Даниил Галицкий. Первый русский король

Наталья Павлищева
Даниил Галицкий. Первый русский король

– Помощь приведу из Олешья или Чернигова!

На слова Мстислава дружинник только махнул рукой. Чего уж тут, какая помощь? До Олешья сколько верст!

Мстислав торопил и торопил зятя, видно, прекрасно понимая, что татары не отстанут:

– Данила, пока на коне держишься, скачи! Нам до Днепра добраться нужно, там не тронут.

Запасных коней взяли в одном из сел, но своих не бросили, так и шли одвуконь. Услышавшие о беде жители деревень и сел на их пути торопились выйти навстречу вражинам с крестами и дарами, но не зря спешил князь Мстислав, подгоняя зятя, татары не оставляли живых у себя за спиной: опасно. Правило Степи: побежденные не могут быть друзьями победителей, смерть первых нужна для безопасности вторых.

А у Калки татары уже третий день забрасывали стрелами укрепления Мстислава Киевского. Нойоны Цыгыркан и Тешукан были вне себя, большая часть войска ушла догонять бежавших, а они вынуждены топтаться подле этих противных урусов! Но и взять поставленное ограждение с лету не удавалось. Наконец был придуман хитрый ход.

Тешукан приказал позвать старшего из воевавших в его тысяче бродников, Плоскиню. Тот явился не слишком довольный, избивать русов, пусть и тех, с кем он не знался, как-то не слишком хотелось. Татарин хитро прищурил глаза:

– Тебя кто заставляет убивать? Вымани их, заставь выйти, чтобы мои люди тоже могли вперед отправиться.

– Как же я их выманю?

– Глупый урус! – прошипел Тешукан. – Скажи, что я их крови не пролью, пусть выкупит себя и своих воинов. Иди!

Плоскиня прекрасно понимал, что лжет поганый, что в его словах кроется какой-то обман, слишком довольно блеснули узкие глаза. Но что он мог поделать? Пришлось действительно отправиться к Мстиславу Киевскому. Перед тем заставил татарина еще раз повторить свое обещание – не проливать русской крови, если выйдут из-за ограды добром.

– Не пролью!

Плоскиню внутрь ограды не пустили, долго разговаривали через нее, князь и его дружинники боялись, что за разговорами вместе с бродником внутрь проникнут и татары. Плоскиня убеждал, что Тешукан обещал не проливать крови, если князь выкупит себя и дружину. Долго не верили. Предыдущие три дня они невольно слышали крики раненых, которых на поле добивали татары, а потом дышали смрадом горевших в погребальных кострах убитых врагов. Неужто простят их самих? Но Мстислав понимал и другое: татары снаружи, у них вода, у них еда, а у русских в их ограде ничего. Татары могут сидеть у ограды хоть до холодов, а они сами? Еще чуть, и на солнце сходить с ума без воды начнут лошади, а потом и люди.

Помощь вряд ли придет, видели же, как избивали волынские и галицкие полки, как бежали половцы, легли под стрелами татар куряне, лужская дружина… Оставался где-то далеко не успевший к общему отправлению Василько Ростовский, но как можно надеяться на пятнадцатилетнего мальчишку, если умудренные боями мужи так глупо попались?

Теперь Мстислав Романович Киевский прекрасно видел, что вместе с остальными русскими князьями оказался в старательно подготовленной ловушке. Эти татары заранее спланировали, заманили русские полки туда, где все готово для боя, потому и побили так легко. Что было гнаться за едва плетущимися сотнями врагов или ловить их скот? А уж переправляться через речку, не разведав, сколько там врагов, как это сделал Мстислав Удатный, и вовсе глупо. Киевский князь со своего холма видел, что Мстислав с зятем ушел от татар, только далеко ли? Вон их сколько в погоню бросились.

Но Мстислава Романовича теперь интересовала судьба не князя Галицкого, а своя собственная и тех, кто оказался рядом взаперти. А это оба зятя – Андрей и Александр. Пробилась слабая мысль: может, и правда, если откупиться, так отпустят? Для степняков данное слово что ветер, сказал – и дальше понесло, но Плоскиня все же христианин, поди?

– Побожись!

