Вся la vie

Маша Трауб
Вся la vie

Маленькие детки – маленькие бедки
Наша песочница

Мой пятилетний сын Вася писал письмо Деду Морозу. Исполнение – няня Даша, идея – моя. Даша вложила в письмо всю душу. Она от имени Васи написала, что очень хочет, чтобы поскорее наступила настоящая зима, потому что наша Даша очень любила снег и мороз. В абзаце про достижения за год Даша написала: «Я научился завязывать узелки на шнурках». В скобочках приписала – «пока не банты». Эти узелки с бантами ей не дают покоя. Я, как обычно, дала задание – научиться завязывать шнурки, и Даша уже полгода упорно осваивает «морской узел». Василий, по-моему, эту страсть не разделяет. В конце письма у Даши, судя по всему, сдали нервы – в тексте появились сокращения «пож-ста» и «м.б.».

А потом позвонила Нина Ивановна. Она так и сказала:

– Здравствуйте, это Нина Ивановна. – И сделала паузу. Предполагалось, что я должна ее узнать и обрадоваться.

Я сказала «здравствуйте». Нина Ивановна спросила, как поживает Вася. Я сказала «спасибо, хорошо», перебирая в памяти всех родственников мужа, потому что у меня Нин-ивановн не было. Нина Ивановна тем временем извинялась, что не позвонила раньше, и спросила, как идет подготовка к Новому году. Я послушно ответила, что Вася написал письмо Деду Морозу. Нина Ивановна опять обрадовалась и спросила:

– Значит, вы нас ждете? Давайте уточним время и адрес. Да, кстати, цены у нас прошлогодние.

И тут до меня наконец дошло. Конечно, Нина Ивановна. Из фирмы, в которой я в прошлом году заказывала Деда Мороза со Снегурочкой в гости. Дед Мороз, согласно фирменной легенде, был актером МХАТа, а Снегурочка – студенткой театрального училища. Нина Ивановна клялась, что Дед Мороз будет трезвым, а Снегурка – красивой.

…Они зашли на лестничную площадку, оглядываясь по сторонам.

– Дети здесь есть? – шепотом спросил Дед Мороз.

– Есть, – шепотом ответила я.

– Тогда тихо, – скомандовал он. – Ведите.

Я даже заволновалась. Переодевались они в закутке рядом с мусоропроводом.

– Рассказывайте, только быстро, – дал команду Дед Мороз.

– Что рассказывать? – спросила я.

– Про ребенка. Он будет стихи читать или песенки петь? – ласково уточнила Снегурочка, действительно красивая, пока парик с косами не надела.

– Не будет, – ответила я.

Дед Мороз взял у меня из рук конверт с деньгами, подарок для ребенка, медленно оттянул синтетическую бороду и почесал шею. Чесал так, как будто стоял на большой сцене, а не рядом с мусоропроводом. И смотрел пронзительно, с такой трезвой грустинкой в радужке глаза, что я готова была сама про елочку ему спеть. Они отработали отлично. Вася онемел от восторга и отдал Деду Морозу свою таблетку от кашля – он тогда болел.

Я сказала Нине Ивановне, что мы их ждем, и попросила того Деда Мороза, прошлогоднего.

– У него глаза такие, понимаете? И шея чесалась, – вспоминала я его особые приметы. Нина Ивановна обещала найти.

Дед Мороз был другой. Даже Вася это понял.

– Бедненький дедушка, – сказал Василий после того, как Дед Мороз зашел в дверь и сказал:

– Здравствуй, Вася. Я Дедушка Мороз.

Дед Мороз был маленький, худенький и молоденький. Прямо не Дед Мороз, а мальчик – Новый год. Под синтетической бородой на нежных мальчишеских щеках торчала жиденькая щетинка. Ну точно как у нашего старшего, девятнадцатилетнего на тот момент, сына. Вроде и побриться надо, а из-за двух волосенок пачкаться пеной не хочется. К тому же этот мальчик в костюме с чужого плеча сильно картавил: «здгаствуй, могоз, пгинес, замегз…» Вася в такого Деда Мороза не поверил.

– Мам, а может, к нам другой Дед Мороз придет? А этот пусть к брату сходит, – сказал ребенок.

