наследником, Чингисхан все же очень горевал. Сыновья не должны умирать раньше своих отцов, разве что погибать во славе во время боя. Джучи умер, но у него был свой сын Бату. Одного боялся Чингисхан: считая, что мягкости Джучи добавляла его жена-христианка, дед не желал, чтобы и Бату воспитали так же. Он не был против христиан, монголы вообще относились к любой вере спокойно, стараясь уважать чужих богов, не забывая своих собственных. Но только пока это не мешало главному – расширению империи.

Бату был удивительно похож на деда, у него такие же синие глаза, но главное, при всей мягкости он не был слабым. Но этот внук оказался в Каракоруме почти чужим, сыном сына-изгоя. И дед, как никто, понимал, что его ждет, Чингисхан знал, что монголы не позволят Бату встать над собой, даже завещай он сам этому мальчику власть. И тогда Чингис выбрал другое: Бату будет властвовать над теми землями, которые для себя завоюет! Пусть эти земли на западе, Субедей и другие твердили, что там тоже много отличных пастбищ, а для самого мальчика жизнь в тех степях уже привычна. Воспротивиться такому правлению не мог никто, земли всегда доставались тому, кто их завоевал.

Чингисхан надеялся, что Бату будет достаточно мягким, чтобы не стать бессмысленно жестоким, но достаточно твердым, чтобы править, ничего не выпуская из рук. Получилось, Бату-хан правил в Дешт-и-Кыпчаке твердой рукой. Он сумел расширить границы своего и без того огромного улуса, назвав его Золотой Ордой.

А Субедей до конца своих дней стал для молодого хана учителем.

Великий Потрясатель вселенной ненадолго пережил своего старшего сына, никто из множества лекарей, знахарей, самых разных колдунов не смог продлить жизнь Чингисхана навечно, таковым осталось только его имя. Прошло положенное время, и новым ханом был избран Угедей. Субедей, придя в себя после болезни, решил, что пора действовать. Он набрал новое войско, «обкатал» его на востоке и предложил новый поход на запад, туда, где однажды уже бывал.

Войска стягивались в междуречье Жайыка (Урала) и Итиля (Волги). По Волжской Булгарии поползли слухи один другого страшней: у хана Бату неисчислимое войско, командует которым Субедей-багатур, тот самый «Барс с Разрубленной Лапой». Было ясно, что своей обиды Субедей не простил и явился, чтобы жестоко наказать…

Войска монголов разделились, тумены Мунке отправились бить отряды хана Котяна, который больше уже не звал на помощь русские дружины, а Субедей повел своих воинов на Волжскую Булгарию. Булгары сопротивлялись долго, почти год они выдерживали натиск монгольских отрядов, численность которых все росла, пока не пала столица – город Булгар. Многочисленные беженцы устремились из Булгарии прочь, селяне в основном направились в половецкие степи, а горожане во Владимирскую Русь, прося помощи у Великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича. Князь расселил их по городам, но при этом совсем не задумался о собственной защите. Все тот же русский «авось», впереди зима, а кочевники, как известно, нападают по весне, до весны далеко, успеется…

Теперь у Субедея было достаточно сил, а у его нойонов опыта, чтобы броситься вперед на русские города. Кочевники напали поздней осенью, когда русские болота и речки уже подмерзли. Наступил страшный для Руси 1237 год…

– Бату-хан, перед тобой лежит огромная, богатая земля, которую ты можешь победить. – Субедей знал, о чем говорил, он не зря несколько лет топтался в междуречье Жайыка (Урала) и Итиля (Волги), не только войска собирал хитрый Барс, но и сведения. К нему приходили и купцы, и бродники, все еще живущие вне любых границ, и те же булгары… Они рассказывали и рассказывали. О городах, о богатствах, о русских князьях и их разладе, о том, кто кому кем приходится и чем славен. Все запоминал старый Субедей, все мотал на свой седой ус, зная, что пригодится. Земли нужно не только завоевывать, ими еще и править придется, если не хочешь тут же потерять.

– Завоюю, – усмехнулся Бату. – С таким багатуром как не завоевать?

– Хан, завоевать мало, что потом делать? – Субедей усмехнулся в непонимающие глаза Бату (глаза-то, точно как у деда, синие-синие! Такие у урусов). Бату понимал, что не ради ответа спросил опытный полководец, а потому молчал. – Я могу назвать на Руси всех коназей, на которых ты можешь рассчитывать.

– Они готовы предать? – поморщился Бату.

– Нет, они будут драться, как барсы.

Теперь Бату уже ничего не понимал.

– Как я могу на них положиться?

