Три слова о войне

Момо Капор
Три слова о войне

Глава двадцать девятая
Тюрьма

В тюрьме неизвестно было, как идет война. Никто не думал, что их сроки окончатся так быстро, и они выйдут на свободу под звуки выстрелов из стен тюрьмы, разрушенных артиллерийским огнем. Часовые сначала еще пытались удержать заключенных, но когда поняли, что им это не удастся, бежали, пытаясь спасти свои жизни и попадая под пули русских солдат. Освобожденные узники чувствовали себя растерянно, слишком неожиданной и страшной оказалась свобода, о которой каждый из них так мечтал.

– Они просят оружие, – объяснил майору Тягунов, немного знавший немецкий. – Говорят, что готовы воевать.

– Какой воевать?! – усмехнулся майор. – Они что, знают, как оружие в руках держать?! А мы им свои автоматы отдавай!

– Товарищ майор, – позволил себе возразить Тягунов, – мне кажется, такие бойцы пригодятся. Они же обозлены. Они и с голыми руками пойдут мстить тем, кто их в тюрьму засадил. А оружие можно взять у убитых немцев.

– Вот и пусть идут с голыми руками, – сказал майор, – и потом, это тюрьма. Здесь не политические, может, сидят. А воры какие-нибудь. Мы им автоматы, а они грабить пойдут. Вон, дай этому… он точно не вор. По глазам вижу. С автоматом его хоть не сразу убьют.

Тягунов дал автомат убитого часового заключенному, который казался совсем беспомощным. Он испуганно озирался по сторонам и все поправлял спадающие очки. Тягунов показал ему как стрелять. Через несколько секунд раздался выстрел. Тягунов, увидев, в кого выстрелил заключенный, кинулся к нему отобрать скорее автомат.

– Он что, охерел совсем?! – закричал майор. – Что он там лопочет?! Переведи.

– Он говорит, что автомат ему больше не нужен. Свою войну он уже выиграл.

Тут заговорил другой заключенный, который объяснил – Эрих оказался в одной камере с любовником своей жены. И тот, когда узнал об этом (Эриха он раньше никогда не видел), стал каждый день измываться над ним, рассказывая в камере о прелестях его супруги, описывая свою с ней связь в самых интимных деталях. Несколько раз несчастный обманутый муж, вынужденный терпеть унижения, пытался прервать садистски забавляющегося любовника своей супруги, но тот был гораздо сильнее, да и вся камера с большой охотой слушала скабрезные подробности чужой интимной жизни.

Тягунов перевел это майору.

– Оружие им, сукам! – воскликнул тот. – Что-нибудь еще посоветуешь мне, под трибунал пойдешь, ясно?

– Так точно, товарищ майор, – ответил Тягунов.

Глава тридцатая
Операции

Гюнтера, а вместе с ним второго полевого хирурга и двух его ассистентов, перестрелял Хорст, жизнь которому они спасли ценой ампутации правой ноги. Хорст считал, что при отступлении они просто спешили и сделали из него инвалида только потому, что хотели поскорее закончить свою работу, а не оттого, что не было другого выхода. Если бы в пистолете было шесть патронов, а не пять, то Йозеф тоже бы не остался в живых. Но последний патрон Хорст оставил для себя. Жить на костылях он не хотел. Сначала Йозеф считал свое спасение чудом. Но вскоре он пожалел о том, что остался жив. Операции, кроме него, больше делать было некому. А раненых становилось все больше. Йозеф один, вместо хирурга и ассистентов пытался спасти очередного раненого, чувствуя полную свою беспомощность. Они все умирали, и только очень немногим удавалось помочь. Йозефу не хватало знаний, опыта, сил. И он еще хотел после войны стать врачом или даже хирургом!

Это ощущение беспомощности, когда от тебя зависит чужая жизнь, а ты ничего не можешь сделать… Ненависть к собственным глазам, которые слипаются, когда держишь в руках скальпель. Он чувствовал себя виноватым в этих смертях. Невыносимо было думать, что он не столько спасает людей, вернее, пытается спасти, сколько мучает их перед смертью. Делать операции одному – невозможно. Когда Йозеф застрелился, многие сочли это не только слабостью, но и предательством.

