Преподобный Иоанн так давно не видел людей, что при появлении племянника сначала принял его за привидение, диавольский мираж. Однако, узнав, что пришелец – родной ему по духу и крови и так же, как он, взыскал пустыни ради душевного спасения, Рыльский пустынник возрадовался великой радостью. Два ревнителя, опытный и юный, разделили труды и слили свои молитвы в едином порыве ко Всевышнему. Но утешение чувствовать подле себя родную душу было даровано преподобному Иоанну лишь ненадолго. Отец святого Луки пошел по следам исчезнувшего сына и, ведомый страстной и слепой родительской любовью, тоже нашел пещеру. Он ворвался в приют отшельников, изрыгнул на младшего брата поток бешеной брани, скрутил сына и силой повлек его за собой через чащу, повторяя: «Домой, домой!» Но истинный дом святого Луки был на небесах. Внезапно из-под ног юноши выскользнула змея и укусила его; он затрепетал в руках отца и с тихой улыбкой на устах скончался. Несчастный отец окаменел от горя, а потом, когда к нему вернулась способность мыслить, понял, что натворил, пытаясь заградить сыну избранный им путь высокого благочестия. Он добился лишь того, что Всевышний сократил этот путь святого Луки, так рано забрав его к Себе в вечную жизнь. Отец взял тело юноши на руки и понес его обратно в пещеру; там он принес покаяние в горькой своей вине перед духоносным младшим братом. Вместе братья похоронили ставшего общим для них сына: мирянин – кровного, подвижник – духовного. Могила праведного юноши сделалась для Рыльского пустынника местом молитвы: как прежде, сливались их славословия Всеблагому Создателю, только преподобный Иоанн возносил их еще на грешной земле, а святой Лука уже в чертогах небесных.
Неведомо, по какому внушению свыше через несколько лет преподобный Иоанн переселился из сырой пещеры в более необычное убежище: кельей его стало дупло огромного дерева. Душа подвижника оставалась юной, но тело его старело, и такая пища, как дикие травы, становилась для него слишком грубой. В помощь верному Господь ниспослал «маленькое чудо»: поблизости вырос горох, сладкие зерна которого показались отшельнику райским лакомством. Тогда же Всевышний наделил Своего избранника еще одним, уже не материальным, а духовным дарованием (то был благодатный дар слез, которые уже постоянно струились из очей преподобного Иоанна) – сострадательной молитвой о прощении грехов родного народа и всего мира.
Каким жалким может показаться житие Рыльского духоносца «умникам века сего», которые видят смысл жизни своей в достижении богатства и комфорта, в наслаждении «благами цивилизации», в том, чтобы всячески тешить свои страсти и похоти! На самом же деле дупло дерева, в котором обитал преподобный Иоанн, было несказанно уютнее их роскошных апартаментов, а его горох – несравненно вкуснее всех их деликатесов, ибо даже земные блага приносят настоящую радость, только если принимаются с благодарностью Всевышнему, – иначе же за ними следуют оскомина и тошнота, они становятся отравой, могущей навеки погубить душу и обречь ее адским мучениям. Любителям мирских удовольствий, копошащимся в смертном мусоре и гоняющимся за смертными миражами, и не снилось то совершенное счастье, которое уже на земле вкушал Рыльский отшельник в уединении со своим Богом Спасителем. Мирские «умники» на самом деле несчастные безумцы; поистине же мудрыми – умудренными Всеведущим Создателем – являются и в этом мире, и в вечности праведники. Светоч Русской Церкви святой праведный Иоанн Кронштадтский, чьим Небесным покровителем был духоносец Рыльской пустыни, говорит о просветленном святостью разуме:
«Христианские святые были истинно великие философы, то есть любомудры, и истинно великие богословы и великие деятели на пользу и спасение своим душам и всем христианам; в них была непрестанная, сильная работа мысли, сердца и воли; они соединяли в себе видение с деянием, то есть созерцание ума и деятельность, и чем больше они созерцали Бога и Его вечные правду и святость, благость и любовь, тем на высшую степень любви к Богу восходили.
