Иванов день

Надежда Титова Окервиль
Иванов день

В салоне автобуса играла ненавязчивая попса. Люди рассаживались, пристраивали рюкзаки и спортивные сумки, обмахивались кепками, хрустели чипсами-сухариками.

Ерзая в кресле у окна, Соня волновалась. Все устроилось как нельзя лучше, осталось доехать – и затея, считай, удалась. Но напряжение не отпускало. А вдруг эта затея – глупая? Безумная? Бессмысленная?

Она выудила из рюкзака наушники.

Два пути от своего дома до редакции газеты “Волжанин” шеф-редактор Иван Жигарев называл “дорога умного” и “дорога дурака”. Первая шла мимо библиотеки имени Некрасова, вторая вдоль двух пабов. Утром седьмого июля Жигарев направился на работу по “дороге дурака”.

Первый паб, “Дублин”, располагался на первом этаже дорогущей гостиницы, в которую превратили старинный особняк. Сколько ни пытался Жигарев понять, как связан ирландский город с этим безвкусным зеркальным золотом, ничего не получалось. Возможно, он знал об Ирландии слишком мало, она у него ассоциировалась исключительно с добродушными пьяницами, рыжими веснушками, четырехлистным клевером, Святым Патриком, рассказами Брэдбери и лимериками. Разве что за уши можно было притянуть лепреконов, хранящих золото, да Скарлетт О’Хару с ее ирландскими корнями, но все равно выходило не то. Однако, несмотря на жгучее отвращение к золотым зеркалам и рамочным фотографиям звезд, почтивших паб визитом, Жигарев бывал здесь часто. Городские власти обожали устраивать презентации и награждения именно в “Дублине”. В мае, например, было награждалово, где даже ему, Жигареву, всучили хрустальную хреновину – граненую косую палку на подставке. Сейчас она пылилась в дальнем углу редакции, и только фотограф Леха порой брал ее, чтобы размешать утренний кофе.

Второй паб назывался “Джойс”. И со стилем хозяева особо не заморачивались: понавесили на стены всякого сюрреализма, а барную карту подобрали с истинно русским размахом. Текила, виски, джин, мексиканский кофейный ликер, и даже какая-то въетнамская гадость с маленькими змейками на дне… Чего здесь только не было! Писателю Джойсу пришлось бы по душе. А вот Ивану очень нравилась неявная связь этих двух пабов, греющая душу старого эрудита: Джойс родился в Дублине.

Что-то загадочно белело в бурой луже возле входа в редакцию. На мгновение Жигареву показалось, что в грязной воде плавает женское лицо. Но, приглядевшись внимательнее, он увидел, что это скомканная пачка из-под сигарет.

Ступив на лестницу, Жигарев услышал голоса: Вика и Маринка курили на верхней площадке.

– Нет, ты представляешь, заявился вечером с бутылкой дешевого вина! – подхохатывал высокий голос Маринки.

– Кто? Этот молодящийся старикан? – переспрашивало низкое, прокуренное контральто Вики.

– Ага. Еле выпроводила. Умолял, чтобы я послушала стихи.

– Что у них с мозгами на старости лет происходит? Так обидно, когда нравятся красивые парни, а комплименты делают только дедушки. Неужели я настолько потрепана жизнью?

– Да нет, просто парни еще больше дураки – не могут придумать, о чем поговорить с девушкой, – выдала Маринка потрясающий пируэт женской логики. – А старичкам все равно, о чем болтать. Помнишь этого, который к нам за газетой ходит? Если его просто слушать и кивать – это на час как минимум, и то при условии, что он торопится.

– Болтовня еще ладно. Но вот когда они клинья начинают подбивать и еще, знаешь, при этом так сально смотрят – фу, мерзость.

Жигарев замер, занеся ногу над очередной ступенькой. И через пару мгновений поставил – медленно, тяжело. Пятьдесят девять. А ведь еще вчера было на год меньше. Он совсем не чувствовал себя старой развалиной, но разве время интересуется нашим душевным состоянием? Оно просто ставит галочки.

