Перстень Екатерины Великой

Наталья Александрова
Перстень Екатерины Великой

– Нет, Сергей Аристархович, я не думаю… я не надеюсь… это случайность… новый сотрудник был не в курсе… это не повторится… я вам обещаю…

– Надеюсь! – Волованов прибавил в голос грозовых раскатов. – Вы не забыли, о чем мы с вами говорили на заседании комитета по средствам массовой информации?

– Не… не забыла… – с трудом выговорила Елизавета и вдруг с удивлением увидела, что к ее лицу стремительно приближается столешница черного дерева.

– Что… что такое… – пролепетала она, выронила трубку и упала лицом на стол.

Павловский вскочил, схватил ее за руку, не нашел пульса, забегал по кабинету. Ведущая невозмутимо сидела на своем стуле. На ее лице читалось выражение высокомерного, аристократического безразличия. Потом Павловский вылетел из кабинета, подбежал к секретарше, размахивая руками. Алла испуганно отшатнулась, вскочила:

– Что с вами, Игорь Олегович? Что случилось?

Павловский наконец обрел дар речи.

– Слу… случилось! – выкрикнул он, с трудом выталкивая слова. – Но не со мной! Елизавета Петровна… она… – он снова замолк и потащил Аллу в кабинет.

Увидев лежащую лицом на столе Елизавету, секретарша не потеряла головы. Она нашла пульс, вызвала «Скорую помощь», выпроводила Оксану и Павловского, которому предварительно дала валерьянки, дозвонилась до Петра Федоровича.

«Скорая» приехала довольно быстро. Молодой врач послушал сердце, поднял веки, посветил в них фонариком.

В это время в кабинет вошел Петр.

– Что здесь происходит? Что с ней? Что с матерью? – спросил он у Аллы.

Ответил за нее врач:

– Инсульт. Немедленно везем в больницу.

– Но… но она…

Он хотел спросить, выживет ли мать, и не мог произнести эти простые слова. Но врач его и без слов понял – видно, часто ему приходилось отвечать на такие безмолвные вопросы.

– Не знаю, – он пожал плечами, – честное слово, не знаю. Человеческий мозг – невероятно сложное устройство, ничего нельзя сказать с уверенностью.

Когда Елизавету на носилках выносили из кабинета, она вдруг приподнялась и открыла глаза. Лицо ее было перекошено, подбородок дрожал, по нему сползала тонкая ниточка слюны. Увидев сына, она странно, хрипло всхлипнула и попыталась что-то сказать. Однако вышло у нее только какое-то нечленораздельное мычание, что-то вроде «н-не-не-не…».

Едва английский посол покинул покои Екатерины, в дверях снова появилась фрейлина Нелидова. На сей раз вид у нее был еще более таинственный, на щеках играл румянец, глаза блестели.

– Господин Орлов! Просить?

– Обожди! – Фике вскочила, хотела позвать камеристку, но передумала, сама взяла ручное зеркало в серебряной оправе, оглядела себя, осталась недовольна: после причиненного мужем расстройства лицо было еще бледно. Похлопала себя по щекам, поправила парик, одернула платье и только тогда позволила:

– Зови!

Тут же вошел Орлов, блестящий гвардейский офицер – высокий, широкоплечий, с живыми яркими глазами. Быстро подошел, поцеловал руку. Взгляд его при этом задержался на новом перстне. Отпустив руку, поднял глаза на принцессу:

– Благополучны ли вы, Ваше Высочество? Ваши ясные глазоньки красны – не плакали ли вы?

– Этот жестокий человек, мой муж, довел меня до слез, – призналась Фике. – Впрочем, не будем о нем. Скажи лучше, мой друг, благополучен ли ты сам? Мне передавали, что ты сильно проигрался…

– Ох, правда ваша! – Орлов развел руками. – Знаете, как говорят – не везет в карты, значит, повезет в любви! Так что намедни я и правда много проиграл, не знаю, что и делать!

– Не беспокойся, мой друг! – Фике улыбнулась. – В этом горе я тебе помогу. Сколько, говоришь, ты проиграл?

– Много… восемь тысяч.

– Не беда, – Фике открыла бюро. – И вот еще, мой друг. Передай от меня денег тем бравым офицерам, о которых ты давеча говорил, да скажи – мол, Екатерина Алексеевна велела за нее молиться.

