На берегу никто не замечал того, что творится на мостках.
«Нет, – решил Торак, – я должен немедленно что-то предпринять!»
Держа в руках острогу, он повернулся к берегу и тут заметил, что из Леса с разных сторон почти одновременно появились двое.
С востока к стоянке направлялась Ренн, в одной руке держа свой любимый лук, а в другой – связку лесных голубей.
А с запада, слегка прихрамывая и опираясь на посох, шел Фин-Кединн; на плече он нес вязанку кизиловых веток.
Оба в один миг поняли, что происходит, и каждый медленно опустил на землю свою ношу.
Чтобы Ослак их не заметил, Торак поспешил отвлечь великана.
– Что случилось, Ослак? – крикнул он. – Может, я чем могу помочь?
– Никто мне помочь не сможет! – проревел Ослак. – Мои души из меня вытекают! А они их едят!
Теперь уже многие перестали работать и смотрели на Ослака. Мать Дари с криком бросилась к мосткам, но Тулл удержал ее. Жена Ослака, Ведна, стиснув кулаки так, что побелели костяшки пальцев, прижала их ко рту. На Сторожевой Скале неподвижно застыла Саеунн.
Ренн тем временем уже добралась до мостков, и все же Фин-Кединн, несмотря на свою хромоту, опередил ее. И молча протянул ей свой посох.
– Кто ест твои души? – продолжал громко вопрошать Торак.
– Да рыбы же! – Желтая слизь показалась на губах Ослака. – Своими зубами! Своими острыми зубищами! – И ткнул пальцем в кишащую лососем воду, где, как ему казалось, страшные твари с зубами грызли и сокрушали его телесную душу.
Тораку стало страшно. Ведь и правда, такое случается порой с телесной душой человека, если он слишком низко наклонится над водой, но обычно река не причиняет людям вреда. Вот если человек болен, тогда река действительно может вызвать у него головокружение, и он свалится в воду.
– Скоро мои души меня покинут, – простонал Ослак, – и я стану жалким призраком! Иди сюда, Дари! Река хочет забрать нас!
Ребенок колебался, но, постояв немного, снова потихоньку пошел к дяде, прижимая к груди сделанного из сосновой шишки игрушечного зубра.
Только в эту минуту Торак осмелился наконец посмотреть на Фин-Кединна.
Лицо вождя застыло, словно высеченное из песчаника. Он перехватил взгляд Торака и, прижав указательный палец к губам, глазами сказал ему: «Ты находишься между ними и порогами. Постарайся перехватить их».
Торак кивнул. Ему было холодно. Он обхватил себя руками. Ноги от стояния на мокром валуне совершенно застыли, руки начинали дрожать.
Наконец Дари добрался до Ослака, и тот, отбросив в сторону острогу, подхватил малыша на руки. Мостки качнулись и угрожающе просели под ним.
– Эй, Ослак, – негромко окликнул его Фин-Кединн, но голос его странным образом оказался хорошо слышен всем, несмотря на шум порогов. – Вернись-ка на берег.
– Отвяжись! – рявкнул Ослак.
И Торак, к своему ужасу, увидел, что Ослак уже готов дернуть за сплетенную из лыка веревку, конец которой был привязан к столбикам, поддерживающим мостки; один сильный рывок – и мостки рухнут, а вместе с ними Ослак и Дари.
И Торак не выдержал:
– Ослак, послушай меня, это я, Торак! Не надо…
Ослак злобно огрызнулся:
– А кто ты такой, чтобы указывать мне, что надо, а что не надо? Ты вообще не из нашего племени! Кукушонок! Ешь нашу пищу, живешь в наших домах! Я-то слышал, как ты тайком в Лес ходил и выл там, звал своего Волка! Все мы это слышали! Что, никак смириться не хочешь с тем, что он никогда к тебе не вернется?
Ренн даже сморщилась от сострадания, но Торак и глазом не моргнул. Он видел то, чего пока не замечал Ослак: Фин-Кединн, чуть прихрамывая, осторожно подбирался к разбушевавшемуся великану.
Вдруг Ослак пошатнулся, угрожающе качнулись мостки…
Дари от испуга раскрыл рот и во все горло заревел.
Фин-Кединн так и застыл на месте.
– Эй, Ослак! – снова негромко окликнул он.
Ослак резко обернулся и злобно оскалился:
– Лучше держись от меня подальше!