– Бату, – единственный глаз Субедея впился в лицо хана, – слушай меня внимательно, я буду говорить не только как твой верный пес, но и как человек, много проживший и много что видевший. Я бывал рядом вместе с твоим дедом, потому он поручил тебя мне, и я хочу, чтобы твой улус превратился в сильнейший, а имя Бату-хана гремело не меньше имени Потрясателя вселенной. Внук должен быть достоин славы деда.

Бату прошептал слова, возвеличивающие память Потрясателя вселенной, делал он это искренне, Бату действительно любил Чингиса, и не только потому, что это его дед.

Дождавшись, когда губы хана перестанут двигаться, Субедей продолжил:

– В этой земле у урусов есть разные коназы, как и везде. Есть умные и глупые, смелые и трусливые, есть те, кто будут биться до конца и без толку сложат свои головы в бою, но есть и те, кто, поняв, что ты сильнее, будут верно служить…

Бату не смог сдержать своего презрения:

– Мне не нужны те, кто приползет на коленях.

– Таких я тоже не люблю, они недостойны внимания. Тебе нужны те, кто умом поймет силу и сумеет себя сдержать, чтобы не навредить своим землям.

– Все равно не люблю.

Субедей помолчал, чуть пожевал губами, потом продолжил:

– Когда мы сражались с урусами, в первых рядах был молодой уруский нойон. Он бился как лев, но когда стало ясно, что им не удержаться, этот нойон поспешил прочь с места боя вместе с самыми разумными… Он не труслив, но умеет не губить свою жизнь зря. Тебе нужны такие. Полководец должен быть не только храбр и умен, но и расчетлив, если он не сумеет правильно оценить положение, в которое попал, он погибнет. Красиво, храбро, но зря. Тебе нужны такие, которые храбро бьются, хорошо думают, прежде чем вступить в бой, но умеют отступить, если видят слишком большую угрозу. Зря жертвовать своей жизнью, только чтобы остаться в памяти людей, бессмысленно, часто нужно уметь хитрить, тогда победа может показаться не такой красивой, но будет надежной. Подумай над этим. Когда поймешь, я скажу, что надо делать в земле урусов.

Действительно, прошло несколько дней, прежде чем Бату-хан попросил продолжения беседы. Он хорошо подумал над словами своего наставника и понял, что мерки, с которыми багатур подходит к монголам, не применимы к побежденным народам, об этом твердил и Потрясатель вселенной. Значит, Субедей прав, от побежденных надо ждать выгоду, причем многолетнюю. Как этого добиться?

Субедей, выслушав своего подопечного, довольно кивнул:

– Ты правильно понял мои слова, я могу говорить с тобой дальше. Пока мы столкнулись с булгарами, они крепки, но не столь многочисленны. Теперь предстоит завоевать урусов. Я видел этих воинов в бою, могу сказать, что они сильны, очень сильны.

Субедей замолчал, словно позволяя хану возразить. Тот так и сделал.

– Но ты побил этих сильных!

– Побил, потому что они не были едины и не имели никого во главе. А еще они дрались на чужой земле и за половцев. Теперь они будут биться за свои города и за свои земли, это будут другие урусы, поверь мне. И каждый город придется брать с боем, эти не сдадутся.

– Возьмем и разрушим.

Субедей снова молча пожевал несуществующую травинку, чуть крякнул:

– Разрушить и убить легко, кто дань платить станет?

– Ты советуешь не трогать этих урусов? – Бату не понимал своего наставника.

– Нет, обязательно захватить и разрушить, огнем выжечь. Только не всех. Булгары бежали от нас к урусам? Мы вправе потребовать их выдачи и десятой доли во всем у приютивших их городов. Если не дадут, а они не дадут, уничтожим так, чтобы другие содрогнулись. Но булгары не во всех городах, остальные не тронем, только пусть придут с дарами и повинной.

– А если не придут?

– Я не зря рассказал о молодом урусском коназе. Не думаю, чтобы он один был столь разумен. Немало найдется. Кроме того, у тебя есть хороший помощник на Руси.

– Кто?

– Не кто, а что – их разлад. Единой сильной руки у урусов нет, коназы меж собой спорят и воюют. Вот пока не договорились, они скорее к тебе за помощью обратятся, чем друг дружке помогут. Поддержи одного против другого, и ты победишь их с их же помощью.

Бату-хан смотрел на Субедея с восхищением, сколь же разумен и хитер багатур! Он не только один из лучших полководцев, он еще и один из самых хитрых и разумных людей! Как повезло Бату, что дед именно к нему приставил Субедей-багатура!