Святой равноапостольный Кирилл, учитель славянства, вслед за древними святыми отцами определил философию как познание вещей Божиих и человеческих. Святые, просвещенные и наученные Богом или словом Божиим, знали действительную цену вещам или делам Божиим и человеческим, духовным и мирским, чувственным и материальным; они поняли, что грехи и беспорядки в жизни человеческой, удаление от истинного источника жизни – Бога и погибель людей временная и вечная происходят от привязанности или пристрастия к миру, к многострастной плоти, к вещам тленным, преходящим, к своему близорукому плотскому разуму; что наша жизнь, наш мир душевный, наш свет, наша сила, наше исцеление, наше истинное блаженство – в Боге и в исполнении Его святой воли и святых Его заповедей; что всё в мире – суета сует, всё, чем мы прельщаемся в мире и от чего бедствуем, есть похоть плоти, похоть очей и гордость житейская; что все это не от Бога, а от мира сего грешного и от диавола, который царствует в мире, – а потому они самым делом, самою жизнью своею поучали и поучают, как презирать плоть со страстями и похотями как преходящую, смертную, губительницу души, а заботиться всеми силами, прилежать о воспитании и усовершенствовании во всякой добродетели – души бессмертной. И они всю жизнь изнуряли свою греховную плоть постоянным воздержанием и постом, бдением или бодрствованием и трезвением, умным созерцанием и молитвою; обучали себя всякой добродетели: кротости, смирению, послушанию, терпению, воздержанию, нестяжанию, целомудрию, совершенной любви к Богу и ближнему. И не напрасны были их созерцательные и деятельные подвиги: они достигли совершенства во всякой добродетели и вечной жизни и получили свидетельство о своей богоугодной жизни от Самого Бога, почивая и по смерти нетленно своими труженическими телами и источая всякие чудеса с верою приходящим к ним.
Это ли не подлинные философы, познавшие любомудро истинную цену вещам Божиим и человеческим, познавшие истинную цену жизни человеческой и извлекшие из нее величайшую, вечную пользу? Это ли не богословы, стяжавшие совершенное познание о Боге, насколько доступно человеку, – не только умом, но и сердцем возлюбившие Его деятельно и ради любви к Нему отрекшиеся от самой жизни временной? Это ли не истинные христианские законоведы, которые в совершенстве знали Закон Христов, Закон самоотвержения и всецелой любви к Богу и ближним и исполнили его? Таков был и празднуемый ныне Церковью преподобный Иоанн Рыльский.
В чем особенно заключалось видение, или созерцание, святых, которое было причиною их совершенного удаления от греха и приближения к Богу, совершенства любви и всякой добродетели? Они созерцали чистыми умами и сердцами своими вечные и невыразимые благость Божию, правду и святость, Его красоту неописанную и бесконечную блаженную жизнь угодивших Ему в этой жизни святых человеков, блаженное общение с Богом, Богоматерью, с ангельскими чинами и святыми, от века Богу угодившими. С другой стороны, им предносился страшный, отвратительный образ начальника зла, его злоба неописанная; они созерцали ужасные муки, уготованные диаволу и грешникам нераскаянным, геенну огненную, страшный тартар, которого и сам сатана трепещет, вечное, конца не имеющее мучение грешников вместе с бесовскими полчищами – это ужасное вечное соседство или купно пребывание с ними в нестерпимых муках, вечный плач и скрежет зубов – и, созерцая все это, постарались совершенно, всеми силами души и тела возненавидеть грех, породивший эти муки, этот ад, это сообщество в мучении со злыми духами, которые всячески прельщают людей в этой жизни отвергать Бога и ругаться Ему своими безбожными, скверными учениями и делами и разными хулами, неверием, вольнодумством…
Христианская любовь приятна Господу, нашему Сладчайшему Спасителю – Главе Церкви, Которая есть Его Тело, и мы все – члены этого духовного Тела. Член Тела Христова и святой угодник Божий преподобный Иоанн Рыльский – член совершенный, член Небесной Церкви, достигший вечного блаженства в Боге и молящийся о нас день и ночь».