Фин-Кединн поднял руки, словно говоря, что и не собирался к нему приближаться. Заметив, что все племя в ужасе взирает на них, вождь преспокойно уселся на мостки, скрестив ноги. Он был шагах в шести от берега и отлично понимал: если Ослак дернет за веревку, мостки непременно обрушатся, но тем не менее вид у него был настолько безмятежный, точно он сидит вечерком у костра.
– Ослак, – помолчав, спокойно сказал Фин-Кединн, – ты же прекрасно знаешь, что племя выбрало меня вождем во имя своего спокойствия и безопасности.
Ослак облизнул губы, но ничего не ответил.
– И поскольку ты тоже член нашего племени, – продолжал Фин-Кединн, – я непременно постараюсь и тебе обеспечить полную безопасность. Ты только опусти Дари на мостки и позволь ему подойти ко мне. А я отнесу его к матери, хорошо?
Лицо Ослака слегка расслабилось и как-то обвисло.
– Отпусти мальчика, – повторил Фин-Кединн. – Ему давно ужинать пора…
Сила, заключенная в его тихом голосе, явно начинала действовать. Ослак медленно разжал ручонки Дари, которыми тот обвил его шею, и опустил малыша на мостки.
Некоторое время Дари смотрел на него, словно прося разрешения, потом повернулся и пополз к Фин-Кединну.
Фин-Кединн приподнялся, опершись на одно колено, и протянул к ребенку руки.
И тут Дари случайно выронил прямо в воду своего игрушечного зубра из сосновой шишки и, с горестным воплем потянувшись за ним, чуть сам не свалился в реку. Но Фин-Кединн успел вскочить, схватить его за безрукавку и прижать к себе.
По собравшейся на берегу толпе пролетел вздох облегчения.
У Торака от пережитого ужаса подкашивались ноги. Он видел, что вождь племени Ворона, осторожно ступая, несет Дари к берегу. Вот он уже совсем близко, вот Тулл берет у него Дари и крепко прижимает сына к груди…
А Ослак так и остался стоять на мостках, похожий на косматого озадаченного зубра. Веревка давно выскользнула у него из рук; он не сводил глаз с бурлящей воды. Фин-Кединн, не говоря ни слова, вернулся к нему, взял за плечи и что-то неслышно прошептал ему на ухо.
После его слов тело Ослака разом обмякло, и он послушно пошел с Фин-Кединном на берег. Там на него набросились разом несколько мужчин и повалили на землю. Ослак, казалось, был весьма этим озадачен и, похоже, вообще не понимал, как он сюда попал.
Торак, перепрыгивая с одного плоского камня на другой, тоже добрался до берега и бросил острогу на песок, чувствуя, что его бьет страшный озноб.
– Что с тобой? Тебе плохо? – встревоженно спросила Ренн. На ее темно-рыжих волосах блестели водяные брызги, а лицо было настолько бледным, что на скулах отчетливо проступила племенная татуировка – три темные полоски.
Торак покачал головой, понимая, впрочем, что Ренн ему не обмануть.
А чуть поодаль от них Фин-Кединн спрашивал у Саеунн, уже успевшей спуститься со Сторожевой Скалы:
– Что с ним такое?
Вокруг них к этому моменту собралось почти все племя. Старая колдунья сокрушенно покачала головой:
– Его души борются друг с другом.
– Значит, это что-то вроде безумия? – предположил Фин-Кединн.
– Возможно, – ответила Саеунн. – Но я такого никогда не видела.
– Я видел, – вмешался Торак. И быстро рассказал вождю и колдунье о своей встрече с охотником из племени Кабана.
Саеунн слушала его очень внимательно, и лицо ее все больше мрачнело. Она была старше всех в племени, причем на много-много лет. Старость иссушила ее плоть и отполировала обтянутый кожей череп так, что он приобрел оттенок старой кости, а заострившимися чертами лица колдунья куда больше походила на ворона, чем на женщину.
– Да, мне и кости сказали о том же, – горестно вздохнула она. – Я их раскинула и прочла послание, которое гласило: «Она идет».
– Есть и еще кое-что, – сказала Ренн. – Когда я охотилась, то встретила в Лесу несколько человек из племени Ивы. Один из них был болен. Весь в язвах. Взгляд безумный. Жуть! – Глаза Ренн казались черными бездонными колодцами, когда она посмотрела Саеунн прямо в лицо. – Кстати, колдун из племени Ивы прислал тебе весточку: сказал, что тоже раскидывал кости и кости три дня подряд говорили ему одно и то же: «Она идет».