Субедей тоже был доволен, он видел, что хан понял все, что нужно понять, что разумные слова не уйдут, как вода в песок, не растают, словно снег по весне, и не убегут из памяти, как весенний ручей. Он заложил хорошую основу в этого хана, и тот сможет хитро править и сам, когда наступит день и Ульгень все же заберет старого Субедея с собой туда, где его давно дожидается Потрясатель вселенной. Субедей надеялся, что попадет туда же, ведь он всегда храбро бился, не нарушал законов Степи и выполнял поручение Чингисхана, как только мог. А если пока не время уходить в верхний мир, значит, не все еще сделал для внука Потрясателя. Он должен помочь Бату-хану утвердить свою власть над огромными просторами Руси и двинуться как можно дальше на заход солнца. И только когда это произойдет или сам Субедей поймет, что Бату уже понял все, что нужно, тогда и будет окончен земной путь Свирепого Пса Чингисхана.

Тумены монголов выступили тремя лавинами, одна из них на первые из урусских городов Пронск и Рязань.

 

Зимняя стужа загнала под крышу всех, кто такую имел. В городах шустрые воробьи жались к теплу, появлялись только в середине дня, чтобы схватить перепавшую крошку и юркнуть обратно под стреху. Зима еще только началась, а метели переметали за ночь все так, что и езженой дороги поутру не найти, не то что следов… Волки выли на луну голодными голосами…

Но монголы не волновались, их вели опытные проводники, знавшие каждую даже занесенную снегом ложбинку, каждый куст, каждое дерево в лесу. Субедей не зря сидел у булгар целый год, он не спешил не потому, что не мог осилить Булгарию, а потому, что готовился. Хитрый и опытный полководец, прекрасно понимающий, что легче всего бить тех, кто сам помогает бить соседа или брата, Субедей договаривался с русскими князьями, выбирая, кому из них прийти на помощь против другого. Нашел, поэтому впереди войска шли местные охотники, точно выводившие монгольские тумены к нужному месту.

Ночная вьюга противно завывала в трубах, клонила к земле дым, засыпала снегом тропинки, норовила забраться в любую щель, проникнуть под одежду, выстудить все. Куда легче, когда просто мороз без ветра, даже сильный не так студен. Городские стражи мерзли на ветру, прятались в тулупах, окликались редко и нехотя. Да и кого бояться? Степняки ходят летом, волки в город не идут, ворота закрыты, если какой путник объявится, так пусть ждет до утра, добрые люди не ездят по ночам. А если вдруг гонец срочный, так пошумит. Потому и вслушивались в завывания вьюги вполуха, скорее по привычке, чем от служебного старания.

И вдруг ухо одного из стражей уловило какой-то шум снаружи. Прислушался и даже перекрестился. Несомненно, за городскими стенами с той стороны было множество людей и лошадей! Страж перекрестился еще раз, выглянул сначала из своего тулупа, потом и из-за невысокого зубца стены и обомлел. Чтобы легче вовремя заметить подход степняков, лес вокруг города давно сведен, и посадские избы, хоть их и немного, видны как на ладони. Именно среди них вдруг замелькали всадники с горящими факелами в руках.

Страж метнулся к старшему, заголосил:

– Беда! Степняки!

Над Пронском зазвучал набат. Люди выскакивали из домов в исподнем, пугаясь пожара, крутили головами, пытаясь понять, где горит. А за стеной уже пылал посад, клубы дыма и отблески пламени охватывали небо вокруг городских стен.

Выбежавшие первыми поспешили, одеваясь на ходу, к воротам, помочь погасить пламя посадским, чтобы не перекинулось на город. Их с трудом удалось удержать, оставив ворота закрытыми. Кого-то из дружинников даже прибили в запале. Не сразу городские поняли, а вернее, поверили, что посад подожгли степняки, все кричали, что померещилось, что не может быть. Но когда через городскую стену полетели стрелы с огнем, народ встряхнулся, ночное забытье слетело со всех разом. Конечно, дивились, никогда степняки не нападали зимой, чем коней-то кормить? Что их заставило нарушить свои привычки?

Посад погиб, оставалось только пересидеть нападение за крепкими стенами, дожидаясь, пока декабрьские метели и стужа сделают свое дело. К князю в Рязань спешно отправлен гонец с жалобой на набег. Оплакали погибших в посаде, разобрали оружие из закромов и принялись сторожить стену уже всерьез.

– Слышь, Тетерь, а это не половцы… – кивнул за стену тот самый стражник, что первым услышал татей. – Откель эти взялись-то?

– Мыслю, это те самые татары, от которых беженцы от булгар через нас шли.

– Тогда худо, Рагдай сказывал, тех много и жестокие очень.