– Непременно исполню, Ваше Высочество! – Орлов снова потянулся к ее руке.

– Обожди, – Фике покосилась на дверь, понизила голос. – Тут больно много шпионов. Так и норовят подслушать, подглядеть да передать государыне. Ты лучше, мой друг, приходи нынче ночью, после полуночи. Авдотья тебя проведет…

Ночью в покои Екатерины Алексеевны вбежала Авдотья Нелидова, простоволосая, в накидке, наброшенной поверх ночной сорочки, со свечой в руке. Остановившись посреди спальни, приоткрыла рот, но не решалась заговорить. Фике приподнялась на кровати, прикрыла одеялом лежащего рядом мужчину, раздраженно прошипела:

– Что пришла? Что смотришь? Коли вошла, так говори, чего надо, не стой столбом!

– Ваше Высочество, неладно во дворце! – отвечала Нелидова свистящим испуганным шепотом. – Шум, люди ходят, огни горят… как бы чего не вышло!

– Вот как? – Фике повернулась к Орлову. – Правда, дружок, лучше тебе уйти от греха. Ежели что случилось, так тебе нужно быть при своем полку.

Григорий Орлов выбрался из кровати, натянул исподние, собрал ворох одежды. Прежде чем покинуть спальню, склонился поцеловать, но Фике отмахнулась:

– Иди, дружок, иди, после увидимся!

Он кивнул и вслед за Нелидовой прошел в примыкающую к спальне гардеробную. Там он оделся, и Авдотья потайным ходом вывела его из дворца.

Теперь Фике и сама слышала шум, доносящийся из покоев государыни.

Вскоре поблизости раздались шаги многих людей, дверь покоя отворилась, на пороге стоял придворный из свиты наследника – тот, которого она давеча встретила в покоях мужа.

– Что такое? – воскликнула Фике, сев в постели и делая заспанное лицо. – Как ты смеешь входить ко мне в такой час?

– Ваше Высочество… государь просит вас сей же час непременно пожаловать!

– Что ты несешь? – насупилась Фике. – Какой государь? Говори толком – что стряслось?

– Государыня Елизавета Петровна почила в бозе. Государь Петр Федорович просит вас сей же час пожаловать.

– Вот оно что! – Фике нахмурилась. – Так выйди прочь и вели прислать ко мне камеристок – одеваться!

Перед покоями Петра Федоровича толпились придворные – кто еще не ложился, кто был разбужен и явился небрежно одетый, в разобранном парике. Все шептались или вполголоса переговаривались, нет-нет и оборачиваясь к покоям нового государя. При появлении Фике общий гомон усилился, на нее глядели с любопытством, некоторые низко кланялись, некоторые демонстративно отворачивались. Вдруг двери отворились, в залу вышел незнакомый гвардейский офицер, нашел взглядом Екатерину Алексеевну и проговорил без должного почтения:

– Ваше Высочество, государь просит вас пожаловать.

Фике подчинилась, подумав про себя: коли я – высочество, так он – пока что не государь; а коли он государь, так и меня следует величать соответственно.

Петр Федорович стоял посреди комнаты, одетый в парадный мундир, и поправлял манжету. Чуть в стороне находились несколько приближенных, среди которых Фике узнала графа Апраксина. Совсем рядом с Петром стояла фрейлина Елизавета Воронцова, нескладная и плотная, в бирюзовом платье, шитом серебром, чересчур нарядном для такого позднего часа. На широком лице ее была растерянность, сменяющаяся то тщетно скрываемой радостью, то смущением. При виде Фике она побледнела и отступила в сторону.

– Не пугайся, душа моя, – остановил ее Петр, – не принимай в расчет мою запасную мадам; тебе до нее нет никакого дела.

После этих слов он повернулся к жене и проговорил сухо, таким тоном, каким обыкновенно отчитывают прислугу:

– Долго же вы шли к своему мужу, сударыня. Должно быть, крепко спали.

Екатерина промолчала, и он продолжил:

– Должно быть, вы уж слышали. Государыня императрица нынче ночью скончалась. С этого дня я – самодержец всероссийский. Но вас, сударыня, это не должно беспокоить. Вы будете жить, как жили, в своем крыле дворца.

