Декамерон шпионов. Записки сладострастника

Михаил Любимов
Декамерон шпионов. Записки сладострастника

© Любимов М.П., 2020

© АО «Издательский дом «Аргументы недели», 2020

* * *

Что жизнь? Мистерия людских страстей.

Любой из нас – печальный лицедей…

Все в нас актерство – до последних поз!

И только умираем мы всерьез.

Уолтер Рэли, английский поэт, государственный муж, пират


Мы бренны в этом мире под луной.

Жизнь – только миг; небытие – навеки.

Крутится во Вселенной шар земной,

Живут и исчезают человеки.

Ю.В. Андропов, председатель КГБ


Сатиры мы на органы не пишем!

Ведь органами мы живем и дышим.

Вольтер, хранцузский философ


Предисловие

Отрывок из «Декамерона шпионов», опубликованный в 1995 году под названием «Операция «Голгофа» в газете «Совершенно секретно», поверг нашу страну в смятение и произвел сенсацию во всем мире. Легковерные граждане, еще не отравленные фейками, дивились жуткому «плану Андропова» провести страну через «дикий капитализм» с тем, чтобы она добровольно вернулась на сияющую стезю коммунизма. Посыпались протесты и, наоборот, слова поддержки, всколыхнулась Дума, даже обсудила статью в одном из комитетов и запросила комментарии от органов безопасности, кое-кто угрожал судом и возмущался газетой. До сих пор фанатичные индивиды, мечтающие о возвращении на рельсы «реального социализма», используют публикацию как истинный план руководства КГБ.

Заметим, что статью публиковали со смонтированными фотографиями, где автор идет по Петрозаводску вместе с Юрием Андроповым (заменили голову секретаря обкома на голову автора, о великое прегрешение!), и для пущего неправдоподобия снабдили старинными гравюрами средневековых пыток якобы в «подвалах КГБ». Однако это не помогло, народ верит печатному слову! Слышались тем не менее и трезвые голоса, присвоившие публикации загадочное слово «апокриф», которого не чуждалась русская литература. Вот, например, суждения из статьи видного литератора и историка Вадима Кожинова «Кто и зачем придумал «перестройку»?»:

«…Читатели называют этот казус «подлостью», а между тем в теории сатиры такой довольно типичный прием (присоединение к телу не принадлежащей ему головы) с давних времен носит название «гротеск». Впрочем, было бы заведомо несправедливо предъявлять какие-либо упреки петрозаводцам, ибо сочинение М. Любимова вызвало, увы, возмущение или хотя бы глубокое недоумение у очень и очень большого количества людей. И в этом следует разобраться. В «Операции «Голгофа» повествуется о действиях известнейших политических и идеологических фигур 1980–1990 годов – от Андропова до Ельцина, от Аганбегяна до Митковой… И тем не менее сочинение М. Любимова чуть ли не большинство читателей воспринимало, как говорится, на полном серьезе. Чем это обусловлено? Думаю, прежде всего тем, что российские читатели не привыкли к такой сатире, где «руководящие» деятели предстают под своими собственными именами…

Но суть дела не в этом. На мой взгляд, сей сатирический «мемуар-роман» – явление яркое и примечательное. Преподнесенное в романе как реализация замысла Андропова беспощадное внедрение в Россию капитализма ради того, чтобы затем народ уже окончательно избрал социализм, – это, разумеется, чисто сатирическое, во многом гротескное изображение того, что происходило в стране за последнее десятилетие. Но с полным основанием можно утверждать, что именно такова – в основе своей – воля самой истории. Ведь именно так шло дело и после великих революций в Англии и Франции: самый решительный ход назад, восстановление монархии и феодальных привилегий, безоговорочные проклятия по адресу революции и всех ее последствий, а затем все же – окончательное утверждение нового экономического и политического строя, основы которого заложила революция. И те, кто сегодня особенно активно и «радикально» пытается «строить» в стране капитализм, в будущем так или иначе будут вынуждены признать, что на деле-то они «поработали» на окончательное торжество социализма, то есть являлись деятелями, вполне подобными героям сочинения Михаила Любимова. Да, герои «освобождения цен», «приватизации» и прочего в конечном счете поймут, что – несмотря на весь драматизм или прямую трагичность нашего времени – они-то были – подобно английским и французским «реставраторам» – прежде всего комическими фигурами, полностью готовыми стать прототипами героев самой язвительной сатиры. А «Операция «Голгофа» изобразила их таковыми уже сегодня».