– Ништо… постоят, померзнут, а там и князь с подмогой подойдет…

– Мыслишь, подойдет?

Если честно, то Тетерь чуть сомневался, он и не помнил, чтобы один князь другому помогал, разве что прогонять, но не чужих, а своих. Но другого выхода не оставалось, сидевших за воротами было много, и уходить они не собирались. Если князь подмогу не пришлет, то самим такую ораву не отогнать…

Конечно, в Пронске не стали ни открывать ворота, ни подносить подарки, горожане принялись даже легкомысленно дразнить осаждавших со стен, видно, надеясь, что холод заставить их снять осаду и убраться восвояси. Но не тут-то было! Веселье горожан быстро сошло на нет, когда стало понятно, что это не половецкий набег, а наступающих так много, что никакими силами их под стенами города не удержать…

Субедей не стал останавливаться под Пронском, оставил отряд для осады, приказав никого не жалеть, и двинулся дальше на Рязань. Бату-хану объяснил:

– Продвижение должно быть очень быстрым, а расправа над сопротивляющимися очень жестокой.

– Почему?

– Первое потому, что не должны успеть подготовиться и договориться меж собой. А второе, чтобы остальные содрогнулись. Страх должен бежать впереди наших туменов. Для этого приказано позволять некоторым урусам убегать, чтобы разносили слухи по остальным городам.

И снова Бату дивился хитрости своего наставника.

На Рязань их вывели точно и быстро.

Русские полки встретили монголов на подходе. Рязанский князь Юрий призвал всех, кого смог, но, когда увидел монгольские шатры, понял, что своими силами не справится, больно много набежников. Их не испугала зима впереди, бескормица и стужа. Почему так уверены? К князю Юрию Рязанскому подошел давний советчик и наставник его сына Федора:

– Их кто-то из наших ведет, княже.

Юрий вздрогнул, сам понимал, что это так, но все же переспросил:

– С чего взял-то?

– Суди сам, ты вокруг Рязани каждый куст знаешь, потому как охотился часто и ездил тоже. А под Новгородом или Киевом? И двадцати верст без подсказки не проедешь. А тут с целым войском да так уверенно, не боясь ни стужи, ни болот.

Князь задумался, конечно, прав Ополоница. Выбора не оставалось – либо головы сложить в бою, либо откупиться. Степняки все дары любят…

Но раздумывать некогда, еще чуть, и Батый со своими воинами будет у городских стен. И к Бату-хану отправился большой обоз с подарками, который повел сын князя Федор.

Отец смотрел на Федора и чувствовал, что это в последний раз, но кого он мог отправить, кому доверить, если и среди его ближних единства нет? Об одном просил: осторожней быть.

– Задержи, сколько сможешь. К Великому князю поклон тоже отправлен, помощь пришлет, должен прислать…

Говорил Юрий Рязанский и сам в это не верил. Но надежда у человека умирает последней, потому и хватался за последнюю надежду отвести от своего города страшную беду.

Федора приняли у хана хорошо, поили-кормили и дары взяли. А дары действительно богатые, тут и несчетное число сороков рухляди (пушнины), и кони не такие, как у монголов, тонконогие красавцы, выращенные в половецких степях и не натруженные в снегах, золота и серебра много… Вести себя русские послы старались вежливо, набежниками монголов не называли, просили принять дары и отступиться с честью. Казалось, все шло благоприятно, но…

Сам Бату, может, и готов был бы отступиться от Рязани, пройти мимо, но Субедей даже единственный глаз раскрыл, услышав такие слова:

– Отступиться?! Хан, ты поход только начал, если сразу мимо пойдешь, то далеко не уйдешь. Сегодня мы Рязань оставим, а завтра от них же в спину удар получим. Не за дарами ты пришел, а за покорностью!

– Но они покорны, если дары прислали.

– Нет, они откупаются, золотом и дарами откупаются. Это не покорность, а покупка. Потребуй десятую долю всего, что имеют. Вот если дадут, значит, покорились. А если нет…

И все равно Бату усомнился:

– Дадут, если столько золота и мехов прислали, значит, еще дадут.

– Золото дадут, а ты от всего десятую часть потребуй, и от людей тоже. Но главное – от их женщин и детей! Человек может дорого заплатить и остаться врагом, а вот если своих женщин и детей отдаст, значит, покорился. У молодого князя жена-красавица, возьми к себе в шатер.

– У меня своих много.

– Не бери в жены, просто возьми в шатер, если не враг тебе, отдаст… Вот тогда и увидишь, только ли откупиться решили или под твою руку навсегда встали.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25 
Рейтинг@Mail.ru