– А вы, стало быть, поселите здесь эту особу? – холодно осведомилась Екатерина.

– Я поступлю, как сочту нужным! – отрезал Петр. – И впредь, сударыня, извольте относиться к Елизавете Романовне со всем возможным уважением. Эта особа, как вы изволили выразиться, по всем понятиям куда достойнее вас…

– Не нужно, государь! – вполголоса проговорила Воронцова.

– Не беспокойтесь, душа моя! – Петр ласково коснулся ее руки. – Моя запасная мадам должна понимать, что к вам надлежит относиться почтительно!

– Вот как! – Екатерина повернулась к двери, чтобы выйти.

– Вот так! И извольте стоять и слушать, когда с вами разговаривает государь! И хочу предупредить вас, что вам должно вести себя самым безупречным образом, чтобы не навлечь на себя мой гнев, а также во всех необходимых случаях являться и сопровождать меня, когда того требуют приличия.

– А до вас оные приличия не относятся? – резко промолвила Екатерина.

– Я – государь! – отрезал Петр. – Все, сударыня, больше я вас не задерживаю!

Катя узнала о том, что произошло со свекровью, от секретарши Аллы. Та позвонила вечером в поисках Петра, потому что мобильный у него был отключен.

– Его нет, – сказала ошеломленная Катя, – наверно, он в больнице.

Алла как-то странно хмыкнула и повесила трубку, попросив передать Петру Федоровичу, что завтра в десять утра совещание придется проводить ему.

Муж явился только после двенадцати, когда у Кати уже рука устала тыкать в кнопки мобильника.

– Где ты был? – Она подошла ближе, пахло от него спиртным и еще чем-то чужим, незнакомым.

– Мать в больнице, – бросил он вместо ответа.

– Я знаю, мне звонили. Как она?

Муж раздраженно отмахнулся и сбросил пальто на руки вбежавшей Валентине.

– Ванну! – сказал он. – И коньяка туда принеси!

– Сию минуту!

 

Катя бросила на домработницу испытующий взгляд и успела заметить какое-то странное выражение. Не то злорадство, не то удовлетворение. Валентина поскорее опустила глаза, в которых было написано: «Знаю, да не скажу!»

Ее отвлек телефонный звонок. Чужой равнодушный голос сообщил, что Елизавета Петровна Коваленко скончалась час назад в палате реанимации, не приходя в сознание.

Катя аккуратно положила трубку и сделала шаг в сторону ванной, где плескался муж. Но неожиданно задержалась, потому что ее пронзила мысль: если бы муж был в больнице, то он бы знал о смерти матери, если же он был не в больнице, то где же он тогда пропадал весь вечер?

И этот незнакомый запах, и взгляд Валентины – а я знаю! Что она такого знает, чего не знает Катя? Неужели у мужа кто-то есть? Катя ничего не замечала. Хотя, не было же ее две недели, вот он и успел. А все свекровь, не пустила его с ними отдыхать!

Тут Катя осознала, что свекровь только что умерла, и устыдилась. Так вот отчего вчера в глазах ее была нечеловеческая усталость и тоска! Смертельная тоска…

Как ни искала Катя, она не могла найти в своей душе никакого горя. Но все же Пете она мама… И не время сейчас выяснять отношения, нужно его утешить.

Катя сделала скорбное лицо и постучала в ванную.

Последующие несколько дней Кате не представилась возможность поговорить с мужем. Он почти не бывал дома, все время пропадал на работе. Катя тоже была занята. Нашла новую няню для Павлика, записала его в развивающий центр, куда нужно было возить ребенка три раза в неделю. Звонили какие-то люди домой, передавали соболезнования, Катя отвечала по телефону сама.

Наконец настал день похорон. Катя подъехала к зданию канала одна на своей машине, муж давно уже был там.

Возле главного входа стояли похоронные автобусы, около них курили водители. Перед дверью Катю встретила секретарша покойной Алла – с красными глазами, в черной старушечьей косынке. Испуганно взглянув на Катю, проговорила:

– Что теперь будет? Что будет?

Катя пожала плечами, прошла вместе с Аллой через проходную.