Перед вами, дорогие читатели, несколько модернизированное переиздание романа, который оказался в известной степени пророческим. Неожиданные лавры Нострадамуса меня умиляют, хотя я совершенно не ожидал, что мы войдем в 2020 год с руководителем из КГБ и с его коллегами, освоившими важные государственные должности. Более того, издание «Декамерона» приурочено к мировому разгулу коронавируса – а разве ренессансная Флоренция не была объята страшной чумой? Разве не бежали из нее прекрасные юноши и девушки, как мои несчастные шпики?

Этот роман, хотя и сатирический, но без злости, автор склонен к улыбкам и животному хохоту и потому очень боится читателей, вгрызающихся в подобные произведения с паучьей серьезностью. Тут много легкого философствования, причем даже о самых высоких сферах. Но, клянусь, я не иностранный агент (опытный чекист заметил бы: «Это еще нужно доказать!»). И я очень боюсь, что меня посодють под одобрительный свист системных и бессистемных партий. В подражание Джованни Боккаччо в сей философский роман вплетены шпионские новеллы, дабы развеять увязшего в политике читателя. В свое время интеллектуальный мэтр моего поколения, критик и философ Лев Аннинский упрекал меня в том, что я не раскрываю «технологию» работы секретных служб. Исправляюсь, в романе эта «технология» представлена в изобилии картинками из операций разведки и контрразведки КГБ, картинками драматическими и юмористическими. Пусть не пугают читателя мудрые беседы с самим ренессансным Джованни Боккаччо, ведь мысли из прошлого освещают будущее. В романе политическая сатира смешана с пародией на эротический роман и даже с пародией (простите меня, грешного!) на столь любимый нами секс – разве со стороны не выглядит весь этот серьезный процесс уморительно комическим?

Так хватай и впивайся в книгу, дорогой читатель, возмущайся, трепещи, плачь и хохочи, как паяц над разбитой любовью! А по прочтении на всякий случай сожги! Вместе с коронавирусом.


Автор

Preludio

О, Джованни Боккаччо, незаконный сын флорентийского купца Боккаччо де Келино и одной шибко легкомысленной француженки! Ищущий юноша со взором целеустремленным, объевшийся утонченными знаниями неаполитанского двора при короле Роберте Анжуйском. Зачем ты возвратился оттуда к папаше во Флоренцию, скучную республику холодноголовых купцов? Бросить Марию Фьяметту, дочку короля Роберта, которую любил пятнадцать лет и воспел в сонетах! Не возмущайся, что заимствую название «Декамерон», не обнажай кинжал, если нам доведется встретиться в райских кущах, где на извилистых аллеях денно и нощно поют миловидные ангелы, подпаивая путников терпким вином.

Увы, родители не дали мне истинно классического образования, и после десятилетки, послужив Родине, я попал в летную школу в Сызрани. Слезы встают в глазах и дрожит от волнения голос:

 
Нас ждут гарнизоны Отчизны
с волнующей явной новью,
Но милая с воздуха Сызрань
останется вечной любовью!
 

Счастливое время казармы, портянок и местных красавиц, потом народивших эскадрильи летчиков, ничуть не хуже потомков неаполитанского двора. Затем, Джованни, встал я на терновую стезю секретной службы, именуемой КГБ, и, осознавая свою избранность, попал в разведывательную школу, где учили нас разным премудрым штучкам и черт знает чему. Отсюда провалы в образовании, стыдно признаться, но я попросту считал, что «Декамерон» означает нечто вроде Содома или Гоморры, этих суперсексуальных местечек, что у Мертвого моря, где я совсем недавно разминал и усаливал свои радикулиты и остеохондрозы. Ужасное дело: компания жизнелюбивых юношей и девиц вырвалась из объятой чумой полуопустевшей Флоренции и провела ДЕСЯТЬ бурных дней и ночей на пригородной вилле, рассказывая друг другу скабрезные истории и покатываясь со смеху. ДЕКАМЕРОН и означает ДЕСЯТИДНЕВКА – все простенько, как в аптеке.