Бродник честно глянул, широко перекрестился:

– Нойон Тешукан слово дал, что не прольет русской крови ни твоей, ни твоих людей, если выкупишь себя и всех.

– Слово твой нойон держит?

Плоскиня пожал плечами:

– Перед своими держит, а дальше не ведаю. Только мыслю, князь, у тебя выхода нет, ни воды, ни еды тебе никто не принесет. Остальные князья либо убиты, либо бежали, только их и видели. Если даже кто и спасется, то, пока подмогу приведет, от вас одни скелеты останутся. Да и кому помогать-то? Владимирский князь только рад будет, а у остальных и сил нет…

Этот змей подколодный был прав, и от понимания его правоты становилось еще тошнее.

– Скажи нойону, я подумаю.

– Думай, князь, только недолго, больно сердиты татары, могут совсем разозлиться, тогда и выходить будет некому.

– А что они сделают, коли не выйдем?

– Стрелами с огнем закидают. У вас небось воды-то немного, чтоб тушить?

Это была настоящая угроза, еще подумав, Мстислав решил, что другого выхода, кроме как обещать большой выкуп, у него нет.

Услышав, что урусы решили выйти, Тешукан усмехнулся:

– А я другого не ждал! Пусть идут, хорошо повеселимся.

Плоскиня почувствовал себя совсем дрянно, возмутился:

– Тешукан, ты слово давал, что крови не прольешь!

– Не пролью, клянусь! Я их по-другому уморю, бескровно!

Его хохот слышали и русские, правда, было поздно, они освободили проход, и теперь оставалось только выйти или лечь под татарскими стрелами.

Нойон слово сдержал отчасти, он не пролил крови князей, приказав зарубить остальных. А Мстислава и его зятьев связали, бросили на землю, сверху навалили доски и уселись пировать за победу! До самой ночи между взрывами хохота и довольными криками татар из-под досок можно было услышать стоны умиравших в мучениях Мстислава Романовича Киевского и князей Андрея и Александра. Остатки русского войска были уничтожены. Битва на Калке завершилась.

В это время бегущие с поля боя князья и их дружинники, которых становилось все меньше, достигли Олешья, где оставались на плаву ладьи и плоты, на которых переправлялись. Первыми на берег выскочили, конечно, Мстислав Удатный и Даниил Романович. Старший князь уже занес ногу в ладью, как вдруг резво прыгнул обратно.

– Что? – испугался Данила. Он тревожно вглядывался в другой берег реки, неужели и там увидел поганых? В этом месте Днепр как нигде узок, и ста саженей не наберется, переплыть недолго. Но правый берег был пуст. Неужели Удатный решил подождать остальных бегущих и все же хоть здесь дать бой догоняющим татарам? Данила почувствовал даже облегчение, то, что бежал, оставляя позади своих дружинников, заставляло сердце болеть сильнее раны.

Но Мстислав Удатный принялся… рубить мечом ладьи и лодки на берегу!

– Зачем?!

– Чтоб за нами следом татары не переправились!

– Да ведь и наших дружинников много бежит!

– Нет, – замотал головой князь, – то мы с тобой, дурни, сюда бежали, к броду, о котором все знают. Остальные небось поумней, в лес ушли, и вся недолга. Татары в леса искать не кинутся. Руби!

Подчиняясь его приказу, еще трое подоспевших дружинников принялись рубить лодки. Но мечи не для того кованы, чтобы днища ладейные прорубать, сначала у одного, потом у другого, а потом и у самого Мстислава от клинков оказались одни обрубки. Тогда он принялся отталкивать лодки от берега. Наконец осталась всего одна, в которую и прыгнули.

Гребли быстро, ведь на том берегу нужно было успеть уйти, чтобы не поняли, куда делись. А там, откуда прибежали, уже слышался шум. Погоня?

Стоило отплыть подальше, как Даниил увидел страшную картину: на берег выскочили еще дружинники, не успевшие сразу за князьями. Они кидались за ладьями, пытаясь удержать хоть одну, но, измученным многодневной бешеной скачкой, оголодавшим, им было не под силу. Уже с другого берега князья увидели и вовсе то, что Даниил до конца дней своих забыть не мог. Теперь на берегу показались татары. Видно, заслышав погоню и понимая, что теперь не спастись, русские встали полукругом, защищая переправу и своих удиравших князей.

