Фрагменты прошлого

Меган Миранда
Фрагменты прошлого

Посвящается А. и Дж.


Megan Miranda

Fragments of the lost

Перевод с английского Нины Павливой

Оригинальное название: Fragments of the Lost

Text Copyright © 2017 by Megan Miranda Cover Photograph (girl) Copyright

© 2019 by Mike Fearon / Arcangel Images Door image used under license from Shutterstock

Published by arrangement with Rights People, London Опубликовано по согласованию с агентством The Van Lear Agency LLC

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019

Часть первая
Фрагменты

Синяя дверь

Узкая лестница, ведущая на третий этаж, не освещена. И перил на ней нет. Лишь деревянные ступени и стены, оштукатуренные во время давнишнего ремонта мансарды. Дверь наверху закрыта, но из-под нее пробивается тонкая полоска света. Наверное, он не зашторил окно.

Дверь кажется темнее обступающих лестницу стен, но без света и с этого ракурса трудно понять, что она синего цвета. Мы покрасили ее летом, найдя в гараже полупустую банку с краской оттенка «Бурное море».

– Неоднозначный цвет для неоднозначной двери, – пошутил Калеб.

Однако цвет, как оказалось, больше смахивал на джинсу. Мазнув в первый раз кисточкой по двери, Калеб отступил, поморщился и вытер ладонью лоб.

– И чувства этот цвет вызывает тоже неоднозначные.

Над его левым глазом остался синеватый след.

– А мне он нравится, – сказала я.

У самой двери я почти слышу запах свежей краски и ощущаю летний ветерок, доносящийся из распахнутого окна. Мы покрасили всю дверь целиком, и порой при открытии она все еще липнет к косяку. Словно краску на нее нанесли чересчур толстым слоем.

На дверной ручке виднеется пятнышко краски. Провожу большим пальцем по его неровному краю. Почему я раньше его не замечала? Делаю глубокий вдох, пытаясь вспомнить, как выглядит комната за дверью, и внутренне подготовиться к тому, что увижу.

Четыре стены, стенной шкаф. Скошенный потолок, на плоском участке которого висит вентилятор – дребезжащая на высокой скорости штуковина. Встроенные в боковые стены полки. Слева – раздвижная дверь шкафа. На дальней стене единственное окно. Постель застелена зеленым пледом. Справа от меня письменный стол. На нем монитор компьютера, под ним – системный блок. Стены серые, а ковер… коричневый. Наверное. Его цвет колеблется и меняется в моей памяти.

Это просто комната. Такая же, как любая другая. Четыре стены, потолок, вентилятор. Я твержу себе это, прежде чем ступить внутрь. Слова тихо шелестят в голове, пока я стою на верхней ступени, положив ладонь на дверную ручку. Мгновение мне чудится, будто по ту сторону двери раздаются его шаги. Но я знаю, что это невозможно. Воображение рисует нас сидящими на полу друг против друга. Наши ноги переплетены. Он наклоняется ближе. С улыбкой.

Ковер бежевый, вспоминаю я. Когда я толкну дверь, она откроется со скрипом. И в зависимости от времени года внутри будет теплее или холоднее, чем в остальной части дома. Эти детали прочно засели в памяти. Но от этого мне не легче.

Утро субботы

Меня попросила это сделать его мама. Сказала, что подобное не должно ложиться на материнские плечи. По мне, так подобное не должно ложиться и на плечи бывшей подружки, но его мама вытащила козырь, который мне не побить.

– В этой комнате везде ты, Джесса, – объяснила она, имея в виду фотографии.

Ими завешана вся покатая часть серых стен. И на всех снимках либо я обнимаю Калеба за шею, либо он обнимает меня сзади за плечи. Мне невыносимо видеть эти фотографии, но его мама права: я тут везде. Знает ли она о том, что мы расстались? Рассказал ли ей об этом Калеб? Догадалась ли она сама? Судя по выражению лица, с которым она сейчас снизу наблюдает за мной, нерешительно замершей у двери в мансарду, и тону, каким она попросила меня собрать вещи сына, скорее всего, знает.