И чумное время, и пиры нам не в новинку, что может быть прекраснее, если рядом грязь и вонь, кровь и смерть? Солидные дяди и тети, копающиеся в помоечном дерьме, на фоне холеного служителя собачьего борделя, надевающего презерватив бульдогу, доставленному на «мерседесе» на столь желанную случку. Все это не мешает славно поболтать за бутылкой кьянти или не менее прекрасного, но, увы, ставшего раритетом «Солнцедара», на котором я произрастал в Сызрани. Правда, в наших морозных краях, которые любимые и досточтимые предки явно заселили спьяну (кому бы пришло на трезвую голову занимать такие неблагоприятные для жизни огромные пространства в самых северных широтах мира?!), изысканные вина не в чести, пьем крепчайшее, и не без успеха для самоуничтожения. Да ты и не слышал о моей стране, о Джованни, хотя, между прочим, Господин Великий Новгород был демократической республикой еще до твоей Флоренции! Холодно у нас, холодно! Многие мечтают, что с потеплением Земли от изрыганий разной дряни в атмосферу наша страна превратится в цветущий субтропический рай. Но пока…

 

Как писал патриот и разведчик князь Петр Вяземский:

 
Бог метелей, бог ухабов,
Бог мучительных дорог,
Станций – тараканьих штабов,
Вот он, вот он, русский бог.
 

В наши дни, когда мы вроде бы породнились с Западом, появился шанс заменить грубые зелья изысканными напитками, вот и сейчас я пишу, прихлебывая шотландский виски, истинный молт «Singleton of Auchroisk», сия деревушка залегла в долине реки Спрей, около местечка Малбен. Боюсь, что ты ее не визитировал, но если случится посетить после Воскрешения Мертвых те края, не упусти случая, попробуй ключевой воды из ручья «Колодец Дори», на ней и изготовляют этот дьявольски вкусный напиток из Очройска, что на древнегэльском (язык шотландских кельтов, на котором, сильно поддав, говорят и в Сызрани) означает «Брод через поток» – так пойдем же по этому броду наперекор бурному потоку Судьбы, наперекор всему, смакуя вместе с молтом модных у нас куртуазных маньеристов:

 
О Ельцине, Зюганове, Попове
Неудержимо говорили вы.
Я слушал вас, прилежно сдвинув брови,
С внимательным наклоном головы…
 

Я медленно пытаюсь ввести тебя в курс дел, Джованни, дабы подвести тебя к своим десяти дням, исполненным страсти и муки. Хотя порой мне кажется, что смерти нет, и все мы просто странно и необъяснимо перемещаемся во времени и пространстве, в своих Флоренциях, Италиях и Московиях, если они существуют. Не закадычными ли друзьями мы пировали вместе, Джованни? В компании с Данте Алигьери и Александром Пушкиным, который читал: «Мы пили – и Венера с нами сидела, прея за столом. Когда ж вновь сядем вчетвером с бля…., вином и чубуками?»

Нет, тут еще не чума, но воздух колышется от дурных предчувствий: несчастны не только обнищавшие, жадно поглядывающие на гусиные паштеты в недоступных магазинах, но и богатеи, которые отстреливают друг друга, как бешеных собак, бросаются в бега и совсем не испытывают радости жизни – joi de vivre. А что важнее joi de vivre? Несчастны все человеки, даже олигархи – разве можно быть счастливым одному, когда до безумия тошно всем остальным?