– Здравствуйте, Иван Петрович! – хором воскликнули девушки, когда он появился на последнем лестничном пролете.

– Все щебечете, болтушки? А кто работать будет?

До утренней планерки оставались считанные минуты, и каждый в редакции распоряжался ими по-своему. Дизайнер Гоша пересказывал Маринке мемасики, Вика, хрустя хлебцами, читала сводку криминальных происшествий, Лёха заваривал кофе и высматривал, чем бы размешать в кружке: ложку, вилку, карандаш, ручку без стержня, палочку от роллов, антенну от старого магнитофона. Или тот самый “Хрустальный слэш”, которым наградили Петровича.

Иван Жигарев обычно пользовался этими мгновениями для того, чтобы послушать пару любимых песен, а то потом в течение дня уже некогда будет. Все знали, что когда шеф надевает огромные наушники, становясь похожим на бывалого связиста из фильма про войну, его не стоит беспокоить. Также все знали, что как только он снимет наушники – начнется планерка.

Повернуть дверную ручку и войти. Но Соня медлила, переминаясь с ноги на ногу. Снова напомнила себе: не восхищаться. И не восклицать. Держаться просто, но без сельской фамильярности. Не начинать вопросы с “А”. Вдохнув как можно глубже, она дала себе последний совет: “Поплывешь – беги”. И, уже повернув ручку, самый последний: “Даже не пытайся”.

Возле двери произошло какое-то движение, и Иван посмотрел туда.

Он увидел голубые глаза, рыжие веснушки на маленьком носике и плотные рыжие косички. Барышня в простом зеленом платье стояла посреди офиса и что-то объясняла Маринке. А когда Маринка заговорила в ответ, незнакомка с любопытством оглядела офис и встретилась взглядом с шеф-редактором.

Оказывается, голубой цвет может быть теплым.

      Жигареву стало любопытно, что говорит Маринка, и он снял наушники. Она, видимо, сочла это сигналом к началу планерки.

– Иван Петрович, это Соня Калинкина, наш новый стажер, из Горицы. Владимир Павлович, наверное, не успел вам сказать, что она сегодня приезжает.

      Генеральный директор, которого в курилках запросто звали Палыч, сегодня как раз укатил в отпуск, но от его отсутствия обстановка особо не менялась. Газетную составляющую Жигарев разруливал сам, а Палыч в основном занимался акционерами, спонсорами и инвесторами. Однако, странно, что такой вопрос как стажировка прошел мимо Жигарева. Хотя… может, Палыч забыл? “Или это у тебя склероз? Старость не радость” – прошипел над ухом кто-то неведомый и злобный.

– Здравствуйте, – сказала Соня, снова устремив на него взгляд лучистых глаз.

– Здравствуйте, – эхом повторил он и прокашлялся. – Добро пожаловать в нашу хижину чудес. Надеюсь, у вас крепкая психика?

      Новый стажер улыбнулась и кивнула.

– Тогда по местам и давайте начинать

      Задвигались стулья, и сотрудники редакции расставили их небольшим кругом вокруг редакторского стола.

– Итак, ребятушки, что у нас на повестке?

– Сегодня ночью в Бурковском лесу будет фестиваль имени песни вашего любимого Ди Курцмана. “Снова скачет на горе дева Франсуаза” – отрапортовала Вика. При этих словах Соня как будто слегка встрепенулась, собираясь что-то сказать, но промолчала. – Полиция обеспокоена. Парня, который пропал год назад, так и не нашли, в этот раз предполагается выделить больше народу для дежурства.

– У нас снова будет заголовок “На музыкальном фестивале исчезают люди”? – деловито поинтересовалась Маринка.