Гроб стоял в зале заседаний. Елизавета Петровна лежала в нем величественная, надменная. Казалось, она председательствует на собственных похоронах. В ногах у нее громоздились цветы. Вокруг толпились сотрудники компании, газетчики, люди с других каналов. Катя узнала нескольких известных артистов, новую ведущую канала – красивое, породистое, но совершенно равнодушное лицо. Чуть в стороне от них стоял плотный приземистый мужчина в дорогом, отвратительно сидящем костюме, с тяжелым подбородком и одутловатым лицом. Вокруг него образовалось пустое пространство.

Катя искала глазами мужа и наконец увидела его – Петр в дальнем углу о чем-то вполголоса разговаривал с длинноногой блондинкой, на лице его играла пошлая, неуместная улыбка. Блондинка улыбаться не смела – все ж таки похороны, но строила ему круглые голубые глазки. К Петру подошел Муратов, что-то негромко сказал. Петр стер с лица неподобающее выражение, протиснулся поближе к гробу. Катя подошла к нему, взяла его под руку. Петр дернулся, недоуменно и неприязненно покосился на нее. Едва шевеля губами, она прошептала:

– Веди себя прилично! Все-таки это похороны твоей матери!

Петр посмотрел на нее волком, но смолчал.

И тут Кате показалось, что земля уходит у нее из-под ног.

На середину зала вышел высокий, представительный мужчина с красивым самоуверенным лицом.

Тот самый мужчина, с которым она провела несколько безумных ночей на Канарах, тот самый Алексей, у кого в номере она обмирала от страсти, к кому бегала, едва дождавшись, когда Павлик заснет.

Катя закрыла глаза, сосчитала до десяти.

Этого не может быть, сказала она себе, это мне померещилось. Такого просто не бывает.

Она открыла глаза… но ничего не изменилось: посреди зала стоял именно он, тот самый мужчина, герой ее непродолжительного курортного романа.

– Кто это? – вполголоса спросила она Аллу, которая оказалась поблизости.

– Кто? – Секретарша удивленно взглянула на нее, проследила за ее взглядом. – Ах, это! Рокотов, Алексей Григорьевич Рокотов, начальник юридического отдела.

Рокотов почувствовал ее взгляд, или услышал их перешептывание, и посмотрел на Катю.

По его лицу она поняла, что он ничуть не удивлен.

Ее появление на похоронах Елизаветы Петровны не было для него сюрпризом.

Значит… – до Кати наконец дошло, – значит, он прекрасно знал, кто она такая… знал еще там, на Канарах? Значит… значит, он видел ее здесь раньше… Так вот почему его лицо при встрече показалось ей смутно знакомым!

Катю обдало жаром. Ей показалось, что все смотрят на нее. Конечно, показалось. Никому не было до нее ни малейшего дела, люди смотрели вовсе не на нее.

Рокотов постучал пальцем по микрофону.

В зале воцарилась тишина.

Привычным, хорошо поставленным голосом он объявил о начале гражданской панихиды.

– Сегодня мы прощаемся с Елизаветой Петровной Коваленко… Елизавета Петровна стояла у истоков нашей компании, она отдала каналу всю свою жизнь, все свои силы…

Рокотов произнес еще несколько обтекаемых дежурных фраз и под конец сказал:

– А теперь я хочу предоставить слово для прощания председателю комитета по средствам массовой информации Сергею Аристарховичу Волованову.

К микрофону подошел тот самый приземистый мужчина. Он тоже начал произносить ничего не значащие дежурные слова о том, как много сделала покойная для телевидения, для города, для мировой культуры.

– Это после разговора с ним Елизавету Петровну хватил инсульт! – прошептала на ухо Кате появившаяся рядом Алла. – И у него хватает совести…

После Волованова вышел Муратов.

Он говорил просто, живыми словами, вспоминал какие-то грустные и смешные эпизоды, и видно было, что всерьез расстроен смертью Елизаветы. Расстроен и озабочен судьбой канала.

Потом говорили еще какие-то люди. Наконец гроб вынесли из зала, и почти все поехали на кладбище.

Катя с трудом прошла к могиле по сырой рыхлой земле, ее элегантные сапожки совсем для этого не годились. Один раз она чуть не упала, к счастью, ее поддержал оказавшийся рядом Муратов. Петр вообще куда-то исчез по дороге. Время от времени она замечала идущего впереди Рокотова, но тут же отводила глаза.