Глава тридцать первая
Учитель музыки

Если в городе кончают с собой даже старики, то значит, дела совсем плохи. 67-летний Эрнст Латтман, тот самый, который учил юного Йозефа видеть гармонию в любом звуке, проверил, крепкой ли получилась петля. Он понял, что сойдет с ума от этих ужасных звуков – разрывов снарядов, сирены, призывающей бежать в бомбоубежище, выстрелов на улицах…Из них не сложить гармонию музыки, это не осколки, а что-то совершенно иное, чудовищное, из другого мира. Мира, в котором не знают, что такое музыка.

Именно в ту минуту, когда Латтман проверил, крепкой ли получилась петля, в дверь постучали. Еще до того, как они заговорили, учитель музыки понял, кто это. Он прекрасно знал, как выглядит немецкая военная форма. Это были чужие солдаты. Один из вошедших увидел проигрыватель и подошел к нему. Взял пластинку. Улыбнулся. Увидев эту улыбку, Латтман вздрогнул. Значит, есть надежда? Если они любят музыку, то город может спастись. Значит, они не звери, как об этом предупреждают газеты. Учитель подошел к проигрывателю, протянул пластинку. Брамс. Человек в военной форме поставил ее. Раздались первые звуки Музыки, и учителю показалось, что в комнате стало светлее. Значит, можно говорить, понимать друг друга без помощи слов, на божественном языке музыки.

Человек раздраженно снял пластинку и бросил ее на пол. Учитель протянул ему другую. Девятая симфония. Туда же. Лоэнгрин, Сметана… Все в раздражении бросалось на пол, сразу же как только начинала звучать музыка. Пластинок больше не было. Но этот человек, не отходивший от проигрывателя, увидел в углу одну пластинку, взял ее, поставил. И вдруг зачарованно улыбнулся. Дослушал до конца. Поставил еще. Обыскав квартиру, они ушли, взяв с собой проигрыватель и одну пластинку.

Эрнст Латтман подошел к петле. Он понял, что у его города нет никакой надежды. Пластинка, которая случайно оказалось у него, была чудовищно примитивным рекламным диском текстильной фирмы, которую дарили при покупки ткани.

Латтман все забывал ее выбросить.

Глава тридцать
Вторая баян

Когда Вернер был еще жив, то, приехав в отпуск в родной Берлин, привез дочери в подарок русский баян.

Тягунов часто рассказывал о своем баяне: «У матери память обо мне. В письмах писала, что посмотрит на него, и сразу мирное время вспомнит. Когда я, мальчишка еще, на баяне… А суки эти, фашисты, когда поселок наш заняли… И мать бросилась, не могла мой баян отдать, умоляла не отнимать. А они ее – из автомата. Сестра видела. У нее на глазах прямо. Мать… Из автомата».

Тягунов не думал, что услышит звуки своего баяна, когда подойдет к самому Берлину. Слишком большим было расстояние от маленького русского поселка до столицы Германии. Но, услышав, как в доме, мимо которого он проходил, играют на баяне, он понял, почувствовал, что это именно его баян, который стоил жизни матери. И Тягунов выпустил целую автоматную очередь в открытое окно. Раздались крики. Тягунов вбежал по лестнице, стал стучать в дверь. Там долго не открывали. Потом все-таки открыли. Перед ним стояла женщина с остекленевшими глазами. Тягунов увидел девочку в крови, лежавшую на полу, руками все еще сжимавшую баян. Он узнал его. Он не ошибся. Тягунов растерянно смотрел на девочку.

– Извините, – сказал он женщине по-немецки.