Люди вокруг зашептались, скрещивая пальцы, чтобы отогнать неведомое зло. Некоторые благоговейно касались своих тотемных знаков – черных блестящих перьев ворона, прикрепленных к одежде.
Молодой охотник Итан решительно шагнул вперед, но лицо его выглядело растерянным.
– Я оставил Беру на холме, она там капканы проверяла. У нее на руках были такие же волдыри, как у Ослака. Зря я, наверное, ее там оставил, да?
Фин-Кединн покачал головой. Лицо его оставалось непроницаемым; он задумчиво гладил свою темно-рыжую бороду, но Торак чувствовал, что мысли вождя не знают покоя.
Затем Фин-Кединн, будто очнувшись от своих мыслей, стал быстро раздавать приказания:
– Тулл, Итан, возьмите еще людей и быстро соорудите жилище в липовой роще, подальше от стоянки. Потом отведите туда Ослака и глаз с него не спускайте. А ты, Ведна, даже близко не должна к нему подходить. Прости, но иного выхода у нас нет. – Он повернулся к Саеунн, и его голубые глаза блеснули. – В полночь с помощью исцеляющего обряда ты выяснишь, в чем тут причина.
Ученица колдуньи взяла рог зубра, зачерпнула им горячей золы из костра и высыпала еще дымящуюся золу прямо на свою обнаженную ладонь.
Торак так и охнул.
Но ученица колдуньи даже не поморщилась.
У ее ног Ослак яростно скреб ногтями землю, однако связан он был крепко. Да к тому же его еще и примотали ремнями к носилкам из оленьей шкуры в ожидании последнего заклинания. Бера уже прошла этот обряд, и ее снова унесли в жилище, построенное для больных, – она дико кричала, и ей становилось только хуже.
Колдунья племени Ворона и ее ученица испробовали все. Саеунн мазала языки больных кровью земли, чтобы изгнать безумие. Затем, привязав к пальцам рыболовные крючки, она впала в транс, надеясь с помощью этих крючков поймать ускользающие души несчастных. Потом принялась окуривать больных дымом можжевельника, чтобы изгнать из их плоти червей, вызывающих болезнь. Но ничто не помогало.
Племя Ворона притихло, ожидая, когда Саеунн приготовится к последнему магическому ритуалу. Языки пламени высвечивали в темноте напряженные лица людей.
Ночь была жаркой, звездной. Почти полная луна скользила в небесах над Лесом. Ветер улегся, но в воздухе слышалось множество звуков. Потрескивали костры, над которыми вялилась рыба. Покрикивали вороны в узкой речной горловине. Ревела вода у порогов.
Колдунья подошла к носилкам, на которых лежал Ослак, и простерла костлявые руки к луне. В одной руке она сжимала свой магический амулет, в другой – красную стрелу с кремневым наконечником.
Торак украдкой взглянул на ученицу колдуньи, но по лицу ее сейчас ничего прочесть было невозможно: его толстым слоем покрывала речная глина. И это существо с маской вместо лица совсем не было похоже на прежнюю Ренн.
– О, огонь, очисти телесную душу этого человека… – монотонно выпевала Саеунн, кружа у носилок.
А Ренн, присев на корточки возле Ослака, тонкой струйкой сыпала ему на босые ступни горячую золу. Ослак стонал от боли и до крови кусал губы.
– О, огонь, очисти его племенную душу…
И Ренн посыпала золой то место на груди Ослака, где билось сердце.
– О, огонь, очисти его внешнюю душу, его Нануак…
И Ренн старательно растерла горячую золу по лбу больного.
– Сожги, сожги поселившийся в нем недуг…
Ослак что-то злобно выкрикнул и плюнул в колдунью кровавой слюной.
Шепот разочарования волной пробежал по толпе. Чары не действовали.
Торак даже дышать перестал. И Лес у него за спиной тоже затих. Даже листья осин, похоже, перестали трепетать, ожидая результатов исцеляющего обряда.