Четыре мальчика, одна девочка, один грудной младенец. Папы-мамы. Вася готовился отмечать свой первый юбилей – пять лет. Хотя он уже с полгода говорил, что ему пять. А свечек на торт он потребовал поставить шесть, потому что у паровозика, который вез на торте свечки, было шесть вагонов.

Васин папа надул три воздушных шара и сдулся. Шары тоже сдулись, потому что Васин папа не умеет завязывать ниточку. Я полезла вешать праздничные флажки и грохнулась с крутящегося стула. Вася разорвал упаковку с праздничными стаканчиками, налил в каждый сок, вставил трубочки и пил по очереди из каждого. Праздничные пластмассовые тарелочки, как выяснилось, хорошо летали. Летать одной тарелкой Вася не захотел и запускал все. Праздник обещал быть.

Гости собирались. Папы пили аперитив, мамы курили на кухне, мальчики тыкали друг в друга пластмассовыми саблями и чуть не попали в глаз девочке, ради которой они, собственно, и тыкались саблями. Младенец спал в спальне. Артисты гримировались в коридоре. Да, артисты. Я вызвала на дом детский театр. Показывали сказку про Волка, который ловил хвостом в проруби рыбу. С декорациями и музыкальным сопровождением. Отыграли отлично. В экстремальных условиях, можно сказать. Потому что нужно было не задеть буфет с бутылками и посудой и не снести со стены картины. На четырех квадратных метрах Лиса падала замертво, а Дед грузил ее на санки, Волк гонялся за Лисой, а Бабка за Дедом. Это очень тяжело, потому что на тебя смотрят не только дети, но и их родители. Вот одна мама заметила, что у Волка была расстегнута ширинка, а один папа счел двусмысленными Бабкины частушки на мотив «Пидманула-пидвила».

Дети – благодарные зрители. Девочка сразу после спектакля сказала своей маме, что теперь будет носить валенки. Дело в том, что девочка с родителями живет за городом. Девочкин папа не очень любит чистить снег на своем участке, и там без валенок никак. И она отказывалась носить валенки наотрез. А тут увидела, что Бабка носит валенки, и согласилась. Потом дети дружно пересказали содержание сказки проснувшемуся младенцу. По ролям. Они корчили рожицы и заваливали диван плюшевыми собаками (вместо волка) и машинками (вместо санок). Младенец лежал на диване, пытался откусить кузов игрушечного грузовика и улыбался.

– Мама, а ты знаешь, волки тоже ходят в туалет, – сказал мне вечером Вася, когда гости уже разошлись. Кстати, они расходились по частям. Папа с мамой одного мальчика уже успели спуститься на лифте на первый этаж и только там обнаружили недостачу – сына. Сын в это время стоял одетый и забытый, из коридора досматривал по телевизору мультик. Так вот про волков.

– Может быть, это артист, который играл Волка, в туалет пошел? – спросила я.

– А Волк тогда что, описался? – не понял Вася.

Я очень люблю детские праздники из-за взрослых. Дети ведут себя предсказуемо. Взрослые – никогда. Домашние спектакли – отдельная тема. Три артиста, условная ширма, сдвинутый к подоконнику стол, сказка по мотивам народных плюс викторина, дети-мамы-папы на диване. В любой компании совершенно точно окажется активная мама, которая будет громче всех отвечать на детские вопросы, перебивая своего и чужих детей.

– Дети, сидит в темнице девица, а коса на улице?

– Морковка! – кричит мамаша. – Правда, Коленька? Коленька в этот момент уже насупился и шмыгает носом. Он знал, он знал, но мама оказалась быстрее. Мама наконец замечает страдания сына и картинно прикрывает ладонью рот:

– Все, молчу, молчу, давай ты сам.

Но молчать она не может. И на следующую загадку «Два конца, два кольца…» шипит в ухо сыну:

– Нож-ни…

В этот момент, услышав подсказку, отвечает другой мальчик. И бедный Коленька опять не успевает. Он перестает шмыгать и сползает под стол от обиды. Мама начинает его оттуда вытаскивать, сообщая всем, что «с ним всегда так, не знаю, что и делать».