Мне зябко здесь, наверху. Но в веющем из-за двери холоде нет ничего сверхъестественного. В комнате, бывшей когда-то чердаком, плохая теплоизоляция. Сквозь щели в оконной раме тепло уходит наружу, а внутрь просачивается ноябрьский воздух.

Одежда Калеба так и лежит на полу, брошенная им в тот дождливый день в середине сентября. Постель не заправлена. Монитор компьютера выключен, и с темного экрана на меня смотрит мое собственное искаженное отражение. Стол завален старыми тетрадями с домашней работой и корешками от билетов. И это лишь их малая часть, остальные в шкафу. Калеб бы тоже не хотел, чтобы его вещи собирала мама. В кровати, между матрасом и пружинной сеткой, лежит кое-что, припрятанное от ее глаз. Сердце сжимается, но, ощущая на себе взгляд матери Калеба, я все-таки вхожу в комнату.

Я не знаю, с чего начать. Не знаю, как начать. Если бы Калеб был здесь, он бы сказал: «Просто начни». Ненавижу это. То, как он все отметал, сосредотачиваясь на чем-то одном – на конкретном деле, проблеме или минуте.

Просто забудь…

Просто оставь…

Просто скажи…

Просто подними его валяющуюся у кровати футболку – ту самую, которая была на нем, когда ты в последний раз касалась его.

Просто начни.

Цепочка со стрекозой

Футболка все еще пахнет им. Его мылом. Одеколоном, аромат которого выдавал его, когда он подходил ко мне сзади. Он не успевал обнять меня за талию и коснуться губами щеки, как я уже расплывалась в улыбке. Я не подношу футболку к лицу. Не смею прижать к себе. Я бросаю ее в угол – она будет первой среди кучи других.

Видишь, Калеб? Я начинаю. Я начала.

Под футболкой лежат джинсы. С протертыми коленями и слегка потрепанными краями штанин. Ткань мягка и знакома на ощупь. Затаив дыхание, проверяю карманы. Я знаю, что лежит в одном из них, поэтому должна быть готова. Я не готова. Цепочка шуршит звеньями, холодя мои пальцы. И тут я ощущаю кое-что еще: запечатлевшееся в памяти тепло кожи Калеба, когда я вложила цепочку в его открытую ладонь.

Я сказала: «Пожалуйста, подержи ее».

Я сказала: «Пожалуйста, сбереги».

Он сунул цепочку в карман. Равнодушно. Поскольку все глазели на нас. Чтобы показать, что и не думает больше проявлять заботу. Во всяком случае, по отношению ко мне. Застежка на золотой цепочке сломана – я отдала ее такой. В кармане цепочка сильно запуталась, до узелков. Я надевала ее на каждый забег, хотя подобное не приветствуется. Прятала стрекозку-амулет под спортивную футболку, чтобы во время бега она не болталась. Я надевала ее на удачу. Это было своеобразным ритуалом, а мне сложно избавляться от въевшихся привычек.

Замок сломался на линии старта, когда я, растягиваясь, подняла руки над головой. Раздался неприятный щелчок. А тело и так напряглось в ожидании стартового выстрела. Я осмотрела толпу и нашла взглядом Калеба… Как всегда. Мне даже в голову не пришло, что на забеге ему больше нечего делать. Я этого просто не отразила. Не увидела в этом ничего необычного, охваченная приступом паники из-за порвавшейся цепочки и того, что состязание должно начаться с минуты на минуту.

«Подождите», – молила я, стремглав бросившись к Калебу, пока остальные бегуны занимали свои места.

«Пожалуйста, подержи ее».

«Пожалуйста, сбереги».

Он хмуро уставился на лежавшую в его ладони стрекозу, сжал кулак и убрал руку в правый передний карман своих любимых джинсов. Передернул плечами.