Как завороженный, Торак смотрел на Саеунн, которая концом красной стрелы рисовала на груди Ослака спираль и хрипло бормотала:
– Выходи, болезнь, выходи! Из мозга костей – в кости. Из костей – в плоть…
Вдруг Торак, вцепившись пальцами в живот, согнулся пополам от неожиданной резкой боли. Продолжая слушать, как колдунья выпевает свои заклятия, он чувствовал, что внутренности ему словно раздирает что-то острое…
Колдунья медленно закончила рисовать на груди Ослака спираль и снова забормотала:
– Из плоти – в кожу. Из кожи – в стрелу…
И снова у Торака резко свело живот; казалось, боль ему причиняют именно слова Саеунн…
«А что, если и я заболел? – мелькнула у него мысль. – Что, если эта болезнь так и начинается?»
Кто-то крепко взял его за плечо. Это был Фин-Кединн, но смотрел вождь не на него, а на колдунью.
– Из стрелы, – пронзительно выкрикнула Саеунн, вставая на ноги, – в огонь! – И она сунула стрелу в пышущие жаром угли костра.
К небу взвилось зеленоватое пламя.
Ослак дико вскрикнул.
По толпе пролетел испуганный шепот.
Саеунн бессильно уронила руки.
Чары не помогли.
Торак, зажав живот руками, боролся с приступами дурноты.
Вдруг у костра мелькнула черная тень. То был ворон, хранитель племени. Ворон летел прямо на Торака. Торак хотел было уклониться, но Фин-Кединн удержал его на месте, и ворон в последнюю секунду свернул в сторону. Хранитель явно был разгневан: его племя подверглось нападению врага! Но Торак никак не мог понять, почему ворон набросился именно на него.
Он попытался перехватить взгляд Ренн, но она даже головы в его сторону не повернула. Стоя на коленях возле Ослака, она внимательно вглядывалась в те отметины, которые оставили на земле его ногти.
Вырвавшись из цепких рук Фин-Кединна, Торак бросился бежать – мимо часовых, прочь из лагеря, в Лес.
Добравшись до залитой лунным светом полянки, он рухнул на землю, цепляясь руками за ствол ясеня, и его снова так скрутило, что потемнело в глазах. Потом к горлу подступила тошнота, и Торака начало выворачивать наизнанку.
Закричала сова.
Торак поднял голову и некоторое время смотрел на холодные звезды, просвечивавшие сквозь черную листву ясеня. Потом соскользнул на землю и, свернувшись клубком, обхватил голову руками.
Тошнота и головокружение почти прошли, но его сильно знобило. Ему было страшно и одиноко. Но рассказать об этом он не мог никому, даже Ренн. Пусть она его друг, но она также и ученица колдуньи. И нельзя, чтобы она это узнала. Этого никто знать не должен. Если он действительно болен, то лучше умереть в полном одиночестве здесь, в Лесу, чем привязанным к носилкам.
И тут в душу его закралось ужасное подозрение. Ослак говорил, что они пожирают его души… Было ли то бормотанием безумца, или все же в его словах имелась толика правды?
Торак закрыл глаза, пытаясь ни о чем больше не думать и только слушать ночные звуки Леса – трели черного дрозда, попискивания малиновок в подлеске, кормивших птенцов.
Всю свою жизнь Торак бродил по горам и долам с отцом, держась от людей подальше. Истинные обитатели Леса, звери и птицы, были его друзьями и спутниками. И по людям он никогда не скучал. Так что жить в племени Ворона ему оказалось нелегко. Столько лиц вокруг! Так мало времени удается побыть одному. К тому же в этом племени он был чужаком. И жизнь, которую вели эти люди, очень сильно отличалась от его прежней жизни.
А еще Торак ужасно скучал по Волку.
Это уже после гибели отца он наткнулся в Лесу на маленького волчонка. Два месяца потом они вместе охотились в лесу, и не раз обоим грозила страшная опасность. Тогда Волк вел себя как самый обыкновенный детеныш – без конца путался под ногами и во все совал свой нос. Но порой Торак чувствовал, что именно он ведет его; в такие минуты янтарные глаза волчонка светились странной уверенностью. Впрочем, Торак всегда чувствовал в своем четвероногом друге родственную душу; Волк был ему братом. И сейчас без Волка ему было очень, очень плохо.
Тораку часто хотелось отправиться его искать, но в глубине души он понимал: ему никогда больше не найти дороги к Священной Горе. Да и Ренн подтвердила его опасения, с обычной прямотой заявив:
– Прошлая зима действительно оказалась не такой, как все прочие. Но теперь… Нет, Торак, я думаю, из твоих поисков ничего не выйдет.