– Посмотрим, – голос шеф-редактора стал жестче, шутливые искорки в глазах погасли. – Все это совсем нехорошо. Лес, Иванова ночь… Я бы после исчезновения того парня запретил молодежи тусить в Бурковке, а власти им не только зеленый свет дали, но еще и включили в туристическую карту.

– Еще бы, такая реклама! И во всех газетах, и по телику, и на ютубе. Если бы там всех вампиры покусали, желающих приехать было бы еще больше, – изрек Лёха из своего угла.

– Ну, и кто у нас самый смелый? Кто поедет лично гоняться за лешими и русалками? Лёха, у нас будут эксклюзивные фотографии?

– Я не могу, к нам на два дня родственники приезжают.

– Марина, Вика?

– Ой, Иван Петрович, у нас не получается, – в один голос заныли девчонки. – Мы на рок-концерт пойдем, билеты за полгода заказывали!

– Какие все хитренькие, – возмутился Жигарев. – Предлагаете мне самому в ночь на Ивана Купалу с кикиморами сражаться?

– Услышат, как вы ругаетесь – сразу убегут, – ввернула Вика.

– Я могу поехать, – сказала Соня. У нее оказался приятный голос с мягким тембром. – На “Франсуазе” будут мои друзья, так что с ночевкой без проблем. А фотоаппарат у меня с собой.

– Отлично, с “Франсуазой” разобрались, – подытожил Жигарев, стараясь не смотреть на слепящее глаза рыжее золото. – Что еще осталось? Вика, на тебе колонка городских новостей. Маринка, с тебя статистика по энцефалиту за прошлый месяц. Позвони Федюку.

– Неееет, – заныла Маринка. – Этот вредный старикашка мне все равно ничего не скажет!

– А ты надень короткое платье с декольте, войди к нему в кабинет с чупа-чупсом во рту, и сядь прямо на колени, пока он ничего сообразить не успел, – посоветовал Лёха, – И томно так спроси: “Кто же у нас в городе болеет энцефалитом?” Он сразу такой: “Все болеют!”

Вика поперхнулась чаем.

      “С какой стати Федюк старикашка, мы с ним с одного года”, – хотел было сказать Жигарев, но так и не сказал, вспомнив, какой сегодня день.

– Ладно, бойцы. Постарайтесь до обеда все успеть, а с двух часов будет карманный банкет по случаю моего недоюбилея.

      Вика и Маринка, как по команде, вскочили и принялись, оглушительно хлопая в ладоши, вопить: “Сднем-ро-ждень-я! Сднем-ро-ждень-я!”. Лёха, пожав Жигареву руку, ушел охотиться на фотоновости. А Соня, смущенно встав посреди редакции, вытащила из небольшого матерчатого рюкзачка черную бутылку, расписанную под хохлому.

– Я вот… То есть не я, это мне наш фотограф дал. Чтобы познакомиться. Сказал, надо обязательно. Вы ничего не подумайте, это бальзам, хороший.

– Ни фига себе! – восхитилась Вика. – Правильный у вас фотограф. Может, как-нибудь, познакомишь? – игриво подмигнув, она взяла бутылку и прибрала ее в шкаф. – Давай-ка мы с Маринкой тебе тут все покажем. А то с непривычки заблудишься, – и девчонки выпорхнули за дверь, оставив Жигарева наедине с молчуном-дизайнером, наполовину собранным макетом номера и грядущей констатацией приближающейся старости.

 

      Выбирать подарки коллегам всегда очень весело, а начальнику – еще веселее. Можно болтаться по магазинам большой компанией, тыкать пальцами в самые оригинальные предметы и орать: “А давайте подарим ЭТО!”.

      Традиция сохранилась в редакции с давних времен, еще когда корреспондентов было четверо, а не двое. Но Вика с Маринкой свято чтили главный принцип: “Одна голова хорошо, а чем больше, тем лучше” – и сразу после экскурсии по офису потащили Соню в ближайший торговый центр.

– Смотрите, какая милая копилка, давайте ее!