И не только в этом дело, Джованни, а в том, что мир вещей – это не пир души. Ведь душа тянется к прекрасному, к высокому штилю поэзии, к игре кисти Рафаэля и Босха, к путешествиям вокруг света и любованию несравнимой природой. Но нет времени на наслаждение (лишь иногда – лепестки любви), все закручено и выкручено бешеным темпом работы, нежные бифштексы застревают в глотке, небывало прекрасные плечи и блестящие глазки лишь пролетают мимо губ.

Увы.

Спешим и спешим… куда? Возможно, я заблуждаюсь, Джованни, сверху тебе виднее, впрочем, и для меня Сызрань с воздуха казалась милой. Но я все хожу вокруг да около, как блудливый кот вокруг раскаленной сковородки с завлекательной мышью, хотя, будучи проницательным, ты, конечно, усек, что имеешь дело с авантюристом, а точнее, с прожженным и хитроумнейшим шпионом. Посему, пока мы еще не встретились в райских кущах или на пути к ним, видимо, стоит чуть-чуть расширить монолог о себе, не слишком усердно вешая лапшу на уши, но и не умаляя собственных заслуг перед человечеством.

Немного истории, ибо на ее фоне жизнь всех нас, блуждающих огоньков, становится более ощутимой. Ах, извини, я вполне допускаю, что то, что представляется мне уникальным и значительным, покажется тебе мелочью, посему пробеги быстренько вперед к 1917 году, когда у нас произошла революция, нечто вроде того, что свершилось во Флоренции при тебе. Тогда народ одолел грандов и даже расселил многие их семейства среди пополанского мелкого люда, впрочем, тебе хорошо знакома это бессмысленная и непрерывная борьба между нобилями, гонфалоньерами, гвельфами и гибеллинами, черт бы их всех подрал!

В октябре 1917-го у нас воцарился Владимир Неистовый, между прочим, человек достаточно просвещенный, затем страна сотряслась и облилась кровью от беспощадных войн и от топора Иосифа Грозного, которого сменил Никита Беспокойный. Правил он упрямо и непредсказуемо, но был свергнут Леонидом Стабильным, который вдул в страну так много стабильности, что она распухла от самодовольства и показухи, как пузырь, дабы потом разорваться на части – точно так же взлетела и рухнула Римская империя. В наше время принято преуменьшать деяния Леонида, однако, народ его воспел: «Если женщина красива и в постели горяча, это личная заслуга Леонида Ильича». При Леониде на должность шефа КГБ был назначен Юрий Премудрейший, который бросил на это святое дело и весь свой ум, и неистощимую энергию, порешив спасти державу и восстановить былое величие.

Юрий Премудрейший – мой Учитель, мой царь и бог. Я знал этого кристально чистого человека в очках, дорогой Джованни, я служил под его началом, я верил ему, как самому себе, это был пылкий романтик с холодным обручем трезвомыслия, сжимавшим его душу. По одержимости его можно сравнить с монахом Джироламо Савонаролой, а по хитроумию – с философом Никколо Макиавелли. Вряд ли Юрий Владимирович войдет в историю – она беззвучно смолотила тысячи подобных доблестных мужей, но позволь мне, досточтимый Джованни, открыть тебе одну тайную страницу, ставшую роковой для моей слишком просторной родины.

Начнем ab ovo, от яиц Леды.

В тот мрачноватый февральский вечер 1983 года (представляешь, сколько временных верст нас разделяет? Как написала гениальная Марина Цветаева: «Целую вас через сотни разъединяющих верст!»), через год после смерти Леонида и восхождения на его пост Юрия, я, будучи уже на преждевременной пенсии, сидел в своей двухкомнатной квартире, что в номенклатурном доме близ Миусской площади, и безучастно смотрел телевизор. Не завидуй мне, дорогой мессер, поверь, что твои кукольные театры, серенады на улицах, публичные бани, масленичные игры, чувственные танцы, когда дам опрокидывали прямо на землю, хороводы и маскарады гораздо больше дают душе, чем этот безмозглый ящик, в котором изгаляются политики и актеры. Итак, телефонный звонок. Я снял трубку.

– Добрый вечер, Мисаил, не узнаете? – раздалось в трубке. Боже, как знаком этот голос, эти суховато-вежливые интонации, неужели… неужели?