Прошло около пятидесяти лет, полвека одиноких подвигов преподобного Иоанна, – и, наконец, Вселюбящий Господь благоволил явить людям земного Своего Ангела. Однажды пастухи пасли овец на лужайке близ Рыльской пустыни; внезапно стадо, охваченное каким-то властным стремлением, ринулось в дебри. Пастухи побежали следом, а когда овцы остановились – с изумлением увидели отшельника. Святой старец встретил гостей приветливо, сказав: «Вы пришли сюда голодные, рвите себе горох мой и кушайте». Пастухи действительно почувствовали голод и присели перекусить чем Бог послал. Но один из них оказался человеком жадным, привыкшим из всего извлекать выгоду: наевшись, он еще тайком нарвал гороху в запас, выбирая самые крупные и налитые стручки, и спрятал добычу за пазухой. На пути домой он решил похвастать своей удачей перед товарищами, но, когда он извлек добычу из-за пазухи, ни в одном из стручков не оказалось ни зернышка. И самого «предпринимателя», и всех пастухов охватил ужас: они поспешили обратно каяться перед человеком Божиим. А преподобный Иоанн ласково улыбнулся, промолвив: «Видите, дети, эти плоды назначены Богом для пропитания пустынного».
Вернувшись в свое село, пастухи рассказали о том, что нашли отшельника-чудотворца. Стоустая молва разнесла эту весть по всему краю – и отовсюду люди начали приводить к преподобному Иоанну своих больных родственников: надежда на их исцеление заставляла позабыть страх перед дикими зверями и дикими дебрями. Смиренный отшельник пытался отклонить от себя честь и славу чудотворца: всем приходящим он говорил, что их требования для него непосильны, – не немощный человек, а лишь Всемогущий Господь может даровать исцеление. Но зрелище человеческого горя и неотступные просьбы о помощи трогали любвеобильное сердце подвижника, и он становился на молитву. Да, конечно, исцеление посылает не человек, а Бог, – но преподобный Иоанн стал другом Божиим, Всевышний внимал ему, потому по молитвам Рыльского старца прозревали слепые, распрямлялись сгорбленные, бесноватые приходили в здравый разум. Народ славил чудотворца, и сама Рыльская пустыня, где он подвизался, увиделась святым местом, притягивавшим к себе: там, где была дикая чащоба, теперь прокладывались тропы, прорубались просеки, строились человеческие жилища, – пустыня преображалась в благоустроенную цветущую область.
Но самому пустыннику все тяжелее становилось терпеть нашествие поклонников, приносивших с собой дыхание греховного мира и смущавших его высокий покой; для его смирения все невыносимее становился окутывавший его «смрад мирской славы». Сам болгарский царь Петр I Симеонович (927–969) узнал, что в его стране появился дивный чудотворец Господень, и пожелал встретиться с ним. Когда царские посланцы явились к преподобному Иоанну с этим известием, он молча поклонился им, написал письмо, запечатал его и отдал послам для передачи правителю. В письме значилось: «Скудоумный худой монах недостоин видеть лицо царское». Внимание царя стало последней каплей, переполнившей чашу терпения смиренного духоносца. Он покинул древесное дупло, так долго служившее ему сладчайшим убежищем, нашел высокую и крутую, почти отвесную скалу и поднялся на вершину, куда не доносились голоса человеческие и куда долго не отваживались взбираться никакие смельчаки. Там под открытым небом – то под палящим солнцем, то под дождем, то под снегом – в кажущемся обычному человеку невозможном подвиге столпничества подвизался преподобный Иоанн еще семь лет и четыре месяца.
А тем временем в пещере, бывшей первоначальным местом подвигов Рыльского пустынника, стали селиться ревнители благочестия, вдохновленные его образом на иноческое житие. Но чем многочисленнее
становилась братия пещерной обители, тем острее чувствовалась их нужда в духовном наставнике и руководителе, который мог бы научить всех бороться с искушениями, служить Господу в чистоте и святости. Они решились идти к преподобному Иоанну и молить его стать их игуменом. Этим братьям во Христе, карабкавшимся к нему на скалу взывавшим не об исцелении своих все равно обреченных смерти тел, а о спасении своих бессмертных душ, богоносный подвижник не мог отказать. Он спустился со скалы, чтобы стать им любящим и мудрым духовным отцом. Всего пять лет наслаждалась братия лицезрением и советами преподобного Иоанна. 18 августа 946 года по Рождеству Христову светлая его душа мирно отошла в Царство Небесное, а опочившее от земных трудов тело старца с честью похоронили духовные дети. Свято сберегали ученики советы своего богоносного наставника: «Страх Божий и чистоту душевную и телесную, любовь нелицемерную, страннолюбие, послушание с покорением, пост и молитву, пищу и питие немятежно имети; супротивословия удалятися и ничтоже вменяти, наипаче же смирением украситеся» – и сумели передать эти заветы последующим поколениям иноков. Так основывался великий Рыльский монастырь во имя преподобного Иоанна, ставший в веках твердыней болгарского православного духа.