– Вика, ты пошлячка. Это же голая баба, да еще без головы.

– А зачем Петровичу женская голова? Ха-ха-ха! Если б у всех женщин вместо голов были дырки, как у этой, мужики были бы счастливы.

– Не строй из себя феминистку. Соня, ты ее не слушай, она просто со своим парнем поссорилась. Ого, смотрите, подтяжки с Бэтмэном!

– Стопудово, Петрович мечтал о таких всю жизнь!

– А может быть, – раздался осторожный голос Сони, – лучше позвонить его жене и спросить, какой подарок выбрать? Она, наверное, точно знает.

– Да нет у него жены, – нетерпеливо отмахнулась Маринка. – Смотрите, сейчас ювелирный будет. Как думаете, там есть булавки для галстука дешевле десяти тысяч?

      Вика, взглянув на Соню, вдруг странно прищурилась.

– А Горица-то наша – барышня с головой, – загадочно заметила она. – Маринка, вот что бы ты подарила нашему Петровичу, если бы была его женой?

– Новую гитару! Самую дорогую и классную, – не задумываясь, выпалила Маринка и вытянула шею, чтобы получше различить запахи, доносящиеся из модуля брендовой косметики. – А тебя я даже спрашивать не буду. Ты заявишь, что лучший подарок мужу – свидетельство о разводе. Хотя сама мечтаешь нарожать своему парню кучу детей.

– Преувеличивает, как всегда, – Вика закатила глаза. – Ну, давай, Горица, твоя очередь мечтать.

      Вместо ответа Соня, озорно улыбнувшись, указала влево, где на витрине громоздились необычные головные уборы.

      Когда девушки вернулись в редакцию, Маринка, конечно, и не подумала звонить главному эпидемиологу, а Вика – садиться за хронику. Кто же работает в день рождения начальства? Вместо этого они, хихикая, показали Соне оранжевый вымпел с надписью “Лентяй недели” над столом Лёхи. Но Жигарев сказал, что хорошо смеется тот, кто смеется последним, и отправил хохотушек в ближайший супермаркет.

      Вскоре самый широкий из редакционных столов, с обсидианово-черной столешницей, был освобожден от бумажных завалов и заставлен картонными тарелками с нарезанным сыром, колбасой и белым хлебом.

– Маринка, где ваза из топаза? – крикнула Вика, внося мытый виноград.

– На шкафу посмотри, – Маринка высыпала в пластиковое блюдце шоколадные конфеты.

      Гоша, оторвавшись от компьютера, молча подставил к шкафу стул и с некоторыми усилиями стащил вниз массивную салатницу из жуткого фиолетового стекла, совсем не похожего на топаз.

– Давайте я помогу, – Соня протянула руки, принимая “вазу”. – Тяжелая! Такой ненароком и убить можно!

– Специально для самообороны держим, – кивнула Вика. – Лёха, прекращай тырить сыр, достань лучше бокалы и все, что у нас там осталось.

– Скусный тыр, как нажываеша? – спросил Леха с набитым ртом.

– Триста за упаковку, больше я ничего не запомнила.

      На столе воцарилась хохломская бутылка.

– А что, больше ничего нет? – подозрительно спросила Вика. – Вроде, с прошлых праздников еще красное вино оставалось.

– Гоша его выпил, – сказал Лёха.

– Врет, – спокойно возразил дизайнер.

– Йо-хо-хо! – дверь открылась, вошел Жигарев и поставил на черный обсидиан большую бутыль с пиратом на этикетке. – Свистать всех наверх!

Сотрудники схватили бокалы и столпились вокруг стола.

– Иван Петрович! – торжественно и немного хитро начала Вика, – Мы не знали, что вы собираетесь поить нас ромом, поэтому с подарком немного не угадали. Но, вобщем, мы считаем, что вы замечательный капитан на нашем утлом газетном кораблике, и от имени всего экипажа дарим вам вот это, – она водрузила на стол большой подарочный пакет.