– Извините, не узнаю, – ответил я сухо (не терплю, когда не представляются), хотя узнал ведь, узнал, но не поверил, не мог такого представить!..

– Неужели вы не помните свои прогнозы? – собеседник чуть хохотнул, дав мне счастливый шанс пережить шок.

– Юрий Владимирович? Вы?!

Конечно, я узнал его, Джованни, а кто еще в этом мире мягко-иронически называл меня Мисаилом? Еще бы мне не помнить эти злосчастные прогнозы, с них все и началось…

Тут я вынужден совершить небольшую ретроспекцию в 1980 год, когда под началом Юрия Владимировича, тогда Председателя КГБ, я служил в отделе, занимавшемся прогнозами будущего иностранных государств и нашей великой державы. Оракульствовали мы всевозможными методами, но в чести был простейший обмен суждениями, как в древнегреческих Дельфах, где авгуры чувствовали будущее умом и кожей, хотя к нашим услугам были электронно-вычислительные машины новейшей генерации.

Не буду забивать тебе голову, Джованни, изысками экстраполяции и прочими математическими играми, скажу лишь одно: наши сводки и прогнозы были не лучше и не хуже донесений флорентийских шпионов Карлу, герцогу Калабрийскому. Добавлю, что, получив прогноз с помощью всевозможных модулей и программ ЭВМ, я доставал из потаенного места потертый кристалл и, подобно средневековому магу, перепроверял все на нем, напряженно всматриваясь в его таинственные глубины, откуда постепенно вырастали картины будущего.

Однажды по личному поручению Председателя КГБ (в то время мы почтительно обозначали этот титул и аббревиатуру с большой буквы) я составил разновариантные прогнозы Советского Союза – так тогда называлась моя страна, Джованни, хотя сверху все это кажется историческим пустяком: все в мире соединяется и распадается на куски, а потом соединяется в другом формате, при этом вокруг все рыдают и визжат сначала от горя, потом от счастья и снова от горя. После усушки и утряски вариантов будущего моей страны осталось всего двадцать, и во всех случаях оно, прекрасное будущее, выглядело печально катастрофически.

Прямым начальником моим был хитрован по кличке Бухгалтер, человек усердный и весьма напоминавший по повадкам маэстро Симоне из твоей, Джованни, третьей новеллы, который уверил Каландрино, что он забеременел, и получил с него в оплату за лекарство каплунов и флорины. Тем не менее для начальника шпионской службы человек вполне приличный и даже посещавший драматические театры, что само по себе уже признак неординарности. Бухгалтеру я и передал прогнозы для доклада Председателю, держал он их целых две недели, а потом со вздохом вернул мне.

– Докладывайте лично! – молвил он строго, и я понял, что он хорошо усвоил древнюю истину: на Руси гонцам с дурной вестью всегда рубят головы.

Уже на следующий день я выехал на Лубянку – нечто вроде alberghettino, где содержали в заключении Козимо Медичи, надстроенный и перестроенный коммерческий комплекс, там живо и благотворно трудилась тайная полиция. Водитель промчал меня по кольцевой дороге с колдобинами из нашей штаб-квартиры в Ясенево (это живописное местечко отличается от шотландского Очройска только тем, что виски там завозной). Летели через всю Москву, обгоняя машины и проезжая на красный свет, ибо наша «татра» была оснащена специальной сигнализацией, приводящей в трепет милицию.

Вскоре я предстал перед Председателем. Он начал читать бумаги, его бесстрастное лицо становилось все мрачнее и мрачнее. Ах, как бы я был счастлив, если бы умные машины предсказали и молочные реки, и кисельные берега, крестьян на пашне, попутно пописывавших стишки, и трудолюбивых рабочих и служащих, запускавших в космос машину за машиной, и наших коллег, воспевавших от души весь этот апофеоз! Но, увы, врать я не умел (хотя кто-то писал, что «правда, сказанная злобно, лжи отвратнейшей подобна!»).