Но та, казалось, не услышала его. Она была в халате. Судя по мокрым волосам, только вышла из ванной. Тут халат ее нечаянно распахнулся, и Тягунов увидел, что женщина накинула его на голое тело. Взгляд его скользнул по ее голой груди, уткнулся в мокрые волосики между ног. Он подошел к ней, обхватил руками. Сначала она подумала, что он хочет утешить ее, прижать к себе, и ей неприятно было, что этот человек думает, что сейчас ее можно утешить. Но в следующую секунду руки его сбросили ее халат на пол. Потом рывком прижали к себе. А потом, схватив за волосы, поставили на четвереньки. Лицом к окну. Чтобы не видеть мертвую девочку. Она будет мешать.

Глава тридцать третья
Расстрел

Эльза опять очень сильно заболела. Из-за Лени. Я не думала, что Лени способна на такое. Это чудовищно. Придя домой с работы, я не застала дома Лени и Эльзы. Мама сказала, что они куда-то уехали, и она пыталась не пустить Эльзу, но Лени оказалась сильнее. Правда, она заверила маму, что все будет в порядке. Когда они вернулись, Эльза вся дрожала, как будто ее долго били, и испуганно оглядывалась по сторонам, словно вошла не в собственный дом, а в чье-то чужое жилище, где кто-нибудь сейчас набросится на нее из-за угла.

– Там… там…, – она больше не могла выговорить ни слова. Оказалось, что Лени возила ее смотреть расстрел. Узнав об этом, мама упала в обморок, и, придя в себя, сказала Лени, чтобы она убиралась вон.

– Хорошо, – ответила Лени, – только русские уже входят в город. Все солдаты на фронте. Нас могут спасти только новые отряды. А из кого их собирать, вы не подумали?! Выйдите на улицу, сейчас и у десятилетнего мальчишки – оружие. И правильно, что для них устраивают показательные расстрелы. Их приучают к мужеству. Чтобы они не боялись убивать. Сейчас приходится быстро учиться. Когда враг у города, никто больше не имеет право на детство. Каждый ребенок прежде всего немец. А немец обязан защищать свою великую страну. И Эльза тоже будет воевать. Она уже большая.

– Вон, – повторила мама.

– Я чувствую, что здесь, возможно, гнездо изменников. Теперь я понимаю, как были правы те, кто в свое время, приказал арестовать вашего мужа.

Видя, что мама сейчас опять упадет в обморок, я закричала:

– Хватит! Уходи отсюда! Убирайся!

Обернувшись уже на пороге, Лени сказала:

– Я надеюсь, что в вас обеих говорит трусость, а не предательство. И я верю, что Эльза окажется смелее и благоразумнее вас. Я научила ее стрелять.

Глава тридцать четвертая
Любимый человек

Наш магазин закрылся. Никто больше не хочет покупать красивые платья. По радио передают, что русские насилуют даже монахинь. И красивое платье сейчас можно надеть только в безумии. Теперь я не отхожу от Эльзы ни на минуту. И когда опять начинают бомбить наш город, больную сестренку с температурой 38 приходится поднимать с постели и тащить в бомбоубежище. Она просит разрешения остаться, говорит, что ей очень плохо. Трудно объяснить ребенку, что его могут убить. Она все спрашивает меня, зачем «это» сделали с теми людьми. Она говорит «это» вместо «убили» или «расстреляли». И я, кажется, только сейчас понимаю, как мне страшно. Жить столько времени, несколько лет, зная, что в любую секунду над городом могут опять появиться самолеты и начать сбрасывать свои проклятые бомбы. Они хотят убить всех нас. Ты проходишь по улице, идешь завтра той же дорогой, но уже мимо руин. Нет еще одного дома. И то, что на этот раз бомба попала в чей-то чужой дом, только случайность. Которую скоро исправят. Слишком часто над нашим городом появляются самолеты. Они кружат над Берлином, как хищные птицы. Берлин для них – падаль, которую они скоро склюют. А ведь было время, еще не так давно, когда можно было без страха поднимать голову к небу. Я хочу жить. Да, я хочу жить. Я хочу выйти замуж. Просыпаться рядом с любимым человеком. Я хочу иметь детей. И знать при этом, что никто не может, не имеет права их убить.