Как бы мне хотелось знать тогда, что я вижу его в последний раз. Я бы сделала все, чтобы запомнить его другим, не таким равнодушным. Он безучастно скользнул взглядом мимо меня, и ветер растрепал его волосы, бросив каштановые пряди на глаза и скрыв от меня их синеву. Эта картина выжжена в моей памяти и постоянно стоит перед внутренним взором.

Он ушел еще до окончания забега, наверное, вспомнив, что ему больше не нужно приходить на состязания ради меня. А возможно, по другой причине. Из-за дождя. Оброненного кем-то слова. Воспоминания. В любом случае, он ушел. Вернулся домой. Бросил джинсы на пол – с моей цепочкой в кармане. Переоделся. Переоделся от и до.

Калеб. Сбереги ее.

* * *

В комнате слишком тихо без него и скошенные стены словно давят. Мне хочется убежать отсюда, но я слышу, как внизу ругается его мама. Она ругается с тем, кого я знаю. Максом. Иногда его голос напоминает мне голос Калеба. Иногда, заслышав его, я не сразу вспоминаю: Калеба больше нет.

– Не надо ей здесь находиться, – говорит он. – Я же сказал, что сам это сделаю.

– Это сделает она, – раздается в ответ.

И я понимаю: это мое наказание.

Потрепанная бейсболка

Я убираю цепочку себе в карман, оставив джинсы на полу. Оглядываю груду коробок, выставленных мамой Калеба у стены возле двери. На дверной ручке висит бейсболка, зажатая сбоку коробками. В остальном комната не тронута, она точно такая, какой была в то мгновение, когда Калеб в последний раз ее покинул.

Я так ясно себе это представляю – то, что происходило в этой комнате тем полднем, – словно находилась тут рядом с ним. В окно стучит дождь, над головой жужжит вентилятор. Калеб переодевается, скидывая на пол футболку и джинсы. Наверное, он спешил, поскольку одежда так и лежит здесь, а он обычно не ленился убирать грязное белье в корзину, которая стоит в трех шагах от его кровати в шкафу. Затем он уходит. На узкой лестнице перепрыгивает разом через пару-тройку ступенек, отталкиваясь ладонями от стен. С Калебом всегда создавалось ощущение, будто он куда-то спешит.

Я представляю, как эта комната навечно остается такой – застывшей во времени, с запертой дверью, к которой никого не подпускает его мама. Вот только его семья уезжает. Уезжает отсюда, уезжает из города. Оставляет все позади. Прошел месяц с похорон, полтора месяца с половодья, почти два месяца с разрыва наших отношений. Но я стою в его комнате, и мне кажется, будто этих двух месяцев не было. Приходится напоминать себе: Калеб не войдет сюда и не спросит, что я здесь делаю.

 

Я слегка прикрываю дверь, чтобы взять первую коробку и видавшая виды бейсболка Калеба покачивается из стороны в сторону. Она синего цвета с белым логотипом фирмы «Найк». Козырек выгнут, края обтрепались и поблекли, выцвели от соли и солнца. Бейсболка напоминает мне о том, как Калеб повернул в мою сторону лицо в нашу первую встречу позапрошлым летом, на пляже.

Мы с Хейли сидели рядышком на полотенцах, потягивая последнюю холодную газировку из кулера для охлаждения напитков, в котором растаял весь лед. Послеполуденное солнце нещадно жгло обнаженную кожу. На Хейли падала тень от Софи Бартоу – в прошлом году у них был какой-то совместный урок, но я Софи знала плохо. Она забила рядом с собой местечко и, обернувшись, подзывала кого-то к себе. Сначала я увидела Макса. По слухам, этим летом он начал встречаться с Софи. Макс шел, размахивая полотенцем и болтая с Калебом. Увидел поджидавшую его Софи, поймал мой взгляд и помахал рукой. Я помахала в ответ.