Вдруг в какой-то момент он оказался рядом с ней, проговорил вполголоса, не поворачивая головы:

– Как ты?

– Ты спрашиваешь? – прошептала она возмущенно. – Ты еще спрашиваешь? Ведь ты знал, знал!

– Ну, допустим, знал… – ответил он, едва шевеля губами. – Но ведь это было хорошо?

– Да какая разница!

– Тихо! – Он скосил на нее глаза. – Об этом никто не должен знать, правда?

Ответить она не успела: он уже ушел вперед. Катя даже засомневалась – не привиделся ли ей этот разговор.

На кладбище было очень холодно, дул сырой порывистый ветер. Катя подняла воротник, спрятала руки в карманы, но все равно у нее зуб на зуб не попадал.

Снова говорили какие-то слова, потом трезвые расторопные могильщики опустили гроб в яму. Все присутствующие по очереди подходили и бросали на крышку гроба землю, Катя, в свою очередь, тоже бросила тяжелый желтоватый глинистый комок. Она увидела гроб, который до половины стоял в грязной воде. Ее невольно передернуло – она представила там, внутри, Елизавету. Рядом с ней возник Петр, от него слегка несло спиртным, но за это Катя его не осуждала. Когда все закончилось, к ней подошел Муратов и протянул фляжку. Она благодарно взглянула на него, сделала большой глоток. В желудке стало горячо, отчего-то захотелось плакать.

Муратов посмотрел на нее внимательно, сочувственно и негромко проговорил:

– Что же теперь будет? Со смертью Елизаветы Петровны закончилась целая эпоха в жизни нашего канала.

– Что же теперь будет… – повторила Катя его слова. Но она вкладывала в них совсем другое значение.

На поминках были все те же бесконечные многословные речи, потом наконец все выпили, и атмосфера более-менее разрядилась. Начальство отметилось и уехало, старейшие сотрудники канала сидели группой и тихонько вспоминали былое, какие-то мужчины жадно пили дармовое вино, какие-то женщины хихикали и сплетничали. Петра не было видно, Катя устала искать его глазами. Она подумала немного и решила ехать домой, здесь никто не заметит ее отсутствия. Если честно, то и присутствия ее никто не замечал.

Ресторан оказался большой и незнакомый, Катя никогда тут раньше не была. Некстати ей пришло в голову, что она вообще редко бывала где-нибудь с мужем. Если нужно было устроить ужин с партнерами или деловой обед с крупными рекламодателями или пригласить кого-то из городского начальства, чтобы между закуской и горячим утрясти некоторые деликатные вопросы, свекровь с мужем ходили вдвоем – вроде как они пара, и Катя явилась бы третьей лишней.

Катя незаметно вышла из-за стола, привела себя в порядок, подкрасила губы, и здесь, в темном пыльном тупичке возле гардероба, ее перехватил Рокотов.

– Катя… – он взял ее за руку.

Она попыталась вырвать руку, но он держал крепко.

– Пусти… – прошипела она, – пусти, а то я закричу!

И тут же поняла, что никогда этого не сделает. Еще не хватало устроить скандал на поминках.

– Катя… – повторил он и прижался к ее плечу на долю секунды. Пахнуло его одеколоном, и Катя вздрогнула, до того знакомым было воспоминание. От него шел жар, который сразу передался Кате, она вспыхнула вся, до корней волос, по телу прошла томительная дрожь.

Это невозможно! Титаническим усилием воли она взяла себя в руки.

– Чего ты хочешь? – Она пыталась произнести эти слова как можно тверже, но голос предательски дрогнул. – Ты обманул меня, ты воспользовался мной, как…

– Катя, я виноват только в том, что не признался тебе раньше! – Он говорил, приблизив губы к ее уху. Было щекотно, и Катя сосредоточилась на этом приятном ощущении.

– Катя, милая, если бы я тогда признался, что работаю на твоего мужа, разве было бы у нас что-нибудь? Ты шарахнулась бы от меня и обходила стороной!

Катя не могла с ним не согласиться.

– Пусть так, – сказала она и отстранилась, – но теперь все позади. Мы простились там, и вовсе незачем начинать эту историю снова. Всего хорошего, мне надо идти.