 

Глава тридцать пятая
Чудо

Гершель и сам уже не знал, боится ли он умереть. Он часто думал о том, почему Бог допускает это, почему не вмешается. Но когда он увидел, что газ, пущенный для уничтожения заключенных в газовой камере, не подействовал на грудного младенца, который, потеряв голос, отчаянно шевелил ручками и ножками, Гершель подумал, что Бог, наконец, вмешался в дела людей. Произошло чудо. Газ, смертельный для любого взрослого, не подействовал на ребенка. Невинное, крохотное существо, тянущее свои ручки к жизни, даже такой ужасной жизни, где лежат вповалку мертвые тела, включая и его собственную мать…. Но когда зондерфюрер Ганс вытащил револьвер и несколько раз выстрелил в младенца, Гершель понял самое страшное – люди сильнее, чем Бог.

Глава тридцать шестая
Усадьба

«Если умеешь все обратить себе во благо, то и из войны можно извлечь определенную выгоду».

Когда закончится война, окажется не так важно, на чьей стороне ты воевал. Не от этого будет зависеть судьба. Многих победителей, ничем не запятнавших себя, расстреляют. А вот, например, Артур Аксман – один из руководителей «Гитлерюгенда». Именно он, а не кто-нибудь другой, в дни осады Берлина будет приказывать подросткам брать в руки оружие. И идти умирать. Он будет приказывать детям умирать. Сотни мальчишек погибнут, повинуясь его приказам, наученные им защищать свой город с оружием в руках. После войны ему дадут тюремный срок – всего несколько лет. Потом Аксман займется коммерцией. Заведет нужные знакомства. И ему даже вернут конфискованную раньше усадьбу на берегу Винзее. И там, в окружении столетних платанов, лип, дубов, он будет гневно возмущаться: «Если бы вы видели, в каком состоянии мне вернули эту усадьбу! Сюда нельзя было зайти – грязь, ужас!»

У каждого свое представление о том, что такое ужас.

Глава тридцать седьмая
Сны

Мне снятся кошмары по ночам. И во сне мне больше не найти покоя. Я вижу детей, совсем еще маленьких. Они играют друг с другом, смеются. И вдруг раздается голос, откуда-то с неба. Голос, который объявляет, что им всем надо покончить с собой. Дети растеряны. Они еще слишком маленькие, и поэтому не понимают, что значит – покончить с собой. Голос строгим родительским тоном объясняет им, что надо сделать. И тогда эти дети, малыши еще совсем, один за другим послушно идут к озеру и падают вниз, выстроившись в очередь. Они не смеют ослушаться. Я бегу к ним. Я хочу их остановить. Сказать, что их обманули, пусть они не слушают этот ужасный голос. Но они не слышат меня. Я натыкаюсь на какую-то невидимую стеклянную стену, разделяющую нас. Я кричу. Я очень громко кричу, чтобы они услышали. Но они не слышат. И я вдруг понимаю, что в этом мире больше не осталось детей. Ни одного ребенка. А потом я вижу, как у какой-то женщины рождается дитя. Только оно – взрослое, с усами и в очках. В мире больше нет детства. Люди сразу рождаются взрослыми.

Такие сны могут свести с ума.

Глава тридцать восьмая
Честный гражданин Германии

Раньше Генриетта всегда неторопливо ждала, когда все закончится, поднимется с нее очередной клиент, перестанет наконец наваливаться всем телом, и можно будет принять ванную. Теперь все было иначе. Она боялась, когда все закончится, и старалась, чтобы это длилось как можно дольше. Только те минуты, когда там, внутри нее кто-то был, она могла чувствовать себя хоть немного спокойной. То что будет потом – неизвестно. Может быть, она чем-то не понравится, и ее переведут обратно. Пока ей повезло. Если другие женщины отчаялись настолько, что совсем перестали следить за собой, то Генриетта не забывала о том, что должна хорошо выглядеть и в концентрационном лагере. «Красота женщины – ее оружие». Поэтому, когда в лагерь приехал Гиммлер и распорядился создать там публичный дом, который могли бы посещать эсесовцы, Генриетта оказалась первой, на кого обратили внимание. Она была счастлива. К такой работе ей не привыкать. Вместо тюфяка у нее теперь была нормальная кровать, ей выдавали особый паек, водили в солярий и даже стали выплачивать деньги. Главное – сделать как можно приятнее очередному эсэсовцу и ничего не говорить ему. За свой язык она и поплатилась, когда была еще там, на свободе. Как давно. Не верится. Генриетта еще ничего не знала ни о концентрационных лагерях, ни о том, что Гитлер втянет весь мир в войну. Он просто ей не нравился. Как мужчина. Даже проституткам не обязаны нравиться все мужчины. И тогда она его еще совсем не боялась.