Одно из самых чудовищных явлений лежащего во зле мира – зрелище того, как в братоубийственных войнах сталкиваются даже народы, исповедующие имя Христово, призванные Спасителем к святой взаимной любви. Даже после Крещения Болгарии еще около восьмидесяти лет продолжались ее кровавые распри с Византией. Наконец в 927 году был заключен мирный договор: именно тогда Константинопольская Патриархия утвердила за предстоятелем Болгарской Церкви звание Патриарха, а византийский император признал царский титул Петра Симеоновича, правившего Болгарией.
Однако прошло еще полвека, и в Византии вновь возобладали имперские амбиции – стремление не к дружбе, а к господству над братской православной страной. Император Иоанн Цимисхий (925–976) завоевал Восточную Болгарию. В этот-то тяжелый для его Родины час преподобный Иоанн Рыльский зримо явился своему народу, чтобы утешить, ободрить и вдохновить его. Рыльский духоносец предстал в видении перед иноками своей обители и повелел им вскрыть его могилу и перенести его тело в Средец, ставший столицей сохранившего свободу Западно-Болгарского царства, куда переместил свою кафедру Болгарский Патриарх Дамиан (927–971). Тело подвижника, пролежавшее в сырой земле тридцать шесть лет, было обретено нетленным и благоуханным. По завету преподобного Иоанна, чудотворные его мощи были перенесены в Средец, где святыню встречал ликующий народ, – и, по молитвам верных, к великому их утешению, у честных мощей Рыльского игумена во множестве стали совершаться чудеса исцелений, благодатной помощи страждущим и обремененным.
А болгарский народ ждали новые бедствия. В 1019 году византийский император Василий II, носивший жестокое прозвание – Болгаробойца (958-1025), после кровавого похода покорил и Западную Болгарию. Политическое насилие стало прологом к насилию духовному: император своим указом упразднил Болгарское Патриаршество. Болгарская Церковь стала называться Охридской Архиепископией, и хотя она сохраняла формальную независимость (автокефалию), но и над нею довлел византийский гнет. Тогдашняя Византия уже была поражена смертным грехом цезарепапизма (что явилось одной из главных предпосылок крушения этой могучей державы): вопреки священным канонам Православия светские властители – императоры – не только вмешивались во внутреннюю жизнь Церкви, но и распоряжались в церковных делах самовластно. Так и на престол Первосвятителя Болгарской Церкви – Архиепископа Охридского, и на болгарские епископские кафедры указами императора назначались иерархи-греки, из которых, увы, не многие по-настоящему заботились о своей болгарской пастве. Ослабление церковного управления и упадок духовного просвещения в Болгарии привели к появлению изуверских ересей: адамитов, провозглашавших свободу бесстыдства и разврата, и богомилов, с антихристовой яростью занимавшихся надругательством над святынями, – предшественников впоследствии потрясшей Россию ереси «жидовствующих». Тягостное византийское владычество над Болгарией продолжалось около двух столетий.
Ослабевшая Болгарская земля страдала и от других иноземных нашествий. В 1183 году воевавший с Византией король Венгрии Бела II (1108–1141) захватил Средец (Софию). Ограбив город, в числе его драгоценностей король похитил и раку с честными мощами преподобного Иоанна Рыльского, о величии которого пред Богом слышал ранее. По Промыслу Господню это святотатственное хищение послужило прославлению Рыльского чудотворца и далеко за пределами Болгарии. Венгерский король привез святыню в город Остергом, архиепископ которого не пожелал поклониться честным мощам Болгарского подвижника, говоря: «Древние книги ничего не говорят о таком чудотворце». Как только надменный иерарх произнес это, у него отнялся язык. Архиепископ сумел понять, что причина его внезапной немоты – гнев Божий за неуважение к великому святому; в ужасе он припал к раке преподобного Иоанна с мольбой об исцелении, и любвеобильный Болгарский духоносец не умедлил с возвращением кающемуся дара речи. Архиепископ во всеуслышание исповедал свой грех и рассказал о происшедшем чуде и потом повсюду восхвалял благодатную силу Рыльского чудотворца. К мощам преподобного Иоанна началось паломничество венгров, и этому народу по его молитвам Всевышний даровал много чудесных исцелений и знамений. Венгерский король Бела II украсил его раку серебром и драгоценными камнями, а через четыре года, по внушению свыше, с честью вернул святыню в Болгарию.