Калеб склонил голову набок и что-то ему сказал. По его словам, в тот день он впервые меня увидел и спросил друга, кто я такая. Макс ответил: «Джесса Уитворт. Сестра Джулиана». Макса я знала давным-давно, еще со времен младшей лиги. Они с Джулианом играли в одной команде. Макс же знал меня как младшую сестренку их звездного игрока, которая подсчитывала очки, вела статистику и подносила им спортивные напитки. Я этим занималась, пока не подросла и пока меня все это не достало.

– Привет, Джесса, – поздоровался Макс, сев рядом с Софи.

Калеб же встал прямо передо мной, загородив собой палящее солнце.

– Привет. Я Калеб, – сказал он.

Я знала его – так, как обычно знаешь большинство учеников со своей параллели или годом старше, когда настолько наслышан о ком-то, что создается ощущение, будто ты действительно знаком с этим человеком. А вот тех, кто младше, обычно не замечаешь, как не замечал меня Калеб. Он уселся рядом на мое пляжное полотенце, словно мы с ним давние знакомые, и отпил моей газировки. Меня это покоробило.

– Ты меня не перепутал со своей подружкой? – спросила я, чем здорово насмешила Калеба.

– Нет. Но мы ведь можем подружиться?

Я кивнула. Он наклонился ко мне и прошептал:

– На дух не выношу новую девицу Макса.

Вздрогнув, я отстранилась:

– Что ты делаешь?

– Признаюсь тебе в том, в чем не признавался даже лучшему другу. И я верю, что ты меня не выдашь. Ну как, друзья?

Я фыркнула:

– Тебе хочется газировки?

– Ты даже не представляешь насколько! Помираю от жажды!

Я прищурилась:

– Обменяю ее на солнцезащитный крем. Чую, у меня вот-вот сгорит нос.

– Не любишь солнце?

– Наоборот, обожаю. Но по жестокой прихоти судьбы без крема с высокой степенью защиты мы выносим друг друга не больше получаса. И время у нас, увы, вышло.

Калеб расхохотался, и мне было приятно слышать его смех. Он снял с головы бейсболку, надел ее на меня и поправил козырек. Я заткнула за уши доходившие до плеч волосы, и Калеб убрал пальцами упавшую мне на лицо светлую прядь.

– Так лучше? – спросил он.

Я взглянула на него из-под козырька. На его светло-каштановые волосы, местами выгоревшие почти до белизны, на кожу золотистого оттенка, на изогнутый в улыбке уголок губ. Он выглядел так, будто они с солнцем созданы друг для друга.

Калеб тоже смотрел на меня. Я сделала долгий глоток газировки и протянула напиток ему. Так мы и стали друзьями. И наш круг знакомых соединился по цепочке: от Хейли к Софи, от Софи к Максу, от Макса к Калебу. Прежде чем стать парой, мы еще где-то с месяц просто дружили, но Калеб сразил меня в сердце прямо там, на пляже. Легко и непринужденно, поймав на удочку своим секретом.

Полдень субботы

Из воспоминаний меня вырывает голос Макса.

– Джесса? – зовет он громким шепотом, словно боясь, что его услышат. Наверное, стоит внизу лестницы. Его голос доносится до меня, отражаясь эхом от узких стен.

Слышен звук льющейся воды – мама Калеба либо в ванной, либо моет посуду.

– Ты там нормально? – шепотом кричит он.

Нормально? То, чем я здесь занята, язык не поворачивается назвать «нормальным». Моя ладонь лежит на бейсболке, но мне трудно заставить себя снять ее с дверной ручки. Я боюсь потревожить покой этой комнаты. Если я уберу бейсболку, то все изменится. Атмосфера в комнате. Сама комната.

– Скажи ей, что мне нужен скотч, – отвечаю я. Ничего лучше в голову не пришло. Мне видится Калеб – лежащий на постели и сдерживающий улыбку. Его всегда забавляло, когда я ляпала что-то не то.

Я открываю первую пустую коробку и кладу в нее одежду и бейсболку – когда-то любимые Калебом вещи. В горле стоит ком. Оглядываю комнату: что-нибудь изменилось? Нет, все осталось как прежде. Мы здесь. Калеба больше нет.