Мстислав потянул зятя за руку:

– Пойдем! Помочь не поможешь, а смотреть ни к чему.

Татары не стали преследовать беглецов на правом берегу Днепра, не стоили два князя таких стараний.

Когда стало понятно, что они спасены, Даниил упал ничком в траву и долго лежал без движения и слов. Мстислав Удатный сидел на берегу, обхватив колени руками и немигающим взглядом уставившись на текущую воду.

Давно ли ярились, спешили, красовались друг перед дружкой! Давно ли был на коне и в первом ряду в бою? А вот теперь тоже первый, только в бегстве. Мстислав Удатный повернул коня… в такое никто не поверит, если услышат. Вспоминать оставшихся на берегу без ладей и возможности переправиться дружинников вообще не хотелось.

Солнце клонилось к закату, утки стая за стаей опускались в береговые камыши, слышался легкий плеск, над ухом противно звенел комар. Тучи таких же роились над водой в небольшом затончике, где вода почти не двигалась. Мирная картина, и никаких татар, звона мечей, криков боли. Где-то далеко-далеко осталась Калка с погибшими русскими дружинами, татарское войско, ужас разгрома и позор бегства. Вернее, позор никуда не делся, теперь навечно будет с ними.

Вдруг мелькнула опасливая мысль, что татары могут передумать и все же переправиться на правый берег Днепра. Но сколько ни прислушивался, ничего не услышал. Солнце дробилось на волнах Днепра, кое-где к берегу волной прибило обломки сокрушенных им самим ладей. Но ни врагов, ни своих не было видно…

Снова накатили невеселые мысли. Каково теперь в глаза людям смотреть… И зятю Даниилу тоже, ведь всегда был для него примером. Мстислав вспомнил, что Даниил ранен, пока мчались, не разбирая дороги, только бы подальше от ужаса боя, молодой князь не вспоминал о ране, теперь надо бы посмотреть…

Дружинники, успевшие переправиться вместе с князьями, не бросили их и теперь. Они тоже сидели, угрюмо уставившись в никуда. Такого позора Русь еще не видывала, в поход уходили семнадцать князей со своими дружинами, да сколько еще по пути присоединилось… А возвращались? Князья погибли почти все, что будет с оставшимися киянами за ограждением, тоже неведомо… Хотя, чего уж тут гадать, татары их добром не выпустят, либо пересидят до погибели, либо перебьют. И чья в том вина?

 

Как ни мыслили, ни крутили, все выходило, что княжья. Друг перед дружкой все красовались, гордились, никто никого не слушал, каждый важничал. И в бой-то вступили врозь, где уж тут вражину одолеть? Верно говорят, гуртом и батьку бить веселей, а коли ладу нет, так и с дитем не справишься. Маются теперь вон два князя, а сделанного не вернешь, сколько людей погибло, сколько позора на их головы ляжет. А что дальше с Русью будет? Дружины княжеские побиты, теперь вражине прямой путь на остальные земли. От таких мыслей становилось страшно, тем более видели, что князья и сами не знают, как быть. Ладно бы Даниил Волынский, тот молод совсем, молоко на губах не обсохло, но и Мстислав Удатный, которого до сих пор судьба не обижала, сколько ни воевал, тоже беспомощно мается. И от этой неуверенности было еще тяжелее…

А Даниил все лежал, не произнося ни звука, Мстислав даже забеспокоился, ведь тот потерял много крови, вдруг ему плохо? Но стоило тронуть за плечо, как вскинулся:

– Что?!

– Ничего, лежи. Хотя нет, вставай, добираться до людей пора, не бродить же по лесу до конца жизни…

На правом берегу Днепра их никто не преследовал. Из русских спаслись только те, кто сумел, как Мстислав и Даниил, переправиться или укрыться в лесах. Дружинников на берегу уничтожали безо всякой жалости, в плен было приказано никого не брать. Спаслись и те, кто добрался до Чернигова. Близ города стояла дружина Василька Ростовского, не успевшего вместе с остальными и не рискнувшего отправляться следом. Это спасло Васильку жизнь на четырнадцать лет.