В 1186 году, то есть за год до возвращения честных мощей преподобного Иоанна на Родину, болгарские патриоты во главе с братьями Петром и Асенем подняли восстание против византийского господства и освободили свою страну. Правление сына Асеня I († 1196), царя Иоанна Асеня II (1196–1241), стало временем расцвета возрожденного Болгарского царства; историки отмечают, что этот мудрый монарх был любим не только своим болгарским народом, но даже его недавними противниками – греками. Иоанн Асень II отстроил разрушенные войнами болгарские города и расширил пределы Болгарии до ее древних границ; придя с дружиной освободителей в Средец, там он поклонился раке небесного покровителя Болгарской земли преподобного Иоанна. Сердце подсказало царю перенести величайшую святыню страны в ее новую столицу – город Тырново. Всенародным ликованием сбылось для Болгарии шествие раки со святыми мощами Рыльского чудотворца в сопровождении сонма архиереев и духовенства, иноков и инокинь, победоносного царского войска. Воспоминание об этом торжестве 19 октября 1238 года и празднует сегодня Православная Церковь.
Византия позабыла о властных имперских амбициях, когда саму эту державу постигла беда: посланные хищным папским Римом «крестоносцы» вместо декларировавшегося ими «освобождения Гроба Господня от сарацин» вероломно захватили православный Константинополь в 1204 году и на несколько десятилетий утвердили в Греции Латинскую империю. Тогда-то византийские политики вспомнили, наконец, что в набирающей силу Болгарии живут их братья по святой вере. В 1235 году между болгарским царем Иоанном Асенем II и византийским императором Иоанном Дукой был заключен союз для борьбы с «крестоносными» латинскими бандами. В том же году на Лампсакском Соборе было возвращено Болгарской Церкви прежде беззаконно отнятое достоинство Патриархата, как значилось в деяниях Собора – «незабвенно и неотъемлемо». (Увы, это не помешало Константинополю впоследствии забыть и снова отнять.)
Болгарская Тырновская Патриархия стала одним из оплотов Вселенского Православия. В 1274 году, когда византийские иерархи в угоду политическим имперским видам были готовы предать святую веру, заключив так называемую Лионскую унию с отступническим Римом, среди главных борцов против предательства был Святейший Патриарх Тырновский Игнатий.
В середине XIV века Болгарию облетела ужасная весть: знаменитый Рыльский монастырь разрушен лавиной. Святой обители тотчас пришел на помощь знатный вельможа Хреле, который не только восстановил храмы и келейные помещения братии, но также обнес монастырь высокой стеной и построил на его земле мощную башню высотой 25 метров. Это стало зримым символом укрепления народного духа перед наступлением страшных времен. Стихийное бедствие, постигшее главную святыню Болгарии, явилось знамением Божиим, предвещавшим двигавшуюся на весь народ беду – турецкое завоевание. Какое «огненное искушение» ожидало Болгарскую землю, можно понять из сравнения: если владычество Золотой Орды над Русью длилось около двух столетий, то гнет Османской империи болгары испытывали на себе в течение пяти веков, половину тысячелетия! Какое терпение и смирение, какое тихое мужество потребовалось болгарскому народу Божию, чтобы под казавшимся вековечным иноземным и иноверным игом устоять в верности Христову Православию и сберечь самобытную душу! Опорой Болгарской Церкви и народа, спасшей его от духовной смерти и растворения в «этническом котле», стали монастыри, среди которых первенствовала обитель преподобного Иоанна. Трижды во времена господства турок Рыльский монастырь грабили, жгли, пытались разрушить «до основания», но поныне высится в нем могучая Хрелева башня, а после последнего разгрома в 1834 году порабощенный и нищий болгарский народ сумел найти силы и средства, чтобы возродить свою святыню в том великолепии, в каком она предстает и в наши дни: за четырехугольной каменной стеной двадцатиметровой высоты – вдохновенный и строгий ансамбль православного зодчества, сердце которого – собор в честь Рождества Владычицы Богородицы, а «сердце сердца» – рака честных мощей Ангела Хранителя Болгарии, преподобного Иоанна Рыльского. Эта святая обитель подобна небесному дворцу-крепости, восторжествовавшему над злобой и насилием, многовековой кровавой круговертью падшего мира.