Зачем-то Генриетта разговорилась с очередным клиентом. В тот день у нее был день рожденья, и она много выпила.

– Я не понимаю, – сказала она, – как могло столько человек на выборах проголосовать за Гитлера. Он ведь совсем некрасивый. Если бы он пришел ко мне, я бы ему отказала. За любые деньги.

Потом, когда Генриетту арестовали, и она увидела, что творится в лагере, она подумала, что ей повезло – могли просто убить. Теперь она молчала. Если она широко открывала рот, то совсем не для слов, а для дела. Но если надо, она скажет, что Гитлер – самый красивый мужчина на свете.

Иногда ей снилось, что он приходит к ней, она просит у него прощения на коленях, а он приказывает встать на четвереньки и бьет ее ремнем до крови. Генриетта вслух считает каждый удар и говорит: «спасибо». Страх лишил свободы и ее сны.

Сегодня у Генриетты был странный клиент. Он долго не раздевался. Стянув сапоги, он так и остался сидеть на стуле. Генриетта подошла к нему, помогла раздеться, припала губами к его паху. Она знала, как возбудить мужчину. Он уже был там, внутри нее, а потом обмяк, сел на кровать, закрыл голову руками. И Генриетта поняла, что ему сейчас нужна нежность. Он положил голову на грудь, она стала гладить его как ребенка. Генриетта умела быть нежной.

– Мы, – голос его дрожал. Даже не видя его глаз, она знала, что он плачет. – Мы проиграем эту войну. Скоро нам всем конец. Мы верим Гитлеру. Но на него нельзя больше надеяться. Он не умеет воевать. У нас нет шансов.

И тут Генриетта поняла, что сейчас наступило то время, когда больше не надо молчать, необходимо сказать что-то, успокоить этого взрослого ребенка, положившего ей голову на грудь.

– Наш Фюрер, – она так и сказала, «наш», – знает, что делает. Может быть, он просто об этом не говорит. Но он победит. Он обязательно победит. Он выиграет эту войну.

Генриетта словно рассказывала сказку испуганному ребенку, утешая его своим голосом. Они уснули вместе. Генриетте было приятно лежать вот так, рядом с мужчиной, таким ребенком, просто обнявшись, как будто они родные люди. Неужели он говорит правду, и война скоро закончится? Тогда Генриетта будет на свободе.

Она долго лежала с открытыми глазами, она гладила волосы спящего рядом с ней мужчины. Она была очень благодарна ему за благую весть. Генриетта мечтала о том, что будет делать на свободе. Первым делом пойдет в кино. Два, нет, три сеанса подряд. Неужели и правда война скоро закончится?

Офицер СС проснулся раньше Генриетты. У него жутко болела голова. Он брезгливо взглянул на спящую женщину. Как он мог остаться здесь с ней?! И наговорить столько какой-то жалкой твари?! Которая к тому же будет считать его импотентом. Зачем он вчера столько выпил?! Хотя он знает зачем. Ему было страшно.

Генриетте снилось, что она сидит в кинотеатре, на первом ряду, смотрит фильм про любовь. А потом с экрана в нее вдруг начали стрелять. Ей сделалось невыносимо больно…

Офицер продолжал стрелять, пока не закончились пули. И несмотря на то, что Генриетта уже не дышала, ему было жалко, что их оказалось так мало.