Снизу снова доносится голос Макса. Ему отвечает мама Калеба. Скотч мне приносит Макс. Я слышу его неспешные шаги, скрип деревянных ступенек, через которые обычно перепрыгивал Калеб. Макс вытирает подошвы кроссовок о лежащий у входа в комнату коврик.

Мне почти чудится звук щелчка – он раздавался, когда Калеб шлепал ладонью по выключателю, после чего спотыкался о коврик и сломя голову влетал в комнату. Но Макс не включает свет. И не подходит ко мне.

– Я сказал ей, что сделаю это сам, – говорит он, не глядя на меня.

Макс с Калебом друзья, а не братья, но они рассказали мне, как однажды убедили весь класс в обратном. Они совсем не похожи: Макс высок, худощав и черноволос, а у Калеба широкие плечи и светло-каштановые волосы, выгорающие летом на солнце. Однако у них схожая манера речи, словно они учили слова одной роли и с тех пор придерживались единого ритма и темпа. Такой привычкой обзаводятся люди, общающиеся друг с другом долгие годы. Я не обращаю на него внимания, одним махом вываливая в новую коробку содержимое ящика комода. Летнюю одежду Калеба. Весь сезон… месяцы и месяцы жизни… на выброс.

Макс прислоняется к стене позади меня. Я вижу краем глаза его кроссовки, то, как он покачивается на пятках, словно не зная, остаться или уйти.

– Нам не хватало тебя на сборе, – роняет он.

Теперь я замечаю, что волосы у него еще влажны после душа и что он в спортивном костюме. Должно быть, пришел сюда сразу после состязания. Сегодня проходил последний забег сезона. Я пропустила его, как и все остальные, начиная с сентября. Мгновение мне кажется, будто я слышу крики зрителей, присутствующих на утреннем субботнем забеге, слышу аромат покрывающей траву росы, ощущаю циркулирующий в крови адреналин. Инстинктивно коснувшись шеи, вспоминаю: на ней нет цепочки с кулоном. Я наконец вернула их себе, но знаю точно, что никогда больше не надену.

Мое украшение, подобно всем остальным вещам в этой комнате, принадлежит другому времени. Даже погода изменилась. И летняя одежда Калебу никогда уже не понадобится.

– Джесса… – Макс тянется к коробке. – Давай я тебе помогу.

– Она хочет, чтобы это сделала я, – отвечаю я резко, закрываю коробку и протягиваю руку за скотчем. Ставлю коробку между ног и заклеиваю. Повисшую в комнате тишину пронзает звук отматываемого скотча. Я обрезаю клейкую ленту и заклеиваю верх второй полосой, пересекая первую в форме буквы «X». Поднимаю коробку и сую в руки Макса.

– На. Иди скажи ей. Скажи, что я это делаю.

Я пихаю его коробкой, и Макс пятится, отступая назад, словно по инерции. Я тоже могу по инерции продолжать собирать вещи Калеба.

* * *

Сначала я принимаюсь за одежду. С самой сложной частью покончено первым делом – убраны футболка и джинсы, лежавшие на полу, те самые, в которых я все еще представляю себе Калеба. Полагаю, его вещи отдадут в качестве пожертвования, и они в скором времени станут принадлежать кому-то другому. Я каждый год занимаюсь чем-то подобным: подчищаю свой шкаф, освобождая место для одежды нового размера или нового стиля, а также избавляясь от шмоток, которые папа нечаянно испортил в сушилке. Пустота в моем шкафу временна и будет непременно заполнена. Она – символ перемен, происходящих во мне и в погоде.

Легче всего дается опустошение ящиков комода. Одежда в них аккуратно сложена. Она пахнет стиральным порошком, антистатиком и сосновой древесиной. Я ее не разворачиваю и стараюсь не разглядывать. По большей части тут джинсы, штаны цвета хаки и спортивные шорты. Футболки с названиями брендов и музыкальных групп. Носки, майки и боксеры. Я их не разбираю. Мне все равно. Мама Калеба сказала все собрать, я и собираю. Кидаю в коробки, не позволяя себе ни минуты размышлений. Заклеиваю их, расставляю на полу, укладывая одну на другую, и перехожу к следующей, к следующей, к следующей.