Находится и папа, не обязательно муж этой мамы, который тихо, но так, чтобы все слышали, заметит, что Лисичка уже не так молода и попа у нее могла бы быть и поменьше. Варианты – «у Зайчика-то грудь не заячьего размера». Еще одна мама обязательно с ним согласится и добавит, тоже шепотом, что Волк «вполне себе ничего, особенно в этом симпатичном трико».

А еще один папа, как пить дать, будет следить за текстом. Поскольку представление «по мотивам», то импровизация не всегда оказывается достаточно интеллектуальной. Так вот этот папа найдет как минимум три стилистические ошибки, две фактические, а потом долго будет взволнованно рассуждать на тему «тотального опопсения и упадка общего уровня культуры». И вообще, кто им пишет тексты? Как можно писать такие тексты?

На очередной день рождения Васи я позвала клоунессу. Обещали клоуна, но тот не смог. Пришла женщина лет сорока. Переодевалась тоже в коридоре рядом с мусоропроводом. Рисовала себе алые щеки по бледному лицу. У нее явно что-то случилось. Это такое состояние, когда ты совершаешь привычные движения, а руки не слушаются. У клоунессы падали из косметички кисточки, рассыпалась пудра. Мне нужно было возвращаться в квартиру, к гостям, но было неудобно оставить женщину. При этом она на меня никак не реагировала. Стоит и стоит. Клоунесса достала из сумки цветные панталоны и сняла джинсы.

– Подержи, – попросила она меня.

На колготках оказалась дырка. На этой дыре клоунесса и расплакалась.

Я помню свой детский кошмар. Мама отвела меня в цирк. Мы сидели в первом ряду. На арену вышел клоун с нарисованным ртом. Зачем-то он вытащил на арену меня и еще одного мальчика из первого ряда. Я упиралась. А моя мама, вместо того чтобы защитить меня от клоуна со страшно раззявленным ртом, подтолкнула и сказала: «Иди, иди». Так вот, уже на арене я разрыдалась. А мальчик, стоявший рядом, стал жаться коленками. Клоун подскочил ко мне, и вдруг из его глаз брызнули слезы. В два ручья. Клоун начал меня передразнивать: «Ы-ы-ы!» Я видела, что слезы льются не из глаз, а откуда-то сбоку, из-под волос, и зарыдала от ужаса еще сильнее. С тех пор на цирк я реагировала, как собака Павлова.

– Машенька, хочешь, в цирк пойдем? – спрашивала меня мама.

– Ы-ы-ы-ы, – начинала подвывать я.

Так вот про клоунессу. Она плакала настоящими слезами, размывая грим.

– Почему вы плачете? – спросила я, понимая, что ситуация по меньшей мере странная. Мы стоим рядом с мусоропроводом, клоунесса плачет, а я держу в руках ее джинсы и конверт с деньгами. В квартире сидят гости, дети ждут клоуна, у моего ребенка день рождения. Женщина, видимо, хотела ответить. Но в этот момент на площадку вышел мой муж в поисках жены и заказанного клоуна. Мы обе подобрались, я сунула клоунессе конверт и джинсы, она запихала вещи в сумку и улыбнулась мужу раззявленным ртом.

 

Клоунесса вошла в дом с заготовленной фразой: «Сегодня меняется мода, Васе – четыре года. Ха-ха-ха». Муж посмотрел на меня выразительно: «Что это?»

Клоунесса тем временем загнала детей в детскую, выстроила паровозик, потутукала. Работать она должна была час. Ее хватило минут на тридцать. Она усадила детей за столик и велела есть. Дети были накормлены заранее, чтобы все пребывали в хорошем настроении, когда придет клоун. Но они сели и стали есть. Клоунесса тоже села. И перестала быть похожа на клоунессу. Она сидела на детском стульчике, ссутулившись, опав лицом. Одна девочка подошла к ней и поставила тарелку: «Тетя, поешь, ты, наверное, устала». Это был ее профессиональный провал. И она это поняла. Девочка погладила тетю по парику. Остальные дети тоже стали ее гладить и успокаивать. Такой вот получился грустный праздник.