– Я понимаю, – он не торопился отпускать ее руку, хотя в тупичок заглянул седоватый представительный гардеробщик, – я все понимаю, разговаривать нужно не здесь. Катя, мы не можем так расстаться! Я должен с тобой поговорить в спокойной обстановке, это очень важно! Важно нам обоим!

– Хорошо… – она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, ей очень не нравился взгляд гардеробщика.

Из зала слышался шум, не ровен час, кто-то пойдет на выход и увидит ее с Рокотовым. Мужу сразу же доложат.

– Хорошо, – повторила она, – позвони мне завтра утром, мы назначим встречу.

Мелькнула мысль, что зря она так быстро согласилась. А, пустое, нужно выяснить поскорее отношения и объяснить Рокотову, что у курортного романа не может быть никакого продолжения. Так объяснить, чтобы он понял.

Дома все было в порядке, только Валентина завесила все зеркала в доме черными тряпками, откуда только взяла их. Павлик играл с Лидией в прятки, похоже, новая няня пришлась ему по душе.

Против обыкновения Катя не зашла к сыну перед сном, она чувствовала себя совершенно разбитой. Может, промерзла там, на кладбище, и простудилась?

Нет, незачем обманывать себя. Разумеется, похороны – неприятное событие, оно на кого угодно навевает тоску, но Катя была потрясена встречей с Рокотовым. По приезде с курорта она сделала все, чтобы забыть свой мимолетный роман. И почти преуспела в этом. И вот теперь все началось снова.

Ничего не началось, тут же опомнилась Катя, она этого не допустит, будет держать себя в руках и твердо скажет Рокотову, чтобы более ее не беспокоил.

Муж вернулся поздно, Катя сквозь сон слышала, как он раздевался, потом тяжело плюхнулся на кровать.

Встала она рано, муж жутко храпел, лежа на животе. Катя пошла будить Павлика, затем прошлась по квартире, окидывая ее хозяйским оком. Так, надо будет сказать Валентине, чтобы сняла эти жуткие черные тряпки, ни в одно зеркало не посмотреться. И убрать из гостиной портрет свекрови, увитый траурными лентами, а то не гостиная, а красный уголок завода шарикоподшипников!

Катя понятия не имела, что такое красный уголок и что такое шарикоподшипник, но свекровь упоминала такое в сердцах. Катя даже остановилась, вздрогнув – никогда раньше не говорила она как свекровь. Вот ведь пристало выражение…

Валентину она нашла в комнатке при кухне, где стояли стиральная машина, пылесос и сушилка. Домработница заправляла стиральную машину. При виде хозяйки она вздрогнула и попыталась прикрыть собой грязное белье. Правда, тут же опомнилась и взяла себя в руки. Но Катя уже успела кое-что заметить.

 

– Валя, – мягко сказала она, – я не могу найти ореховых хлопьев для Павлика, – вы их переставили?

– Да нет же, все на месте! – Валентина бросила белье и устремилась на кухню.

Хлопья были на месте, и Валентина посмотрела на хозяйку с удивлением. Но Катя тут же услала ее освобождать зеркала, а сама заглянула в стиральную машину. Так и есть – вот рубашка мужа, она была на нем вчера. Вся измазана помадой и тушью. Скотина, в день похорон матери и то не мог сдержаться! А Валька его покрывает – ишь как глаза забегали, ясно, что не впервой такой случай! Уволить ее, что ли…

Где-то в глубине квартиры зазвонил телефон.

– Катерина Алексеевна, там Петра Федоровича спрашивают! – Валентина стояла в дверях кухни, Катя уже опомнилась и ничем не дала понять, что видела испачканную рубашку.

– Я поговорю! – Она взяла трубку.

Звонил Муратов. Катя извинилась, что муж не может подойти, и заверила старика, что Петр обязательно свяжется с ним, как только будет возможно. Церемонная вежливость Муратова произвела на нее умиротворяющее действие. Она выслушала еще раз соболезнования и отключилась.

– Ты чего это треплешься с кем ни попадя? – раздался над ухом голос мужа. Оказывается, он давно уже стоял в дверях и слышал их с Муратовым разговор. Катя присмотрелась – вид Петра был ужасен. Глаза налились кровью, волосы всклокочены, лицо серо-желтое, вдобавок еще и перегаром несет.