– Да знаю я! – с досадой откликнулся он. – Но мне кажется, что если все-таки время от времени звать Волка, то он, может быть, меня услышит и придет.
Прошло полгода, но Волк так и не появился. Торак пытался убедить себя, что это даже хорошо: значит, Волк вполне счастлив со своей новой стаей. Но отчего-то сознавать это было больнее всего. Неужели Волк совсем позабыл о нем?
Издали с ветром до него донеслись едва слышные знакомые звуки.
Торак тут же сел.
Волчья стая! Воют, празднуя удачную охоту.
Торак позабыл и о болезни, и обо всем на свете – волчья песня подхватила его, точно мощный поток.
Он отлично различал сильные голоса главных волков стаи, и более слабые и высокие голоса остальных ее членов, которые лишь уважительно вторили основным певцам, и срывающиеся на визг голоса волчат, пробовавших присоединиться к общему хору. Но, увы, среди всех этих голосов не было слышно того единственного голоса, который он так страстно мечтал услышать.
Впрочем, он знал, что не услышит этого голоса. Его Волк далеко на севере со своей стаей. А волки, которых он слышит сейчас, живут в восточной части Леса, совсем недалеко отсюда, на холмах.
И все-таки попытаться нужно было непременно! Закрыв глаза, Торак поднес сложенные рупором ладони ко рту и провыл волчье приветствие.
В голосах волков сразу послышались тревога и напряжение.
«Где ты охотишься, волк-одиночка?» – провыла главная волчица. Вопрос прозвучал резко, точно приказ.
«На расстоянии многих прыжков от вас, – ответил Торак по-волчьи. – Скажи, среди вас есть больные?»
Он не был уверен, что сумел правильно выразить эту мысль, и, похоже, волки поняли его неправильно.
«Наша стая – хорошая стая! – обиженно завыли они. – Самая лучшая стая в Лесу!»
Торак, в общем-то, не слишком надеялся, что они поймут его. Не так уж хорошо он понимал волчий язык, а выражать по-волчьи собственные мысли почти совсем не умел.
«А все же, – подумал он с внезапной острой болью, – мой Волк непременно понял бы меня!»
Волчья песнь вдруг смолкла.
Торак открыл глаза. И снова очутился на залитой лунным светом поляне, в зарослях темных папоротников и таволги – точно ото сна очнулся.
Негромко захлопали крылья, и на ветку рядом села кукушка. Она внимательно смотрела на Торака круглым глазом в желтом ободке.
Он вспомнил, как Ослак презрительно прорычал: «Ты вообще не из нашего племени! Кукушонок!» Конечно, это был просто бред сумасшедшего, но в чем-то Ослак прав. Кукушка пискнула и улетела: кто-то ее спугнул.
Торак бесшумно встал, рука сама собой потянулась к ножу.
Залитая ярким светом поляна казалась совершенно пустой.
В двух шагах к востоку протекал небольшой ручеек, стремившийся к Широкой Воде. Торак осторожно осмотрел ближнюю часть берега в поисках каких-либо следов, но ничего не обнаружил, не нашел даже шерстинок, застрявших в траве, или надломленных веточек.
Но кто-то все-таки прятался рядом! Торак чувствовал это!
Подняв голову, он внимательно вгляделся в темную крону раскидистого бука.
И заметил, что из ветвей прямо на него смотрит какое-то существо. Маленькое. Злобное. Волосы как сухая трава, а лицо – из листьев!
Он видел его одно лишь мгновение. Затем вздохнул ветер, шевельнул ветки, и существо исчезло.
Он так и стоял под деревом, застыв как истукан, держа в руке нож и задрав голову вверх, когда его отыскала Ренн.
– Что случилось? – встревоженно спросила она. – Почему ты убежал? Ты что, съел что-нибудь не то? – Ей явно не хотелось высказывать вслух предположение о том, что и он, возможно, болен.
– Да нет, со мной все в порядке, – соврал Торак. Но руки его сильно дрожали, когда он засовывал нож в ножны.
– У тебя губы совсем серые, – заметила Ренн.
– Ничего, все уже прошло, – снова соврал он.
Когда Торак уселся с нею рядом под буком, Ренн мельком глянула ему на руки: никаких волдырей видно не было, и она вздохнула с облегчением, стараясь, впрочем, не выдать охватившую ее радость.
– Может, тебе плохой гриб попался? – предположила она.