* * *

Ты ждешь этого каждый день. Иногда хочется, чтобы это наконец случилось. А когда это случается, оказываешься к этому не готова. Я говорю о смене няни для ребенка.

Няня – это благодарная тема для разговора. Даже если впервые видишь женщину, допустим, жену начальника мужа, и не знаешь, о чем с ней говорить, нужно говорить о нянях. К концу разговора вы станете лучшими подругами. А страшилки из совместной жизни с няней? Это интереснее, чем рассказ про бывшего мужа или тайного возлюбленного. У меня есть несколько любимых.

Одна няня в одной семье была уволена за то, что съела целиком карпа, которого любовно приготовил глава семьи на ужин. Жена главы семьи пыталась заступиться за женщину.

– Ну съела, тебе что, жалко? – спрашивала она мужа.

– А что делал ребенок, пока она ела карпа? – мотивировал увольнение муж. – Карп – рыба костлявая. Она с ним часа два возилась.

В другой семье с приходом няни стали пропадать таблетки из аптечки. На ребенке пропажа, слава богу, не отражалась. Через месяц мама малыша проследила закономерность – пропадали только дорогие лекарства. После вызова на ковер няни выяснилось, что женщина пила таблетки «впрок». Нет, она ничем не болела, несмотря на солидный возраст, но и заболеть не хотела. А если лекарство дорогое, то оно точно не навредит, а поможет сохранить здоровье.

– А зачем же вы выпили мои противозачаточные таблетки? – с некоторой завистью спросила мама ребенка.

Еще в одной семье няня попросила разрешения привезти зимние вещи «на хранение». Жена хозяина дома разрешила. Когда вечером с тяжелой работы пришел хозяин и открыл дверцу шкафа, чтобы повесить на вешалку свой дорогой костюм, он увидел, что вешать костюм буквально некуда. Половину шкафа занимали чужие юбки, кофты. Добило же его пальто с лисьим воротником. Лиса линяла на все его пять деловых костюмов.

Какая няня считается замечательной? Образованная, исполнительная, чистоплотная? Нет. Та, с которой ты оставляешь ребенка со спокойным сердцем. И в течение дня сердце не ноет, а рука не тянется к телефону. Та, за которой не нужно следить – неожиданно приходить, подъезжать к детской площадке на машине и смотреть, как они гуляют, не спрашивать консьержку, во сколько ушли, во сколько пришли. Все мои няни были такими.

Первая, когда ребенок был совсем маленьким, пропала неожиданно и с концами вместе с отпускными зарплатными за месяц вперед деньгами и ключами от квартиры. Меня успокаивали: все остальное же на месте – и советовали сменить замки. Я не верила, что женщина, которая целовала моего ребенка в попу, может что-то украсть.

Вторая – интеллигентнейшая, образованнейшая тбилисская осетинка – жила у нас. Тогда случилась Дубровка, и она не могла снять даже комнату, как «лицо кавказской национальности». Ей было плохо – в другом городе остались муж и двое детей. Она скучала по ним и плакала на кухне. Рассказывала про нянь своих детей, домработницу, богатый хлебосольный дом, который рухнул в одночасье, когда началась война. Я покупала ей валерьянку… Мы решили расстаться по обоюдному согласию – чтобы сохранить ее чувство собственного достоинства и мои нервы.

Последняя няня уволилась сама. В другой семье ей предложили на сто долларов больше.

Муж говорит, чтобы я не переживала. Я не виновата, что она стала искать другую семью. Няня – это такой же бизнес, ничего личного.

Сейчас мне нужно найти новую няню, но страшно идти в агентства. Потому что я не знаю, кого хочу. Няни из прошлого века, которые приходили в семью молодыми девушками, селились в дальней комнате, переживали арест родителей-нанимателей, выцарапывали из тифа больных воспитанников, ломали ради них свою личную жизнь, воспитывали их детей, а потом тихо умирали в той самой дальней комнате, оплакиваемые несколькими поколениями семьи, есть только в книгах. В агентствах, самых элитных, таких нет.