– Ангидрит твою мать! – вдруг промолвил Юрий Владимирович, встал, вполне дружелюбно попрощался со мною за руку и отпустил с миром.

Тут я вынужден объясниться и с тобой, Джованни, и с любимым читателем по поводу председательского «ангидрит твою мать» и прочих непристойных, вряд ли переводимых на итальянский словечек, которые иногда пестрят в моем тексте. Пойми, Джованни, что в моей стране мат – это единственный язык, на котором можно передать истинные чувства нации. Жизнь наша проникнута матом насквозь, как свиная нога – жиром. Причина этого и в уже отмеченном мерзком климате, заставляющем утопать в грязи, трудясь на пашне, или застревать в лужах по дороге на работу, или страдать из-за разорванной морозом канализационной трубы, ядрена мать! Впрочем, в этом есть и позитив. Как писал канцлер Бисмарк: «Нельзя победить народ, который зимою ест мороженое», а русский человек мыслит проще: «Холодно зимою маленькой макаке, примерзают рученьки к волосатой ср…» Но климат – это мелочь, главное другое: тебя постоянно обводят вокруг пальца, тычут носом, мягко говоря, в грязь, обжуливают все и везде, обсчитывают в ЖКХ, вышвыривают в старости из квартиры, дерут деньгу за строительство жилья и дают деру за кордон. А в Интернете царит изощренный криминал, непрерывно втягивающий честного гражданина в темные аферы, каждый норовит выведать у тебя номер кредитной карты и ободрать как липку. Унижают и обштопывают абсолютно все: и президент, и правительство, и чиновники всех рангов, и торгаши, и дворники. Абсолютно все. И друзья, и враги. Ну на каком языке, кроме матерного, можно еще говорить? Как еще выразить себя и свое отношение к НИМ? Как успокоить душу? Иногда хочется просто выть, смотря волком на луну и складывая звуки в одно единое слово из трех или пяти букв.

Но вернемся к нашим баранам, мессер. Я мирно отбыл с Лубянки в свой Очройск… тьфу, Ясенево и даже доложил педантичному Бухгалтеру, что наши прогнозы произвели вполне нормальное впечатление на Председателя. Через неделю мне неожиданно позвонили из управления кадров и попросили зайти по делу. Не удивляйся, Джованни, что я употребляю слово «cadre», принятое лишь при комплектовании армии: наша страна после революции 1917 года воевала со всем миром за торжество Идеи с неистовством, не уступающим крестоносцам, воевала за новую цивилизацию, за нового человека! В кадрах мне спокойно сообщили об увольнении по выслуге лет и показали приказ, под которым стояла подпись любимейшего Юрия Владимировича (как мило он улыбался, пожимая мне руку в последний раз!). Причем меня лишили даже ведомственной поликлиники – жестокость необыкновенная, если учесть скудость пенсии и болезни, которые дарит нам старость с гораздо большей щедростью, чем радости.

 

Выброшенный с любимой службы, как изношенный носок, я был в отчаянии и даже подумывал наложить на себя руки. Неужели разведка должна докладывать только то, что нравится начальству? История наша в этом смысле печальна, всем известно возмущение Иосифа Грозного шифровками о грядущем нападении Гитлера, он считал это английской провокацией, а «цветок душистый прерий Лаврентий Палыч Берий» даже грозил стереть источников в лагерную пыль. Мудрый Мао Дзэдун заметил однажды, что разведка смотрит ему в рот и затем в своих докладах лишь доносит его мысли. Неужели история повторяется? Страданиям моим не было конца, не утешали ни «Солнцедар», вполне доступный при моей пенсии, ни цветы любви, которые я иногда срывал в порывах на наших подмороженных асфальтах.

Вскоре почил Леонид Стабильный, и его корона перешла к Юрию Премудрейшему, ставшему Генеральным секретарем партии – пост, Джованни, дающий власти больше, чем было у Лоренцо Медичи, которого вечно обвиняли в тирании.

Вот почему я затрепетал, услышав голос Юрия Владимировича.