Чернигов укрыл всех, кто сумел до него добраться. Татары не стали ни воевать город, ни вообще больше гоняться за остатками русских дружин. Нельзя размазываться по такой территории, можно и самим попасть в тяжелое положение. Кроме того, в планах Субедея не было осады далеких городов, для этого требовалось совсем другое – осадные орудия, куда больше людей и точная разведка, где и что находится. Одно татары поняли хорошо – Русь земля богатая, а значит, сюда надо возвращаться.

Еще когда только спешили к Днепру, Субедей поинтересовался у сотника Борте, оказавшегося рядом:

– Во время боя с урусами я приказал позволить уйти молодому урусскому коназу. Он сумел?

Немного погодя сотник докладывал:

– Он ушел, вместе еще с одним коназем ушел за большую реку.

Субедей кивнул. Он и сам не знал, почему озабочен судьбой молодого уруса, к чему ему этот коназ, словно чувствовал, что когда-то придется еще раз встретиться.

К Субедею примчался гонец от Потрясателя вселенной. Весть была не самой хорошей – на отправленный караван с помощью и провизией посмели напасть какие-то булгары. Теперь требовалось срочно их наказать. И вообще, пора домой, в родные степи.

Субедей-багатур приказал собрать остатки туменов на берегу большой реки, но при этом зорко следить, не рискнут ли урусы переправиться, чтобы напасть. Урусы не рискнули.

Прихрамывая (все же возраст), Субедей подошел к коню, но вот в седло взлетел птицей. Проехал вдоль стоящих всадников. Из родных степей уводил три тумена, до встречи с урусами у него оставалось два, теперь куда меньше. Хотя в последнем бою потери были небольшими, но они были. Нет, несомненно, пора домой, иначе скоро некому будет возвращаться.

Вскинул голову, заговорил громко, чтобы слышали хотя бы передние (передадут остальным):

– Вы на берегу далекой большой реки. Выпейте из нее воды и запомните этот вкус. Мы возвращаемся домой, но, как только вы начнете вкус этой воды забывать, мы вернемся сюда, и снова будут бои, вы возьмете богатые города и много-много добычи. Вы – воины великого Потрясателя вселенной!

Ответом ему был рев тысяч глоток, татары приветствовали своего любимого предводителя – Свирепого пса Потрясателя вселенной, как называл Субедея сам Чингисхан.

Татарские кони повернули морды на восток. Правда, им предстояла еще очень трудная битва с булгарами, которые не стали, как русские князья, красоваться друг перед дружкой, напротив, объединили свои силы и дали решительный отпор незваным набежникам. В бою с булгарами погибли Джебе и старший брат самого Субедея Джеме. Субедей-багатур тоже пострадал, он лишился одного глаза и едва не потерял правую руку, которая после того перестала полностью разгибаться. Из-за этого Субедей получил прозвище Барс с Разрубленной Лапой.

РАЗЛАД

Между Даниилом и его тестем Мстиславом Удатным словно что-то сломалось: раньше не отходил, чуть не в рот заглядывал, глазами блестел, а теперь, как вернулся с Калки, уехал в свою Волынь и глаз в Галич не казал. Мстислав не напоминал зятю о себе. Оба чувствовали друг перед дружкой и стыд, и злость, словно другой был виновен в позоре.

Худо то, что Даниил не мог смотреть на жену Анну, дочь Мстислава. Понимал, что уж у нее вины никакой, а не мог, и от этого маялся еще сильнее. Анна обиделась. Она была вправе делать это, ведь ждала мужа, радовалась возвращению, ни словом, ни взглядом не укорила за неудачу, ничего не спросила, но почему-то именно это понимание и злило больше всего. Их отношения уже никогда больше не стали прежними, долго жили вместе, родили еще сыновей и дочерей, но всю жизнь Даниил чувствовал вину перед Анной. Винился перед ней за всех женщин Руси, которых осиротили своей поспешностью, за то, что бежал вместе с ее отцом, за то, что был несправедлив… Но все это лишь мысленно, а жить рядом с тем, перед кем чувствуешь свою вину, очень тяжело.

Наконец, не выдержав, Даниил бросился к матери в монастырь.