Первую няню – Татьяну Михайловну – мы не искали. И она нас не искала. Мы сняли дачу на лето – грудному ребенку нужен чистый воздух. Татьяна Михайловна была домработницей у нашего хозяина и за отдельную плату помогала мне мыть полы. Утром развешивала на веревке семейные трусы хозяина, готовила азу по-татарски и бежала на нашу половину участка. Споро мыла полы и говорила:

– Давай посидимкаем.

Это означало, что я могу делать что хочу – мыть посуду, перетирать ребенку яблочное пюре, а Татьяна Михайловна будет про жизнь рассказывать. Для нее было главным, чтобы моя спина находилась в пределах видимости.

Ей пятьдесят, приехала в Москву на заработки. Искала работу с проживанием. Всю жизнь отработала в столовой. Повар высшей категории. Хозяин ее взял, потому что не дурак пожрать. «За семьей» скучает. Дома внучок остался и невестка-змеюка. В квартире хорошей, трехкомнатной. А там все: два ковра в зале – на стене и на диване, палас в маленькой комнате, фарфоровый сервиз. А сын здесь, в Москве, гастарбайтер на стройке. Она его и пристроила. Тот не хотел ехать, а жрать хотел. Да еще невестка-змеюка отговаривала мужа ехать. Думала, муж в Москве бабу заведет. Правильно думала. Сынок с продавщицей спутался. Тоже змеюка еще та. Хозяин, конечно, тот еще «подарочек». Жмот. На рынок пошлет, так все до копейки проверит. А у него еще квартира в Москве. Сдает за тыщи. Жмотяра. И паскудный мужичонка. Сороковник. А ни жены, ни детей. Все на себя тратит – на жратву да на бутылки. А кому добро достанется? Есть у него баба постоянная. На выходные приезжает. Уже два года приезжает. Замуж хочет – у нее сынок-подросток. Так понятно, зачем ездит. А этот не женится. Щас, разбежался.

Сколько раз уходить собиралась! А он как сядет за стол, как начнет есть, так и не уйдешь. Очень аппетитно ест. И все, что ни поставишь. А она стоит и смотрит. И решает остаться.

Ушла Татьяна Михайловна от любившего пожрать хозяина из-за сына. Тот остался без работы и без жилья. А назад, на родину, в трехкомнатную квартиру, к жене, к сыну, уезжать не хотел. Продавщица же здесь, в Москве, оставалась. Хотя она, наоборот, говорила, чтобы он ехал – разводиться. И билеты готова была сама оплатить. В оба конца. Но сын Татьяны Михайловны разводиться совсем не собирался. Ни холодно ему, ни горячо от этого штампа в паспорте. А развод – это же с женой разборки устраивать, в загс идти. Мороки много, а толку – хрен. Не на продавщице же жениться. Тем более что она и аборт сделала. Ума хватило. В общем, он к маме вернулся. В том смысле, что Татьяна Михайловна сняла комнатушку в Подмосковье. Даже не комнатушку, а терраску на даче. Холодную. Сына пристроила – дачу, типа, охранять, снег на дорожках чистить… Утром вставала, шла к колодцу за водой, грела, умывалась сама. Ставила ведро на медленный огонь – чтобы сын проснулся и водичка была горячая. Готовила завтрак. Мыла посуду и ехала к нам – няней работать. Почему я ее взяла? Потому что Вася замолкал, стоило Татьяне Михайловне взять его на руки. Потому что он уплетал за обе щеки то, что она готовила. А мою кашу размазывал по детскому стулу. Потому что она его быстро перепеленывала – жестким пеленанием, – и он тут же засыпал. А у меня никак не мог – размахивал ручками и сам себя пугал. Потому что когда у него болел животик, Татьяна Михайловна клала его себе на обширную грудь и засыпала сама. Под ее храп на разметавшейся по дивану мягкой сиське четвертого размера Вася спал, как и положено младенцу. А по моей костлявой грудной клетке он елозил – не мог устроиться и плакал еще сильнее.