– Я думала – ты спишь! – Катя ответила спокойно, хотя ее покоробило от его хамского тона.

– Ты, блин, ваще думать не умеешь! – заорал он. – Что ты этому старперу наговорила?

– Ничего, – Катя пожала плечами, – он просил, чтобы ты с ним связался, надо, говорит, нам с вашим мужем побеседовать, я ответила, что ты с ним свяжешься, как только сможешь. А если ты слышал, что это он, то и разговаривал бы с ним сам.

– Не твое дело! – рявкнул он. – Сам знаю, что делать!

Катя поняла, что муж злой с тяжелого похмелья, оттого и цепляется к ней. Но она-то при чем? И вопрос с рубашкой остается открытым… Выяснять она ничего не собиралась, но все же следовало мужа немножко приструнить.

– Где ты был вчера так поздно? – спросила она. – Насколько я знаю, с поминок все разошлись часу в десятом, это же не свадьба, чтобы до полуночи засиживаться…

Она рассчитывала своим вопросом мужа смутить, чтобы он сбавил тон и вообще перестал хамить, но не тут-то было.

– Не твое дело! – заорал он. – Где хочу – там и хожу! И никому отчет давать не собираюсь! Хватит уже – погулял на веревочке. Эта старая… все командовала – туда пойди, тому позвони, это сделай, да быстро, ноги в руки. Это – не смей, это – не вздумай, скажи то, не говори это, туда и не смотри… Надоело! Теперь я хозяин! Везде! Хотела всюду главной быть – и что? Где она теперь?

– Петя, опомнись! – Катя отшатнулась от его слов. – Твою маму только вчера похоронили! Разве можно так о ней?

– Заткнись! – Голос его сорвался, он пустил петуха. – Заткнись, твое место вообще возле параши, ты тут никто и звать никак! Еще мораль она мне читать станет!

Он шагнул к ней – потный, злобный, и Катя отпрянула и быстро вошла в детскую. Няня удивленно на нее посмотрела, но ничего не сказала. Катя села на детский стульчик и обняла подбежавшего Павлика. Ей было страшно и стыдно перед няней.

Она едва нашла ресторан, в котором Алексей назначил встречу. Ресторан находился на окраине города, ясно, что там они не встретят никого из знакомых.

Катя прошла через зал, подошла к столику, за которым ее дожидался Рокотов. Он привстал, улыбнулся ей своей открытой мальчишеской улыбкой, отодвинул стул. Она села, положила руки на стол, сжала в кулаки и проговорила:

– Ну, зачем, зачем это? Я же сказала – все кончено! Да ничего, собственно, и не было! Во всяком случае, ничего не было бы, если бы я знала, кто ты… если бы знала…

Он положил ладонь на ее руку, мягко, уверенно сжал – и Катю окатила волна знакомого влажного жара, она испуганно прикрыла глаза, внезапно шумный зал ресторана куда-то исчез, вместо человеческих голосов и приглушенного звона посуды она услышала рокот ночного моря и пение цикад…

Она вспомнила те сумасшедшие, головокружительные дни – точнее, те ночи, когда жизнь ее была наполнена смыслом и радостью, когда она чувствовала себя нужной и желанной.

– Отпусти… – прошептала испуганно, внезапно поняв, что ничего не кончено, все только начинается.

Но он послушно отпустил ее руку, перегнулся через стол и тихо заговорил:

– Что ж, пусть все кончено, если ты так хочешь. Если, конечно, действительно хочешь… только… только ты уверена в этом? Ты не обманываешь себя?

Катя невольно спрятала руку под стол. Ту руку, которую он отпустил. Рука горела, как обожженная. Сердце колотилось, голова кружилась, во рту пересохло.

– Я… я сама не знаю, чего хочу, – проговорила жалким, растерянным голосом. – Столько всего случилось…

– Собственно, я пригласил тебя не для этого, – продолжил Алексей совсем другим, спокойным и твердым голосом. – Я хочу тебе кое-что рассказать. И кое о чем спросить.

– О чем? – Она смотрела на него удивленно.