Княгиня Анна приняла постриг лет пять назад. Это не было неожиданным, но все равно больно ударило. Даниил и Василько привыкли, что мать всегда рядом, в нужную минуту придет на помощь, а теперь как? В обитель часто не наездишься, да и как станешь просить помощи у черницы, которая и от людских дел-то далеко? Верно сказала она тогда:

– Теперь уж вы сами, все сами…

И словно осиротели. А ведь сиротами были давно, отец сколько лет как в сырой земле, но его заменила мать. Умная, властная и хитрая, она словно с воздухом Царьграда впитала в себя умение вывернуться из любой беды, сыновья во всем полагались на ее разум. Теперь придется на свой.

Когда-то, оставляя Даниила совсем несмышленышем и не будучи уверенной, что выживет сама и встретится с ним, Анна успела шепнуть:

– С Мстиславом Удатным о его дочери для тебя говорила. Запомни про то, обещал Анну отдать, когда время придет.

Верно рассчитала мать, Мстислав хоть и беспокоен не в меру, ни единой возможности за кого-то вступиться, даже если не просят, не упустит, все время с кем-то за кого-то воюет, но ведь воюет крепко, его боятся и уважают. Стать зятем Мстислава – значит и самому снискать славу ратную. А там, глядишь, тесть поможет Галич взять и держать, его бояре не в пример остальным боятся.

Анна Исааковна очень жалела, что не смогла удержать своего неосмотрительного мужа и теперь очень желала бы вознести старшего сына Данилу. Она страшно раздражала бояр и, чтобы не давать им повода к осуждению, ушла в монастырь. Но отказываться от советов сыновьям не собиралась, монастырская жизнь не убила в ней цепкости мысли и желания вмешиваться в дела мирские. Даниил достаточно силен, чтобы быть князем Галицким, значит, будет! Пусть после тестя Мстислава Удатного, но будет. Если уж она сумела уберечь сыновей в страшную годину разладов и неурядиц, когда жизнь на волоске висела, то теперь, когда стали взрослыми (в опасные времена дети взрослеют рано), своими разумными советами не оставит. Монашья схима тому не помеха.

И сначала сыновья оправдывали материнские надежды. Старший Даниил действительно женился на Анне Мстиславовне, детки у них пошли… При опытном тесте ратному делу учился, стал и младшего брата Василька за собой подтягивать. Знала мать, к кому своих детей приставить, за сильным Мстиславом Удатным не страшно, к тому же зятю помогал, сколько мог. У Мстислава старший сын в бою погиб, а дочь Анна вон за Даниилом. Есть, правда, еще одна дочь Елена, Марией крещенная, та постарше, но замуж не выдана. И все равно Анна Исааковна надеялась, что Галич Мстислав за собой ее сыну Даниилу оставит, тот духом ближе остальных, и город – отцовская вотчина как-никак.

Все было хорошо до проклятого похода.

Весть о разгроме принес младший из сыновей, Василько, который в поход не ходил. Мать метнулась навстречу, только увидев понурого и мрачного сына:

– Что?!

Ответил только одно:

– Живой…

Сердце сразу отпустило, главное, что жив, а если и есть раны, то молодое, сильное тело сдюжит, затянет. Тяжело присев на край скамьи, осторожно поинтересовалась:

– Как?

Василько помрачнел окончательно.

– Биты, да так, что из князей почти никого не осталось… Даниил с Мстиславом Удатным утекли, да еще вон Мстислав Немой, остальные все там лежать остались.

– О, Господи!

Анна от ужаса и слова больше вымолвить не смогла. Долго сидела молча мать, приложив руку к окаменевшему сердцу. Ее сын утек, пусть вместе с тестем, под его рукой, но все равно, ее сын вернулся тогда, когда другие погибли, но вернулся не с победой, а с поражением! Утек… Теперь любой сможет укорить, плюнуть в его сторону. Отец погиб пусть и по глупости, но с мечом в руке, а сын бежал… Даниил… Это не укладывалось в голове, никогда Данила не был трусом, всегда за оружие хватался первым и в бой рвался тоже. Что же за сила такая встретилась, что ее смелый Даниил струсил?!