Летом мы уехали на дачу, а Татьяна Михайловна – в отпуск на родину, внучка повидать. Договорились, что она приедет на день раньше, чем мы вернемся, уберет квартиру, а мы ей оставим на журнальном столике отпускные. Мы вернулись. Квартира была убрана. Денег на журнальном столике не было. Татьяны Михайловны тоже. Замки мы не меняли – Татьяна Михайловна правда зацеловывала Васю, когда думала, что ее никто не видит. Я не знаю, почему она пропала. И куда пропала, тоже внезапно. Когда кинулись – ни телефонов, ни паспортных данных, ни фотографии. Ничего. Странно даже. Мне кажется, что она вернулась к бывшему хозяину. Он ее звал назад, обещая повысить зарплату. А сын, наверное, нашел работу, и у него появилось жилье. Все правильно.

…Тамару Георгиевну мы нашли через агентство. Решили сделать все по-человечески – анкеты, собеседования. Тамара Георгиевна сидела в коридоре и явно нервничала. Два высших образования, колоссальный опыт работы и больные глаза. Я взяла ее из-за больных глаз. Тамара Георгиевна была тбилисской осетинкой. С точки зрения анкеты – хуже не бывает. Мало того что тбилисская, так еще и осетинка. Шансы устроиться на работу – на уровне удачи, в которую никто не верил.

Тамара Георгиевна пекла осетинские пироги со свекольной ботвой и пела ребенку «Сулико» по-грузински. Она редко улыбалась. Только тогда, когда звонила домой.

Дома, в Кирове, у Тамары Георгиевны остались сын Алик и дочь Ляля. Муж еще. Замуж Тамара Георгиевна вышла поздно – уже после института. Сватались многие – Тамара была видной девушкой, из богатой семьи – с нянями и помощницами по хозяйству. Но Тамаре никто не нравился – то глупый, то некрасивый, то болтун… Замуж Тамару выдал отец – за сына друга. Потому что сколько можно? Уже люди говорить стали. Тамара хотела мужа полюбить, но не смогла – не за что. Не читает, музыку не слушает, в театр не ходит. Правда, когда через год, через два, через три после свадьбы Тамара не могла забеременеть, люди опять стали говорить, – замуж поздно вышла – в двадцать шесть, родить не может. Муж гулять начал – Тамара знала, но молчала. Считала себя виноватой в том, что ребенка нет. А когда уже сил никаких не было, уже уходить собралась от мужа, оказалось, что беременна. И сына родила. Как положено. Алика. Пироги напекли, родственников позвали. Через два года дочка появилась – Лялечка. Но муж все равно гулял. А теперь куда уйдешь – двое детей.

Мужа Тамара не любила, а когда война началась – возненавидела. Он мужчина, а детей защитить не может. В школу приходили люди с автоматами и спрашивали, кто какой национальности. А Алик вставал всегда и говорил: «Я – грузин». Лялечка молчала. А Алик не мог промолчать. Возвращался из школы и сверкал глазами. Спрашивал: «Мама, почему?» А что она могла ему ответить? Лялечка просто плакала. Тамара просила мужа – давай уедем в Москву, к родственникам. У Тамары в Москве сестра троюродная, замужем за москвичом. Но сестра же. Приютит на первое время. Здесь только хуже будет. А муж не хотел ехать.

Я знала, что Тамара Георгиевна с детьми просидела три дня в подвале – в заложниках. Подробности она не рассказывала. Только губы в белую ниточку превращались, и как будто пелена глаза застилала. После этого муж согласился уехать. Но не в Москву, как просила Тамара, а в Киров, где жил его двоюродный брат. Уехали. Сначала было ничего – купили квартиру, гараж. Тамара Георгиевна продала свое золото. Дети учились. Она работала в институте. У мужа была своя фирма. А потом все снова рухнуло. Фирма вместе с мужем. Муж, оставшись без работы, лежал на диване и смотрел в стену. Ругался. Орал на детей. А потом женщину себе завел. Тамара Георгиевна так и говорила – не бабу, не любовницу, а женщину. К ней уходил. Тамара Георгиевна работала, бегала но частным урокам. Кормила всю семью. В Москву она уехала, к троюродной сестре, после того как муж, вернувшись от любовницы, ее ударил. Не избил, просто ударил. За то, что не так посмотрела, не то сказала. Страшнее было другое – это сын видел. И за мать не вступился. Тамара Георгиевна собрала чемодан и уехала.