Последним Патриархом Тырновским стал святитель Евфимий (1325–1402), которому Бог судил явиться печальником родного народа в годину падения Болгарского царства. Святой Первосвятитель был смиренным подвижником благочестия, кротким и любвеобильным архипастырем, замечательным просветителем, сплотившим вокруг себя целую школу славянских богословов и церковных писателей. Во время войны с турками, когда царь со своими вельможами отправился на поле брани, святому Евфимию пришлось взять на себя управление государством. Когда завоеватели осадили Тырново, святой Патриарх один отправился в турецкий лагерь, чтобы молить о пощаде своему народу. Турецкий военачальник, изумленный его мужеством, отпустил святителя с миром, пообещав, что не допустит зверств своих воинов над безоружным населением. Однако, когда завоеватели вошли в город и выяснили, что святитель Евфимий – энарх, то есть не только духовный, но и государственный вождь болгар, его приговорили к обезглавливанию. Протомив святого Патриарха некоторое время в яме, казнь ему заменили изгнанием. Во Фракии, вдали от Родины, оплакивая ее судьбу и молясь Всевышнему о спасении родного народа, святой печальник Болгарской земли отошел ко Господу.
Чтобы понять, в каком скорбном положении оказались после утраты свободы болгары и другие славянские народы Балкан, нужно понимать, какой характер имело турецкое владычество. Как известно, турки – народ мусульманский. Однако созданный ими Османский султанат явился несравненно более жестким государственным образованием, нежели классическая мусульманская империя – Арабский халифат. Религия ислама непримирима в отношении к язычеству, но в то же время она декларирует благожелательность ко всем исповедующим Единого Бога, именуя их «людьми Священного Писания» («Ахл-аль-Китаб»); особая дружественность провозглашается в отношении христиан, которые в Коране названы «ближайшими по любви к верующим» (т. е. мусульманам). Устроение Арабского халифата полностью соответствовало первоосновам ислама: именно веротерпимость, открытость, стремление перенимать достижения как Востока, так и Запада позволили империи халифов достичь цивилизационных вершин своего времени, явить миру гениев науки и искусства, шедевры поэзии и зодчества. При этом в халифате христианство являлось хотя и не государственной, но весьма уважаемой религией, последователи которой могли занимать виднейшие посты при дворе; современными исследователями зафиксирована весомость вклада христианских ученых, писателей, медиков в достижения этой классической мусульманской державы.
Османский султанат, увы, не обладал подобной культурой: изначально военизированный, он быстро превратился в империю тиранического типа, заинтересованную не в процветании колоний, а в извлечении из них наибольшей выгоды, то есть попросту в хроническом ограблении порабощенных стран. Если в халифате христиане бывали даже визирями, то есть имперскими министрами, то в государстве Османов верующим во Христа Спасителя был загражден путь и к мелким чиновничьим должностям: турки третировали их как «кафиров» («неверных»), как людей низшего сорта. Об уважении к христианству и речи не было: «райя», как называли православное население, могла только молить о минимальной терпимости и откупаться от насилий. И если остававшаяся в Константинополе-Стамбуле греческая диаспора могла еще просить о справедливости самого султана или его визирей, то в европейских колониях Османов христиан уже не защищал никакой закон. Там самовластно распоряжались султанские наместники – паши, специально направлявшиеся в отдаленные края «на кормление», то есть ради обогащения через выжимание пота и крови из их жителей. От личности паши, от степени его корыстолюбия, от того, окажется ли этот чиновник сравнительно мягок или жесток, зависело не только имущество, но жизнь или смерть «райи». Среди имперских насилий был и чудовищный по изуверству «налог детьми»: турки повсюду отбирали славянских младенцев-мальчиков у их родителей и отправляли в Стамбул, где из них выращивали султанскую гвардию – янычар, не помнящих родства и лишенных нормальных человеческих чувств фанатиков-головорезов. (Впоследствии это гнусное изобретение ударило по самому Османскому султанату: постоянные заговоры и мятежи янычарской вольницы потрясали империю и стали одной из причин ее разрушения.)