Тот же вопрос Анна задала неожиданно приехавшему к ней Мстиславу Удатному. Князь и без ее вопроса почернел весь, глядеть в глаза тем, чьи мужья и сыновья остались там, было тяжело. Дернул головой:

– Сила незнаемая, им и числа несть. Ровно двоятся, троятся. Думали, две тьмы, а показалось, десять. Но страшно не то. Даниил да половцы с Яруном впереди оказались, я со своими полками сзади, и больше никого. Понимаешь, Анна, никого! Супротив этакой силищи.

– А остальные где ж были?

– Остальные… – горько усмехнулся Мстислав, – кияне вон со своим князем за огородкой сидели да со стороны смотрели, как наших бьют. А Мстислав Черниговский только бока после сна почесывал. Половцы побежали, наши полки смяли, а потом и лагерь, а уж всей толпой смяли и черниговцев. А Мстислав Киевский так и не вышел спасать!

– Сказывают, и их убили?

– За дело! Приняли бы бой все вместе, могли одолеть силушку проклятую, а врозь… – князь развел руками. – Чего уж теперь винить. Ты, Анна, сына не виновать, что побежал, он сам себя так виноватит, что смотреть тошно.

– Я и слова не сказала против.

– Он и мне в глаза не смотрит, слова за все время, пока возвращались, не сказал. Даниил бился храбро, сильно, то любой, кто выжил, подтвердит.

– Василько говорил, что Мстислав Немой рассказывал, мол, Даниила едва из боя вытащили, не могли остановить.

– Его вроде даже татары берегли, со стороны заметно стало, что не спешат убивать. Может, в плен взять хотели? Так то честь страшная, вот и поспешил вытащить его прочь.

– А как же удалось?

– Там такая страсть была, Анна, что не одного князя можно было умыкнуть.

– Что ж теперь будет? Разорят землю Русскую?

– Нет, к себе в степи ушли. Дошли до Днепра и вернулись.

– Как мыслишь, еще придут?

Мстислав вздохнул:

– Придут…

Сам Даниил приехал некоторое время спустя. Анна все уж знала, и что людей дичится, и что жены бежит…

Сын упал перед ней на колени, как в детстве зарылся лицом в руки, она почувствовала злые мужские слезы на своих ладонях. Ее сын, ее сильный сын плакал от невозможности что-то изменить в произошедшем, и никто в целом мире не мог помочь. Анна ничего не сказала, только гладила и гладила светлые волосы, как раньше, когда совсем маленьким встречался с ней после долгой разлуки и страшных дней неизвестности. Ему нужно было выплакаться, где, перед кем еще он мог излить эти слезы? Разве перед женой, тоже Анной, но Анна дочь Мстислава, с которым вместе свершили то, в чем каялся. Говорить о вине ей значит винить ее отца, а Данила никого не хотел винить. Только самого себя.

Долго ли так сидели, и сами не знали. Почувствовав, что сын успокоился, мать принялась уговаривать:

– Данила, жизнь не закончилась…

– Не могу я теперь жить-то… Как людям в глаза смотреть?

– А ты в монастырь уйди.

– Как это?

– Постригись или вовсе в скиту живи. – Сказала и ужаснулась, потому что глаза сына вдруг заблестели надеждой. – А твои земли в то время еще кто захватит. – Анна резко поднялась, сын так и остался стоять на коленях, глядя на нее снизу вверх, голос матери загремел: – Ты князь! Под твоей рукой пусть не Галичина, так Волынь! И эти земли потерять хочешь? Иди, иди в обитель, в скит, прячься! За тебя Василько останется, у него сил побольше.

 

Даниил тоже вскочил, теперь глаза блестели гневом, если б перед ним была не мать, ответил бы резко, а так лишь сверкал очами.

– Вот-вот, поярься на меня-то, поярься, если больше ничего не можешь! – Говорила, а у самой сердце кровью обливалось, ведь понимала, что сын за помощью пришел, за утешением. Но понимала и другое – утешать нельзя, Даниила встряхнуть нужно, потому и была резкой, почти злой. Он позже поймет и простит.