– Вы думайте, кого приглашаете сюда работать! – выговаривал он потом. – Она такие вещи мне говорила про фюрера! Про то, что скоро всем нам конец, что он не умеет воевать… Я, как честный гражданин Германии, не мог не застрелить ее на месте.

Глава тридцать девятая
Мечта

И еще я поняла, что до сих пор не знаю, о чем мечтает Эльза. Если всем нам придется умереть, я должна успеть исполнить ее мечту. Я спросила Эльзу, и она сказала, что когда мы, давно уже, были в кондитерском магазине, то увидела там большого шоколадного медведя.

– Но почему ты ничего не сказала мне об этом?

– Потому что я уже большая. Я знаю, что у нас мало денег. А он очень дорого стоит.

– У меня есть… есть, – торопливо стала заверять я сестренку. Мне было страшно оттого, что я не могла раньше спросить ее. А она, бедная, наверное, представляла себе этого шоколадного мишку, мечтала о нем, но стеснялась сказать об этом нам с мамой. Почему только когда весь мир стирают с лица земли, и я каждую минуту боюсь, что нас убьют, я спросила Эльзу, о чем она мечтает?! Почему я не могла сделать этого раньше?!

Я пообещала Эльзе исполнить ее мечту. Но это оказалось не так легко. От магазина, в котором мы когда-то были с Эльзой, остались одни руины. Я думала, что приду домой с большим шоколадным медведем. А вернулась с двумя детьми. Я встретила их на улице. Совсем еще крохи. Брат и сестра. Людвиг и Гелли. В их дом попала бомба, и мама умерла у них на глазах. А они чудом остались целы. Они сидели, прижавшись друг к другу, и не знали куда идти. Я привела их к нам домой.

Глава сороковая
Новое имя

– Габриэлла. Габриэлла, – повторял Вольфганг, но Блонди не отзывалась на новое имя. – Вот видишь, – обернулся он к жене, – ее не переучить.

– Ну, пожалуйста, давай попробуем еще раз. Она умная. Она научится.

– У нас нет времени ее учить. Ты что, не слышала радио?! Не сегодня-завтра русские будут здесь, и войдут к нам в дом. Если они узнают, что нашу собаку зовут Блонди, они нас убьют.

– Откуда они узнают?!

– Кто-нибудь им скажет. Или они сами проверят. Вот увидишь, они каждую собаку будут проверять, если она откликнется на Блонди, то убьют и ее, и хозяев.

– Ну почему ты так в этом уверен?

– Опасности сейчас надо ожидать с любой стороны. А с этой – тем более. Они ненавидят Гитлера и все, что с ним связано. Они хотят отомстить. И они прекрасно знают как зовут его любимую собаку. И какой она породы. У нас точно такая же. Лайма, Лайма, – попробовал он еще раз подозвать растерянную Блонди, – вот видишь, не откликается. Уже два дня бьемся. Глупая псина. Безмозглая. У нас больше нет времени. Нельзя так рисковать. Нам придется от нее избавиться.

– Но ведь она… как член семьи. И потом, ты подарил ее мне на день рожденья.

– Послушай, это просто собака. Мы потом заведем другую. И больше не допустим такой ошибки с именем. Мы хотели показать свою лояльность фюреру, и вот что получилось.

– Но она у нас уже три года. Она такая хорошая.

– Послушай, дорогая, нам нельзя рисковать. Иметь сейчас собаку с таким именем – значит подвергать себя дополнительному риску. Зачем это нам нужно?!

Я привык все предвидеть заранее, именно поэтому мне удалось остаться здесь, с тобой, и не попасть на фронт. Каких усилий мне это стоило.

– Но пожалуйста… пожалуйста… давай еще попробуем. Она умная. Она будет отзываться на другое имя. Лайма… Лайма… Ну, пожалуйста, глупая, ну, Лаймочка!

– Вот видишь…Бесполезно. Нам нельзя терять время. Не бойся. Я все сделаю сам. Ей не будет больно.

Вольфганг преувеличил. Когда он убивал, Блонди визжала от боли.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 
Рейтинг@Mail.ru