В какой-то момент слышу, как открылась и закрылась задняя дверь. Из дома вышел Макс. Я знаю это, потому что подхожу к окну и провожаю его взглядом. Макс с опущенной головой пересекает двор, отодвигает щеколду на калитке и, прежде чем войти к себе во двор, смотрит вверх, на окно в комнате Калеба. Я прячусь за штору, но он успевает меня заметить.

В этот миг я вижу в окне отражение стоящей в дверях мамы Калеба. Резко разворачиваюсь и вжимаюсь спиной в стену возле постели. Веки у женщины покраснели. Она смотрит на коробки, а потом переводит взгляд на меня, замершую у окна. Я жду, что мама Калеба сжалится и отпустит меня, так как она всегда хорошо ко мне относилась – приглашала на ужины, интересовалась моими планами, – но вместо этого она бесстрастным и холодным голосом произносит:

– Подпиши их. – И протягивает мне черный маркер.

Мне остается лишь взять его и кивнуть. Что еще я могу сделать? На стене надо мной продолжают тикать часы. Они идут вперед, жестоко и беспристрастно отсчитывая вереницу мгновений, которые оставляют Калеба все дальше и дальше позади. Мне хочется сказать маме Калеба, что я еще не обедала, что мой брат приехал домой из университета на выходные, что мне очень жаль.

– Я почти закончила с одеждой, – говорю я, поскольку она не уходит, а я не знаю, что еще сказать ей – женщине, которая наверняка винит меня в смерти сына.

И только отвернувшись к шкафу, я слышу ее удаляющиеся вниз по лестнице шаги.

Табличка для «бункера»

Корзина для грязного белья в углу шкафа пуста. Я складываю ее деревянную подставку и расправляю на полу ткань. А прямо под корзиной нахожу деревянную дощечку с веревкой, закрепленной вбитыми по углам гвоздями. На ней вырезано одно слово. Я провожу пальцами по буквам. Скорее всего, эта табличка висела на дверной ручке комнаты Калеба, когда он был младше.

«Бункер», – гласит она. И даже здесь, даже сейчас я не могу сдержать улыбки.

* * *

Впервые я побывала у Калеба дома в прошлом году, в выходной по случаю Дня труда. Днем раньше мне исполнилось шестнадцать. Занятия в школе начинались во вторник, и мы с друзьями наслаждались последними летними деньками. Хейли в этот выходной нужно было уйти пораньше, чтобы закупиться к школе. Ее мама приехала за нами обеими, но Калеб предложил отвезти меня домой позже. Хейли понимающе улыбнулась.

На обратной дороге Макс с Софи ехали с нами на заднем сиденье. Макс страшно спешил – ему нужно было на работу, а Софи оставила свою машину возле его дома. Поэтому сначала мы подвезли Макса. Я тогда впервые увидела их с Калебом дома и очень удивилась. Ребята ходили в мою школу, частную и далеко не дешевую, однако их район говорил о том, что его обитатели вряд ли могут позволить себе отправить детей в частное заведение.

Сам городок считался зажиточным, но дома Макса и Калеба были узенькими и старыми, с прилепившимися друг к дружке крохотными задними дворами. Макс негласно получал бейсбольную стипендию (негласно, потому что школа официально не давала спортивных стипендий, но «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет»[1]). Я знала об этом, поскольку именно мой брат убедил Макса подать документы в нашу школу. Но я не знала, как обстоят дела в семье Калеба.

– Я живу прямо за этим домом, – сказал Калеб, когда Софи с Максом вылезли из машины и вытащили свои пляжные принадлежности. – Зайдешь на минутку? Перекусить чего-нибудь?

Он барабанил пальцами по рулю и, задавая вопрос, не смотрел на меня.