Здесь, в столице, сестра на третий день спросила, сколько еще времени Тамара собирается у них жить, и дала телефоны двух агентств – чтобы квартиру снять и работу найти. Тамара Георгиевна тогда всю ночь проплакала – в гостиной сестры, на мягком диване. А утром пошла устраиваться на работу. Здесь, в Москве, она поняла, что чувствовал ее сын, когда у него в школе спрашивали про национальность. Только девочки-менеджеры в агентствах обходились без лишних церемоний – сразу говорили в лоб. Или Тамара Георгиевна найдет работу у таких же, хм, с Кавказа, или вообще не найдет. Несмотря на опыт работы. С квартирой было так же – нет регистрации, «черная». Или халупа в ближнем Подмосковье, или договаривайся с такими же приезжими, среди которых одна россиянка. Тогда россиянка могла снять квартиру «на себя» и говорить хозяину, что живет с подружкой, а остальные две-три женщины живут нелегально. Особенно Тамару Георгиевну возмущал тот факт, что хохлушки, к которым она относилась с внутренней сдержанностью, в Москве стояли на ступеньку выше в иерархии трудоустройства, чем она – «выходец с Кавказа». Этого Тамара Георгиевна понять не могла. Как и то, что сестра, хоть и троюродная, выставила ее за дверь.

 

Квартира нашлась, нашлась и работа. Полгода было все ничего. Маленький Вася мог поздороваться на трех языках – русском, грузинском и осетинском. Засыпал под «Сулико» или «Тбилисо», как будто его выключали кнопкой, а под мое «Ай люли-люленьки, прилетели гуленьки» морщился. Не плакал, просто морщился. Очень выразительно. Хотя я в хоре пела много лет.

Плохо стало, когда в Москве произошел теракт. Тамару Георгиевну стали останавливать в метро и проверять регистрацию. А хозяйка съемной квартиры просто позвонила и велела убраться в течение суток.

Тамара Георгиевна поселилась у нас – в гостиной, на мягком диване. Вставала рано – раньше нас – и к моменту нашего подъема сидела на убранном диване с книжкой в руках. Мы собирались и убегали на работу. Так что никто никому не мешал. Мы только двери, до этого никогда не закрывавшиеся, научились закрывать. Муж тоже не возмущался. Он всю жизнь прожил с родителями за символической перегородкой – китайской ширмой. Нормально. Так многие живут.

А потом в Москву на практику захотела приехать Лялечка. Ее у нас мы поселить не могли. И сестра Тамары Георгиевны тоже не могла. Тамара Георгиевна вышла на новый круг – агентство, поиск квартиры…

Помогла моя мама. Мама всегда кидается на помощь, а потом зарекается это делать. Она уболтала агентшу, пообещала за квартиру на двадцать долларов больше и нашла в один день. Еще мама отдала Лялечке мои вещи, хранившиеся в чемодане на антресолях и ставшие мне необратимо малы. Лялечка крутилась перед зеркалом в моей бывшей комнате, Тамара Георгиевна плакала от благодарности на кухне.

Мы расстались по обоюдному согласию, но не смогли обойтись без перечисления списка накопленных обид.

Я не могла сказать этой интеллигентной, образованнейшей женщине, что в ее обязанности няни входит влажная уборка детской комнаты. Мне было неудобно. Удобнее было прийти с работы и вымыть пол за детской кроваткой.

Телефонные переговоры с Лялечкой я не слышала – я платила по счетам. Но Тамара Георгиевна мне рассказывала, о чем и сколько раз поговорила с дочкой. Все честно.

Она давно перестала печь пироги и при мне на ужин дала Васе вареное яйцо. Наверное, яйцо стало последней каплей. В этот момент я вспомнила, что Тамара Георгиевна – няня и получает за свою работу деньги.

Хотя нет, не яйцо. А то, что Вася перестал улыбаться. Без повода. Просто так. Вообще-то он улыбчивый мальчик.