– Мисаил, сейчас время позднее, но не могли бы вы ко мне заехать? – мягко спросил он, чуть-чуть покашливая.

– Конечно, Юрий Владимирович! Конечно!

Сердце мое бешено забилось – как еще может чувствовать себя пенсионер, выброшенный на свалку и вдруг внезапно востребованный на самом верху?!

– Ехать прямо на Лубянку? – грудь распирало от радости.

– Нет, – отрезал Главный. – В Колпачный переулок. Машину за вами я высылать не буду в целях конспирации. Примите все меры, проверьте, нет ли за вами «хвоста»? Хорошо?

Долгая служба в разведке отучила меня от лишних вопросов, особенно по телефону. О том, что такое «хвост», ты, по-видимому, не догадался, но это не хвост дракона, которым во Флоренции запугивали детишек, и не мрачные типы в длинных плащах с кинжалами за поясом. Это невидимые автомобили, это нежные мужчины и женщины, часто шикарно одетые, которых никогда не заподозришь в слежке. Поэтому я взял такси, доехал до метро, посматривая вокруг, сменил несколько поездов, выскочил на площади Ногина, вышел на Богдана Хмельницкого (потом эти места в революционном порыве переименовали) и, петляя по переулкам, добрался до особняка в Колпачном, когда-то местожительства бывшего грозного шефа военной контрразведки Смерш («Смерть шпионам») Виктора Абакумова, совершенно напрасно расстрелянного Никитой после кончины Иосифа Грозного. С тех пор сиятельные особы из суеверия воздерживались туда вселяться и использовали помещение в представительских целях.

Фасад дома выглядел серо и опрятно, я с понятным трепетом нажал на кнопку звонка. К моему величайшему изумлению дверь мне открыл сам Юрий Владимирович, одетый весьма по-домашнему: в тренировочных штанах из байки с начесом (такие выдавали в подведомственном ему спортивном обществе «Динамо»), войлочных тапочках и просторном палевом кардигане с железными пуговицами, наброшенном на белую рубашку с галстуком в крапинку.

– Не замерзли? – он ласково улыбался. – В помещении никого нет. Имейте в виду, что все происходит сугубо tete-a-tete сегодня, и завтра, и всегда! Впрочем, у вас и так превосходно развито чувство бдительности и конспирации…

Такое предисловие вселило в меня чувство особой ответственности. Мы вошли в кабинет орехового дерева на втором этаже и расположились в креслах рядом со стеллажами, уставленными книгами, там стояли полные собрания Ленина и Сталина, все сборники решений съездов партии. Юрий Владимирович включил электрический самовар и вынул из буфета сушки. Его аскетизм в личной жизни был общеизвестен, алкоголь он не жаловал, пищу потреблял незамысловатую и не переносил обильных угощений и возлияний, к которым был расположен Леонид Стабильный со товарищи.

– Ну как вам на пенсии?

– Как вам сказать… Вот из поликлиники выперли, – пожаловался я и почувствовал, что краска залила мне щеки: вот уж мелкая душонка! Тебя призвали для серьезного разговора, а ты со своей поликлиникой!

– Я сознательно сразу же постарался изолировать вас от чекистской среды, – улыбнулся Главный. – Вы не очень на меня обиделись?

Я промолчал, врать не хотелось, да и вообще все происходящее настолько захлестнуло меня, что казалось полной фантастикой. Обиделся ли я? Еще бы! Выгнать на мизерную пенсию и лишить всех привилегий! И именно в тот момент, когда я собирался серьезно заняться своими зубами, съеденными проклятым кариесом. Но выкладывать все своему хозяину я не решился.

– Ну тогда уж извините меня! Вы поняли, почему мы вас уволили?

(Ох уж это «мы»!)

– Думаю, из-за моих прогнозов, – прямо ответил я, считая ниже своего достоинства разыгрывать простака.

– Ваших великолепных прогнозов, – поправил шеф, повергнув меня в изумление. – Ничего ужаснее я не читал… Помнится, такое же впечатление произвели на меня откровения Иоанна Богослова в Новом Завете и его описание Апокалипсиса. Честно говоря, после вашей работы я не спал несколько ночей. Однако она положила конец моим сомнениям. Выхода нет.