– Почему бы нет, – отозвалась я, и сердце учащенно забилось.

Калеб объехал дом Макса и лихо припарковался возле построенного параллельно с ним маленького кирпичного домика. Я поднялась за ним по бетонным ступеням, держась за шаткий железный поручень. Калеб открыл дверь ключом из связки, на которой висели буквы, составляющие название его любимой команды.

 

– Мам? – позвал он, распахнув дверь.

Слово эхом пронеслось по узким коридорам. Пол был деревянным, как и лестница, расположенная прямо напротив входной двери. Бросив на пороге сумку, Калеб провел меня через две комнатушки – гостиную с огромным диваном, стоящим напротив телевизора, и столовую с развешанными по стенам семейными фотографиями и деревянным столом с красными подложками под приборы – в кухню. Сначала открыл кладовку, потом холодильник.

– Хм… Вынужден признать, что продуктов у нас с гулькин нос. – Он зажмурился и вытянул вперед руки. – Еда есть в моей комнате, но, клянусь, я не пытаюсь тебя так соблазнить.

Я засмеялась, и Калеб, открыв глаза, смущенно улыбнулся.

– Тогда идем в твою комнату.

Я прошла за ним по узкой лестнице один пролет, затем второй. Переступила порог его комнаты и оглядела встроенные в боковые стены полки, которые и впрямь были заставлены спортивными напитками и разнообразными закусками.

– Добро пожаловать в бункер, – заявил Калеб, обведя комнату рукой.

– Можно? – Я подхватила с нижней полки пакетик драже «Эм-энд-Эмс», прислоненный к стопке книг.

– Конечно, – улыбнулся Калеб.

Я вскрыла пакетик. Удивительно, насколько светло было в комнате, залитой солнечным светом из одного-единственного окна за кроватью.

– Если честно, твоя комната не очень-то похожа на бункер, – заметила я.

Калеб с деланым ужасом схватился за сердце.

– А как же вещественное доказательство номер один? Полки!

– Книжные? – снова огляделась я.

– Не книжные. Люди, жившие тут до нас, стопудово верили в конец света.

Шоколадные драже слегка подтаяли под прямыми солнечными лучами, и мои пальцы окрасились в красный, зеленый и коричневые цвета.

– А ты не веришь в возможный конец света? – спросила я.

– Верю. Ну, то есть, возможно, солнце взорвется или нас сотрет с лица земли какой-нибудь супервирус. Но я не верю, что от конца света может спасти забитый снедью чердак.

– Или все-таки тут была библиотека, – предположила я.

– Да? – Калеб, прищурившись, осмотрел свою комнату. – Есть такая вероятность, спорить не стану. Однако в день переезда я нашел здесь только коробку с хлопьями. Всего одну запечатанную коробку с хлопьями, стоявшую посреди полки. Словно ее просто поленились забрать.

Я опять обвела взглядом комнату, пытаясь представить себе забитые едой стеллажи. Не получилось.

– Прости, Калеб, но я вижу здесь лишь библиотеку.

– Не нахожу ничего клевого в том, чтобы называть свою комнату библиотекой. Не подрывай мой имидж, Джесса Уитворт.

Калеб шагнул ко мне (я этого ждала) и положил ладонь мне на талию (чего я тоже ждала).

– Каюсь, солгал, – признался он. – Я хотел тебя соблазнить.

– Знаю, – ответила я.

Калеб рассмеялся, но затем посерьезнел. Его ладонь обхватила мою щеку, и он шагнул еще ближе, вплотную ко мне. От него пахло солнцезащитным кремом, солью и солнцем. Я ощущала его дыхание и легкую дрожь ладони, когда он наклонился меня поцеловать. Я ответила на поцелуй, обняв Калеба за пояс. Думая о том, что все в нем напоминает мне об океане, и это прекрасно. Его кожа была разгоряченной от солнца, в волосах засохла соль, и я ощущала себя так, будто медленно плыву по течению.

Внизу послышалось топотанье, словно с поводка спустили животное. Калеб прервал поцелуй и отстранился.