– Автор идеи – Соня, а то мы уже всю оригинальность растеряли, – встряла Маринка.

– Вот как, – он, конечно, тут же посмотрел на стажерку, едва не утонул в теплом океане ее голубых глаз и поспешил заняться подарком. – Посмотрим, что вы там намудрили… ух ты! – он извлек ковбойскую шляпу и солнечные очки. Последнее было весьма кстати. – Ну вы даете! Я должен вас немедленно расцеловать.

Вика с Маринкой быстренько подставили свои скулы и отбежали, чтобы соорудить бутерброды.

“Интересно, сколько ей лет,” – подумал Иван, наклоняясь и тихо чмокая веснушчатую щеку.

– Так, давайте выпьем уже! За вас, Иван Петрович!

– За здоровье старого ковбоя, – засмеялся он, одной рукой нахлобучивая шляпу, а другой чокаясь со всеми.

      Застолье покатилось своим чередом. Гоша молча уплетал виноград. Вика с Маринкой, как обычно, перемывали косточки другим городским газетам. Лёха в сотый раз рассказывал, как будучи подшофе прострелил себе ногу из пневморужья.

Ром подействовал залихватски – и Иван послал опасения к черту. Шутил, балагурил, украдкой наблюдая за Соней. Ему нравилось, как она смеется – запрокинув голову, открыто, заразительно, с той мелодичностью, которая выдает истинное удовольствие. Нравилось, что она спокойно принимает шутки “с перчиком” и легкую нецензурщину. Несколько раз он сцеплялся с ней взглядом, и каждый раз они смотрели друг на друга чуть-чуть дольше.

      Когда еда на столе закончилась, ребята стащили со стены гитару, которую Иван прозвал “фанеркой”, и стали упрашивать именинника спеть. Струны выдали немного завывающий, но в целом почти нормальный звук. Бегло проведя пальцами по матовому нейлону нижних струн и по жестким спиралям верхних, Иван прислушался к внутреннему музыкальному навигатору.

– Вы для меня – просто вспышка. Мчитесь в чужие края. Мне бы нужна передышка… чужая моя. Но нет, не несут меня стертые ноги. Дороги пылят… Я жаба, раздавленная на дороге, жаба раздавленная.

      Игралось на раз-два-три. Девчонки вскочили вальсировать. Лёха доедал остатки бутербродов, Гоша уткнулся в экран. Соня явно знала эту песню, ее губы шевелились, беззвучно подпевая словам, в такт музыке она пританцовывала, сидя на стуле, но не решалась встать.

      По заявкам слушателей Жигарев спел еще “Ля-ля-тополя”, “Баб-эль-Мандебский пролив” и “Балладу о попсе”. Затем Лёха объявил, что пора уже послушать нормальную музыку, отогнал Гошу от компьютера (тот, впрочем, сразу пересел за Маринкин) и нашел что-то зажигательное. Стол отодвинули к стене – и офис превратился в танцпол. Музыка, состоящая из неоновых зигзагов, заполнила помещение, будя в сердце радостную ностальгию по восьмидесятым. В те годы Жигарев не был юнцом и разменял третий десяток лет, но магия “Чингисхана” и “Арабесок” внушала воспоминания из коллективной матрицы – яркие рубашки, расклешенные джинсы, облака жестких черных кудряшек.

      Вика подбежала к Лёхе и что-то шепнула. Тот кивнул, и, когда закончилась очередная диско-тряска, объявил белый танец. И тотчас же Вика по-хозяйски положила руки ему на плечи, а Маринка потянула из-за компа вяло сопротивляющегося Гошу.

      Иван вскочил. Соня шла к нему. Медленно и осторожно, словно по нетвердой почве или болотной трясине, зная, что под ногами тонкая тропинка, сойти с которой означает утонуть или безнадежно увязнуть.

Рейтинг@Mail.ru