Юрий Премудрейший встал и прошелся по комнате, шурша войлочными тапочками по отполированному паркету. Я был настолько поражен, что даже вынул изо рта сушку (простую, ванильные и прочие он не жаловал) и отставил в сторону чашку с китайским чаем, который ему обычно присылали заграничные резиденты КГБ.

– Вы готовы выполнить мое задание особой важности?

– Так точно! – ответил я и привстал, но Юрий Владимирович жестом усадил меня обратно.

Ты не представляешь, дражайший Джованни, что творилось в моей груди! Я боготворил Главного не меньше, чем ты восторгался Данте Алигьери, хотя в тот момент еще не считал его своим Учителем. Это чувство возникло позже.

– Я не сомневался в вашей преданности, Мисаил, ибо знаю вас давно, да и не забывал о вас…

В последнем я и не сомневался: после ухода на пенсию я явственно почувствовал на себе око бывших коллег, телефон прослушивался (с моим опытом установить это было нетрудно), стояли «жучки» и в спальне, и даже в уборной, я их обнаружил, но не стал выдирать… Зачем? Все равно воткнут новые! Ну а выявить «хвост» для профессионала – сущее удовольствие, иногда я даже специально заходил в ЦУМ или ГУМ и хихикал, наблюдая, как мои призраки носились по лестницам, меняли кепки на шапки, выворачивали наизнанку и напяливали на себя пальто, специально сделанные в двух цветах, думая таким образом обвести меня вокруг пальца, ха-ха!

– Ваши выводы в прогнозах – ужасная правда, – продолжал генсек. – Этот процесс необратим, еще Левушка Троцкий предвидел разложение партии и термидор. А без партии нет и Советского Союза. Наша задача – восстановить истинный социализм, избавив его от наслоений прошлого.

– А вы уверены, что он нужен нашему народу, Юрий Владимирович? – позволил я себе некоторую идеологическую ересь.

– Я убежден в том, что страна создана для коллективного общежития. Большинство народа может жить не иначе как за счет хотя и мерзостного, но энергичного и талантливого меньшинства. Все спились, изжульничались, дегенерировали, генофонд безнадежно подорван – одни дебилы и олигофрены. Их невозможно заставить работать, они не умеют и не хотят. Каков выход? Уничтожить почти весь народ? Пересажать? Но это сталинщина! Остается единственное: создать новое общество из этого, весьма несовершенного материала.

Не могу сказать, что я возликовал от этих слов, Джованни: всю мою жизнь любимая партия только создавала и создавала нового человека и новое общество, старались изо всех сил, от трезвона головы лопались, ну и что? Построили? Так почему же такой зуд умчаться за границу? Как поется: «Ехал Федя на Урал, в Калифорнию попал. Ах, какой рассеянный зять Сары Моисеевны!»

– Извините меня за откровенность, Юрий Владимирович, но ваши первые шаги на ниве генерального секретаря, на мой взгляд, лишь повторяют печальные уроки прошлого. Неужели вы думаете, что, ловя на улице бездельников и строго учитывая время прихода на работу, мы подвигаем народ на строительство социализма? А как понять ваше решение – очень напоминающее страшные царские времена! – о снижении цены на водку? Разве это не популизм?

– Это хуже, чем популизм, это цинизм, правда? – совсем не обиделся шеф.

– Да! – сказал я с таким пафосом, что даже испугался.

Он промолчал, присел к столу, забросив ногу на ногу и поигрывая клетчатыми войлочными тапочками, и посмотрел куда-то поверх меня.

– Вы уяснили стратегическую задачу, но не полностью. Повторю: система умерла, мертвую лошадь не поднять даже кнутом, можно, конечно, вспрыскивать допинги, но кому нужен живой труп? Нам нужен истинный социализм, поддержанный народом на свободных выборах. На свободных, с альтернативными кандидатурами, без всяких подлогов!

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30 
Рейтинг@Mail.ru