Тамара Георгиевна сказала, что решила вернуться домой – в Киров. К семье. Когда собирала чемодан, сказала, что во всем виновата моя мама, которая сняла ей квартиру за другие деньги. Не те, на которые Тамара Георгиевна рассчитывала. Сказала, что я заставляла ее гулять с ребенком, когда она была больна. Что я плачу ей меньше, чем платят остальным няням в нашем районе. Я плакала в гостиной, а мой муж вызывал такси нашей няне. Донес чемодан до машины и заплатил. Он удивительный человек. Я бы так не смогла.

Тамара Георгиевна написала мне эсэмэску – поздравила Васю с днем рождения. Я ответила одним словом: «Спасибо». Больше мы не общались.

Я все знаю про климактерический период у женщин. Обеим няням я покупала таблетки от менопаузы. Это очень тяжело наблюдать. Приливы, отливы. Открытые форточки, закрытые форточки. Хорошее настроение, слезы… И когда снова пришла в агентство, попросила найти мне молодую.

Даша сбежала в Москву от мужа. Муж, ребенок и мама остались в Волжске, а Даша приехала к тетке в Москву. То есть сначала Даша отвезла ребенка к маме, сказала мужу все, что хотела, а потом уехала. Проблем с жильем не было – Даша жила у тетки. За угол мыла квартиру и готовила. С работой оказалось сложнее. Работодателей устраивало все – педагогическое образование, опыт работы в школе преподавателем русского и литературы. Не устраивал один пункт – дата рождения. Даша казалась работодателям, а точнее работодательницам, слишком молодой и слишком привлекательной. Работодатели были как раз не против.

Цель у Даши была одна – купить в Подмосковье комнату и перевезти сюда дочку. Чтобы девочка училась в столице.

Даша проработала у нас три года. Критический срок. Хочется поменять работу, начальник стал совсем идиотом, денег мало, и вообще «я достойна большего». Даша шла по классической схеме. За это время она подружилась с коллегами по детской площадке, где бурно обсуждались вопросы цены. Даша пришла и сказала, что она стоит больше. Потому что, согласно опросу общественного мнения на детской площадке, она получает меньше всех. Мы повысили зарплату и успокоились на полгода. Потом у Даши появилась подружка. Тоже няня.

Эта няня говорила всем, что работала у Потанина и ушла сама. Ее в округе так и называли – «нянька Потанина». Хотя мало кто в это верил. Даже Даша не верила. В общем, эта «нянька Потанина» рассказывала Даше, как повысить свою конкурентоспособность и повыгоднее устроиться. Для начала нужно прочитать две книжки – Марию Монтессори и учебник по детской психологии. После прочтения в анкете можно будет написать: «знание развивающих методик и психологии». Даша не только книжки прочла, но и по старой преподавательской привычке написала конспекты. При этом полученные знания она не собиралась применять на этом месте работы – то есть у нас. А отложила тетрадочки до лучших времен – новой работы.

С книжками у Даши вообще были отношения сложные. Она считала себя девушкой образованной и начитанной. Способной разобрать характер главного героя, раскрыть образ природы в произведении. Читала Даша то, что считала нужным. Вот, например, Пелевина – нужно. Это сейчас модно. Пелевин Даше не понравился. Под школьную схему никак не подгонялся. С Довлатовым вообще нехорошо вышло. Даша покрутила в руках книгу и спросила:

– А Довлатов – классик или современник?

Я не смогла ответить на этот вопрос. Современный классик? Даша не стала его читать, потому что ей нужно понимать, что она читает – классическую литературу или современную.

Или вот работа журналиста или писателя… К классикам русской литературы – Толстому, Некрасову – у нее не было вопросов. А ко мне – я тогда начала писать свой первый роман – очень много.

– Знаешь, я тут взяла почитать твое произведение, листы на столе валялись. Это же очень просто – он встал, она пошла, он повернулся, она оглянулась. Я тоже так могу. Только у меня времени нет. Деньги надо зарабатывать. А тебе хорошо. Муж тебя кормит, а ты с жиру бесишься.

На самом деле Даша была хорошей няней. Она любила детей. Не по работе, а просто так. Никогда не опаздывала.

Она уволилась сама. Просто поставила перед фактом: «Ухожу в эту пятницу. Меня ждут на новом месте». Даша хотела удержаться от подробностей и «последних слов», но не смогла.

Рейтинг@Mail.ru