– А Тайный Народ, – не слушая ее, спросил вдруг Торак, – какой он на вид?
– Что? Да ты же не хуже меня знаешь, что они точно такие же, как мы с тобой! Хотя если повернутся спиной, то может показаться, что они будто сгнили…
– А лица у них какие?
– Я же сказала: как и у нас! А что? Почему ты спрашиваешь?
Торак покачал головой:
– Мне показалось, я что-то такое видел… И подумал: а что, если это Тайный Народ ту болезнь вызвал?
– Нет, – сказала Ренн. – Это вряд ли. – Она по-прежнему не решалась рассказать ему, что узнала во время исцеляющего обряда. Нет, это же просто несправедливо! После всего того, что Тораку довелось пережить прошлой зимой!..
Чтобы отложить неприятный разговор, Ренн спустилась к ручью и принялась смывать с лица глину, но сперва с трудом сковырнула с ладоней толстый слой, позволявший спокойно держать в руках горячую золу. Потом нарвала целую пригоршню влажного мха и вернулась к Тораку.
– Приложи мох ко лбу, – велела она ему. – Сразу легче станет.
Усевшись напротив, она вытряхнула из своего мешочка с припасами несколько лесных орехов и принялась камнем разбивать скорлупки. Одно ядрышко она протянула Тораку, но он отказался. Она чувствовала, что им обоим не хочется говорить о болезни, но оба они только о ней и думают.
Торак спросил, как она его отыскала.
Ренн фыркнула:
– Я, может, и не умею разговаривать по-волчьи, но уж твой-то вой запросто где хочешь узнаю! – Она помолчала. – От Волка по-прежнему ни слуху ни духу?
– Нет.
Ренн съела еще орех.
– Скажи, ведь этот исцеляющий обряд… не помог? – наконец неуверенно спросил Торак.
– Пожалуй, после него им стало еще хуже. Теперь и Ослак, и Бера считают всех в племени своими врагами. – Ренн нахмурилась. – Саеунн говорит, что слышала раньше о подобных недугах – только очень-очень давно, сразу после Великой Волны. Тогда вымирали целые племена. Например, племя Косули, племя Бобра. Она говорит, что когда-то, возможно, существовало средство, способное исцелить эту болезнь, но теперь все позабыли, как готовить это лекарство. А еще она говорит – это болезнь, которая коренится в страхе. И сама как бы выращивает этот страх. Как дерево – листья.
– Как дерево – листья, – шепотом повторил Торак. Подобрав с земли веточку, он принялся неторопливо счищать с нее кору. – А откуда она приходит, эта болезнь?
Все. Больше молчать было нельзя. Ей придется все ему рассказать!
– Помнишь, – нехотя начала Ренн, – что Ослак говорил на мостках?
Торак стиснул пальцами палочку.
– Да. Я тоже все время об этом думаю. Он сказал: «Они едят мои души…» – Торак сглотнул комок в горле. – Неужели это Пожиратели Душ?
И вдруг понял, что птицы вокруг перестали петь, а темные деревья насторожились.
– Ты ведь это хотела сказать? – спросил он Ренн. – По-твоему, именно Пожиратели Душ болезнь вызывают?
Ренн ответила не сразу.
– Возможно. А тебе так не кажется?
Торак вскочил и нервно забегал по поляне, сшибая своей палкой верхушки папоротников. Потом остановился и сказал, пожав плечами:
– Не знаю. Я не знаю даже, кто они такие.
– Торак…
– Единственное, что я знаю, – воскликнул он с неожиданной яростью, – что они были колдунами и лечили людей, а потом стали творить зло! И еще я знаю, что мой отец был их заклятым врагом, хотя сам он никогда ничего мне и не рассказывал. – Торак срубил верхушку папоротника. – И еще я знаю, что случилось нечто такое, что сломило их, лишило власти, и они куда-то исчезли, а люди стали думать, что они исчезли навсегда. Но это было не так. И прошлым летом… – он запнулся, – прошлым летом какой-то хромоногий Пожиратель Душ создал того медведя, который убил моего отца!
Торак сердито топнул ногой и отшвырнул свою палку.
– А что, если ты ошибаешься, Ренн? – спросил он, взяв себя в руки. – Что, если это вовсе и не…
– Торак… нет, ты послушай меня! Дело в том, что Ослак начертил на земле знак. Это был трезубец – таким колдуны ловят души. И это символ Пожирателей Душ.