Молодой князь ходил по ее каморке из угла в угол широкими шагами – два шага в одну сторону, два в другую, больше не умещалось. Мать поморщилась:

– Сядь, голова кружится. Данила, что случилось, то случилось. Не всегда лишь победы бывают. – Жестом остановила его протест. – Про то, как ты с врагами бился, на Руси уж известно. – Усмехнулась, заметив легкую растерянность сына. – Кто жив остался, рассказали, что от тебя даже татары отступили. И что бежал, в том никто не винит. Все, кто смог, бежали. Забудь об этом. Не сможешь забыть, хоть спрячь в уголок сердца и не трави душу ежедневно, ежеминутно. Из любой беды нужно искать выход, из любого поражения получать уроки, не сможешь этого, жизнь будет состоять из одних поражений. Хорошо подумай, почему проиграл. А еще задумайся, почему Господь тебе жизнь оставил, а другим нет. Жизнь, сын, тоже надо ценить. И если выбирать между гибелью, но без толка, и возможностью выжить, лучше живи. Уметь отступать, когда не можешь победить, тоже искусство.

Не один раз в жизни Даниил Романович вспомнит материнский совет: умей отступить, если не надеешься победить. Ему придется и голову склонять, и отступать тоже, для того чтобы в конце концов остаться в памяти потомков доблестным воином, достойным сыном Руси. И не его бегство с поля боя на Калке запомнили русы, а то, как бился молодой князь, так что даже татары зауважали…

Долго они еще разговаривали, постепенно Даниил перестал зубами скрипеть, взгляд из просто яростного или горестного стал разумным. Мать вернула сына к жизни.

Ей не понравилось только одно: о жене Анне Данила говорил все так же отчужденно…

Мать долго стояла на монастырской стене, глядя вслед коню, уносившему ее любимца, ее надежду, смысл ее жизни – старшего сына Даниила. Анна ни на минуту не обвинила сына в поражении и бегстве, она слишком хорошо знала, что жизнь состоит не из одних лишь побед и что тот, кто не сможет учиться на поражениях, самих побед знать не будет. Даниил мог, он будет сильным и успешным князем. Не зря именно его сделал своим зятем Мстислав Удатный.

Хотя временами именно об этом мать жалела. У Удатного две дочери, у нее два сына. Решив, что сыну родство с таким князем будет на пользу, Анна перед постригом дважды вела беседы с Мстиславом, поручая ему своих сыновей и договариваясь о женитьбе Даниила на одной из дочерей. Ей больше глянулась Анна, потому об этой и твердила. Все получилось, как мать хотела. Даниил женился на Анне Мстиславовне, у них даже сынок родился – Иракли.

Казалось бы, о чем плач ныне? Но человек предполагает, а сердце его не всегда слушает. Сама Анна Мстиславовна легла сердцем к младшему из братьев – Васильку, причем взаимно. У матери сердце упало, как осознала это, она прекрасно понимала, что женщина может стать такой причиной для вражды, какую больше и не сыщешь! И тогда гибель всему, два брата, разъединенные любовью к одной, – что может быть страшней? А если еще и сама Анна любит младшего, будучи женой старшего?!

Страшно боялась вражды братьев бывшая княгиня, а теперь инокиня Анна. Но дружба братьев оказалась сильней! Они не только не поссорились, но и остались лучшими друзьями до конца своих дней, и никогда младший не позавидовал старшему, не укорил мать.

А ведь Василько мог, еще до женитьбы Даниила он покаялся Анне Исааковне в своей сердечной привязанности, ей бы развязать этот узел, но уж все было сговорено, и Анна не решилась, помня строптивый горячий нрав будущего свата – Мстислава Удатного. А ну как вообще передумает? Тогда Даниилу не то что Галича, и Волыни не видеть!

На счастье матери, сердце самого Даниила пока спало, он ни в кого не был влюблен. Но и Анну не полюбил тоже, относился хорошо, как к супруге, но не больше. И с братом не поссорился, правда, была в том заслуга самого Василька, младший из сыновей оказался едва не разумней старшего.

Теперь Анна Исааковна замыслила поскорей женить младшего, причем, если можно, подальше от дома. Невеста нашлась у Великого князя Владимирского, тот согласился отдать за Василька дочь Добраву. Но вот тут уж рассчитывать на наследство тестя нечего, у Великого князя Юрия Всеволодовича своих сыновей достаточно, чтобы еще и зятьев, причем младших, во власть вводить. Отдал Добраву и думать забыл…

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25 
Рейтинг@Mail.ru