– Мама пришла, – сказал он.

О да, каждая девушка мечтает услышать эти слова. Он слетел по ступенькам в своей фирменной манере – той самой, к которой я потом привыкну, но в ту минуту я не обратила на это внимания, судорожно пытаясь придумать подходящее объяснение своему пребыванию в его комнате. «Здравствуйте, я проголодалась, а шоколадные конфеты были наверху». Боже, я это серьезно? Серьезно? Я чуть не навернулась, догоняя Калеба.

– Привет, мам, – сказал он, стоя у подножия лестницы.

Его мама держала в руках бумажный пакет с продуктами, из которого торчал салат-латук. У нее были длинные волосы чернильного оттенка, бледно-розовые губы и зеленые глаза, умело подчеркнутые макияжем. Она перевела взгляд с Калеба на меня – стоящую позади него и помирающую от смущения. По дому бегала, то появляясь, то исчезая из виду, маленькая девчушка – точная копия матери. Она не обращала на нас ни малейшего внимания.

– Это Джесса, – представил меня Калеб.

И больше ничего не добавил. А ведь мог представить меня совершенно по-разному. Прояснить ситуацию, как для мамы, так и для меня.

«Это Джесса, и я ее только что поцеловал».

«Моя подруга, Джесса».

«Сестра Джулиана, Джесса».

– Джесса Уитворт. – Я вышла из-за спины Калеба и протянула руку, словно собираюсь ей что-то продать.

Калеб с улыбкой покачал головой. Его мама опустила продуктовый пакет и взяла мою ладонь в свои руки.

– А, Джесса, – произнесла она таким тоном, будто не раз уже слышала мое имя.

Калеб покраснел. Я тоже.

– Оставайся на ужин, – предложила она. – Мы накупили много еды, а Шон поздно вернется домой.

Я вопросительно взглянула на Калеба. «Останься», – беззвучно попросил он.

– Хорошо. Спасибо, миссис… – Я стушевалась. Фамилия Калеба – Эверс. Но его мама повторно вышла замуж. Я понятия не имела, как ее называть.

– Ив, – сказала она. – Меня зовут Ив. А это… – кивок в сторону девчушки, повисшей у Калеба на поясе, – …Мия.

* * *

Дом без Калеба кажется намного больше. Как они тут вдвоем – Мия и Ив? Отчим Калеба Шон покинул их первым, а теперь нет и Калеба. Этот дом был построен для четверых. На первом этаже – спальня родителей, кухня, гостиная и столовая. На втором – комната Мии, еще одна спальня (видимо, предназначавшаяся для Калеба) и ванная. Узкая деревянная лестница ведет на чердак, уж точно не служивший раньше спальней. «Бункер», – шепотом вырывается у меня.

Я пытаюсь представить эту комнату такой, какой ее впервые увидел Калеб. Голые стены и пол, одинокая коробка с хлопьями на полке. Почти кладовка. Единственное отличие – шкаф. В кладовках не бывает шкафов. Я как-то сказала об этом Калебу. «Зато они бывают в бункерах», – ответил он.

Я стараюсь удержать в сердце звук его голоса, запечатлеть в голове его слова, но чувствую, как они потихоньку ускользают. Теряются в дымке памяти. При Калебе дом был полон жизни. Внизу громко работал телевизор, на втором этаже топотала Мия, на чердаке слушал музыку Калеб. Я бы рассказала ему сейчас о тишине. О том, как она способна заполонить собой комнату, просочиться в каждый ее уголок, воцариться в ней навсегда. О том, как она душит, вытесняя из памяти его голос. Я бы рассказала ему, как всю первую неделю звонила на его мобильный (пока карту не заблокировали), чтобы услышать его голос на автоответчике, потому что ощущала давящую тишину. Все воспоминания о нем ускользают сквозь идущую трещинами память, унося с собой и меня.

1Цитата из трагедии Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта» в переводе Бориса Пастернака.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19 
Рейтинг@Mail.ru