Нужно сказать, что для резкого ухудшения отношения мусульманского мира к христианам имелись исторические предпосылки. Клин враждебности был вбит средневековыми военными авантюрами Римских пап, так называемыми «крестовыми походами» на Восток. В «крестоносных» полчищах, именовавших себя «христианами» и выступавших под псевдохристианскими лозунгами, мусульманский мир увидел не «ближайших по любви», а банды насильников, грабителей и убийц. Классический ислам проявляет максимальную толерантность в отношении ко всем религиям Единобожия, признавая за ними право на собственный путь ко Всевышнему, – в Коране сказано: «Поистине те, которые уверовали, и те, кто обратился в иудейство, и христиане, и сабии, которые уверовали в Аллаха и в последний день и творили благое, – им их награда у Господа их, нет над ними страха, и не будут они печальны». Но со времени «крестоносных» авантюр папизма во многих мусульманских странах относящееся только к язычеству понятие «кафир» («неверный»), вопреки Корану начали прилагать к христианам. Папский Рим провозглашал целью своей агрессии «освобождение Гроба Господня», то есть изгнание мусульман из Иерусалима: такое же извращение, как инквизиция, – попытка Христово учение любви «проповедовать» насилием, огнем и мечом – поистине диавольский абсурд. Библия учит нас «узнавать дерево по плодам» (ср. Мф. 7, 20); каковы же оказались плоды деяний римских понтификов? Следствием «крестовых походов» стала отнюдь не христианизация Востока, а появление вражды к христианам в дотоле относительно дружелюбном мусульманском мире, – попрана заповедь святого апостола Павла быть в мире со всеми людьми (Рим. 12, 18). Вместо похода на Иерусалим «крестоносцы» нанесли такой удар по Православной Византии, от которого эта держава уже не оправилась. Православная Церковь не имела никакого отношения к авантюрам римо-католицизма, более того: и Восточные Патриархаты, и Православная Русь сами не раз страдали от папских агрессий. Но это в Арабском халифате были традицией мирные религиозные дискуссии между мусульманами, несторианами, православными и яковитами (монофизитами); а Османский султанат в различиях между конфессиями не разбирался и разбираться не хотел. Горькие плоды преступлений римо-католицизма пришлось вкушать оказавшимся под властью турок православным народам, и от того, что они страдали за чужие грехи, им было не легче.
Впрочем, Высокая Порта, как именовала себя сама держава Османов, в своей столице до известной степени проявляла терпимость. В Стамбуле, как турки нарекли Константинополь, сохранился довольно многочисленный греческий квартал Фанар (его обитателей называли греками-фанариотами в отличие от греков Эллады). Константинопольская Патриархия продолжала существовать и управлять своими епархиями, но турки навязали ей смертный грех симонии, то есть приобретения священнического сана за деньги. Назначение на архиерейские кафедры стало производиться «бератами» (указами) султанского правительства; такой «берат» обходился желающему епископства в крупную сумму. Выхода из порочного круга у Патриархии не было: приходилось платить, уповая на всепрощение Божие, – грех являлся вынужденным. Но еще несравненно худшим стало то, что со временем порочная практика откупа от султанской власти привела к тому, что возведение в архиерейский и даже в священнический сан зачастую определялось не духовными достоинствами, а богатством его искателя. Когда завоевательная ярость турок несколько поостыла, «у порога Высокой Порты» греки-фанариоты сумели устроиться довольно благополучно, многие обогащались через торговлю. Не имея возможностей для светской карьеры, некоторые такие богачи делали карьеру в церковной иерархии: покупали себе епископский сан не ради служения православной пастве, а ради чести и выгоды – и сами становились симонистами, вымогая деньги у приходского духовенства. Упадок нравов Фанара сочетался с властными амбициями Константинопольских иерархов, их претензиями на церковное возглавление всех покоренных турками православных стран. Очевидно, не без их влияния вскоре же после завоевания Болгарии грянул «берат» султана об упразднении Болгарского Патриаршества. Это вмешательство светской и иноверной власти в церковные дела с точки зрения канонов Православия было беззаконием, но противиться Высокой Порте порабощенный народ не мог.