– Катя… – он помолчал, – ты только выслушай меня внимательно. Очень внимательно. И постарайся понять.

Теперь голос его звучал спокойно, по-деловому, не было в нем той вкрадчивой, проникновенной интонации, от которой Катя в свое время сходила с ума. Что ж, она тоже собралась, взяла себя в руки, потому что перстень, что подарила ей на Канарах странная старуха, внезапно сдавил палец. И тут же отпустил, как будто напомнил: будь осторожна, соберись, слушай внимательно. Оставь в стороне все эти охи и вздохи, это и вправду важно!

Катя откинулась на спинку стула и поглядела на Рокотова. Он не отвел глаз и заговорил:

– Я узнал, что примерно пять лет назад, когда проходил выкуп телеканала его теперешними владельцами, ты получила долю в наследстве своего отца…

– Что? – Катя еще больше удивилась.

О чем он говорит? Какое отношение имеет та давняя история к их отношениям, к ее сегодняшней жизни?

Но перстень снова легонько сдавил палец, а может, ей это только показалось? Она надела его сегодня на встречу просто так, захотелось показать Алексею эту необычную, уникальную старинную драгоценность. Но только теперь осознала, что, когда перстень при ней, Катя чувствует себя гораздо более уверенно. Мистика какая-то, старуха, правда, что-то такое написала, что перстень ей поможет, когда встретятся на жизненном пути трудные испытания. И каким образом перстень может помочь сейчас? Свекровь умерла, и муж совершенно закусил удила. Катя вспомнила, что он кричал ей утром, ее передернуло.

– Наследники отца выплатили долю, причитающуюся тебе за часть отцовского предприятия, – продолжал Рокотов спокойно.

– Ну да, теперь я припоминаю, – проговорила она недоуменно. – При чем тут это?

– Они выплатили тебе полмиллиона долларов, – продолжил Алексей. – Конечно, это гораздо меньше, чем тебе причиталось, но сейчас речь не об этом.

– Не об этом… – повторила Катя, как эхо. – Но о чем же тогда? Я не понимаю… ну да, кажется, речь тогда действительно шла о полумиллионе…

Она совершенно забыла про те давние события. Тогда она была в ужасном состоянии, врачи очень боялись, что ребенок родится мертвым. Или нежизнеспособным. Ни о чем другом она не могла думать. Какое счастье, что врачи ошибались!

После рождения сына Катя сосредоточилась на нем, из головы просто вылетело все, что касалось ее наследства. Тем более что муж никогда про это не вспоминал.

– Но ты тех денег так и не увидела. Правда ведь? – настойчиво продолжал Рокотов.

– Ну да, – Катя никак не могла взять в толк, куда он клонит, – Пете тогда срочно были нужны деньги, и он сказал, чтобы я их перечислила на какой-то счет…

Катя недоуменно взглянула на Рокотова и добавила:

– Честно говоря, я все это очень плохо помню, я тогда была как в тумане – на последнем месяце беременности, и беременность протекала тяжело… Я оформила ему доверенность на ведение всех дел… он занимался этим сам…

– Чем они и воспользовались, – проговорил Алексей, и в его голосе прозвучало странное удовлетворение.

– Кто – они?

– Елизавета Петровна и Петр. Твоя свекровь и муж. Дело в том, что им не хватало денег на выкуп акций канала, и твои деньги оказались весьма кстати.

– Я ничего не понимаю, – Катя встряхнула головой, чтобы привести свои разбегающиеся мысли в порядок, но из этого ничего не вышло – она видела его лицо, слышала его голос, но совершенно не вникала в слова. Хотя нужно было. Потому что, судя по всему, говорил он серьезные вещи.

Катя взяла себя в руки и прислушалась.

– Они выкупили большую часть акций именно на твои деньги. Собственно, по негласной договоренности, они должны были заплатить миллион долларов, но, чтобы снизить налоговую нагрузку, в документах указали семьсот пятьдесят тысяч, а разницу внесли неучтенной наличкой. Из этих семисот пятидесяти тысяч пятьсот – это твои деньги, причем опять же, чтобы платить меньше комиссионных банку, твои деньги перевели напрямую. То есть юридически ты сама перевела… Вернее, твой муж по доверенности…

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16 
Рейтинг@Mail.ru