– А как же пресловутый баланс? Порушить все ради очередной юбки? – просипел Нармо. Сумеречный Эльф отпустил его, вернее, отшвырнул, ударив о настенный ковер, из-за которого разбежался рой потревоженных тараканов.
– Нет. Поэтому ты еще жив, – глядя на собеседника, как на падаль, отрезал Сумеречный Эльф. Но Нармо либо совсем потерял рассудок, либо слишком хорошо все просчитал, когда продолжал насмехаться:
– Ты кое-что не знаешь. Я вижу. О да! Момент недалекого будущего скрыт для тебя пеленой. Или, может, там развилка, варианты? И ты боишься. Страж слишком привык все контролировать. Что же там? Кто строит козни всезнающему?
– А ты не трус, Нармо, так-то со мной разговаривать. – Сумеречный Эльф вскинул брови.
– Что поделать, со-рассказчик, страх есть только у тех, кто чем-то дорожит. – Нармо встал в полный рост, потирая шею; теперь он глядел куда-то вдаль, точно через незримые книги и миллионы строчек в далекие миры. – Кому есть что терять. Кто что-то чувствует. Вы все уязвимы. Ты, Раджед, Илэни… А я – нет.
– Нармо, это твое представление – вовсе не представление.
– Я знаю, – негромко отозвался льор, однако вновь растянул бледные губы в ухмылке, разводя руками. – Но что поделать? Я сам написал сценарий. Следующая глава – это подчинение новых камней. Дальше атака на портал. После – решат перо и чернила. Вернее, мечи и магия. Мир – это полотно, пергамент. Мы сами пишем наши истории. А кто-то наблюдает, и это зритель, читатель всей этой канители. Эй, вы, кто читает, кто осуждает, что вы сами-то написали?
– Вряд ли столько же темных дел, сколько ты, – отозвался Сумеречный Эльф, не желая более продолжать этот ненормальный диалог. Он покинул башню в твердой уверенности, что его участие в этой истории только начиналось, а появление и побег Софии – очередной виток в жизни Эйлиса. Как известно, все возвращается. Но всему свое время.
***
Эльф еще два дня бродил по дорогам Эйлиса. Бывшие просторные тракты сначала заросли травой, а потом окаменели. Страннику не встречались ни великаны, ни орлы. Только изредка под подошвой тяжелого сапога с загнутым окованным носком хрустели рассыпающиеся пылью цветы, что превратились в холодный гранит. Снег лишь в отдельных местах укрывал поземкой растрескавшуюся почву, что едва ли напоминала землю.
«Это крематорий душ… – рассматривал безучастно-грустные картины Сумеречный Эльф. – Эйлис, Эйлис, кто же разбудит тебя?»
Раньше все представлялось предельно ясно, и Страж почти смирился с ролью наблюдателя, безмолвного, почти неуловимого. Но черная пелена неведения отныне давала немало преимуществ и долгожданную свободу. Сумеречный Эльф осмыслял это, пока пешком добирался до башни Раджеда. В лицо, совсем как в старые времена, ударял привычный ветер, сбивал капюшон и превращал свисавшие до плеч каштановые волосы в сосульки. И холод, пронизывающий тело, отрезвлял и отвращал от преступных мыслей о безысходности и тьме.
Если уж Нармо намеревался так или иначе довести до состояния бессилия, то оставалось лишь одно – не поддаваться ни на какие провокации. Истрепанные нервы последнее время слишком часто давали непростительный сбой, и мрак прорывался через створки сознания, точно петли незримых ворот срывал ураган.
Да еще тяжелым камнем на сердце жгла ссора с Раджедом. Раньше удавалось поделиться с ним своей болью и выслушать его печали. Раньше Сумеречный Эльф верил, что у него есть друг. Но после случая с Софьей убежденность растаяла. С одной стороны, Сумеречный Эльф ни в чем не винил себя, ведь он поступил честно и защитил девушку. Но с другой – Раджед бессчетное число раз проклинал его, в каждом уголке Вселенной острым ударом плети доносились его возгласы.
«Прости меня, но так нужно. Но… Прости. Это для твоего же блага», – вздыхал Сумеречный Эльф, пока где-то далеко в янтарной башне сыпались лепнины и разрывались когтями гобелены. Ярость чародея не ведала границ, он метался, точно зверь в клетке. Пару раз он пытался напасть на владения Нармо, но мощная защитная магия не пропускала его, отчего он погружался в еще большее недовольство. И в последнее время во всех бедах обвинял Сумеречного Эльфа.
Побитый пес – лучшее определение того, как чувствовал себя неудачливый Страж, притом незаслуженно побитый. Он отчаянно старался в своей светлой форме быть для всех хорошим, но в итоге все его обвиняли, все находили повод напомнить, что безмерно сильная магия способна принести куда больше пользы. Да вообще в ход шли самые неприятные аргументы, которые пронзали сердце пиками. И в нем пробуждалась тьма.
Ошибка мироздания, тот, кого не должно было существовать, он приходил странной нелепостью в любой ситуации, словно бестактный гость, который на похоронах пошутил о смерти. Всем казалось, будто он запоздало прибывает туда, где требовалось его вмешательство, и неуместно влезает, когда никто не просит. Но лишь он видел, что скрывается за тончайшим узором судеб. Впрочем, все это не имело ничего общего с человечностью.
И раз ему представился шанс на свободные действия, он безнадежно отправился в башню к Раджеду. Стоило лишь пройти через каменную кладку и очутиться в тронном зале, где на стенах все еще сохранялись следы от когтей, как и на подлокотниках трона. Янтарный льор обнаружился там же. Точно безумный, он стоял напротив зеркала, проводя по нему чуть подрагивавшими пальцами. Но не страх или печаль служили причиной озноба, а бесконечный сжигающий гнев.
– Сломал… фамильное сокровище… какой-то выскочка… София… – бормотал в полубредовом состоянии чародей, что вызывало серьезные опасения за целостность его рассудка. Впрочем, очередной золотой камзол его выглядел по-прежнему шикарно, волосы безукоризненно отливали оттенком спелой пшеницы, даже ногти блистали чистотой. Разве только морщин возле глаз и губ словно прибавилось за короткое время. Да на теле самой башни не до конца зажили следы недавней вспышки ярости хозяина, этого тигра в клетке.
– Здравствуй, друг, – стараясь сохранять твердость голоса начал примирительным тоном Сумеречный Эльф, сцепляя руки, но не закрываясь ими.
– Ты мне не друг, здоровья тебе не пожелаю, – обернулся Раджед, и в его горящих глазах отпечаталась нескрываемая ненависть. Сумеречный Эльф отступил на шаг, чувствуя, как камень на сердце делается тяжелее. Одно дело где-то в других мирах слушать в общем гомоне отголоски чьей-то неприязни, и совсем иное – предстать друг напротив друга. Алчные дети Эйлиса – чародеи в башнях – не желали слушать ни слов примирения, ни предупреждений, ни иных советов.
Сумеречный Эльф тонул в растерянности и неуверенно подбирал слова для невозможного в сложившейся ситуации разговора. Веселые шутки не спасли бы, легкие подколки – тем более. В который раз Страж убеждался, как бесполезны все его знания и сила, ведь они за две тысячи лет так и не научили находить верных слов поддержки и объяснения.
– А я вот пришел… на скрипке сыграть, – нарочито беззаботным тоном ответил Сумеречный Эльф, вжимая голову в плечи. Давно он не ощущал большей неловкости. Нет тяжелее встречи, когда один все еще верит в братские чувства, а другой уже навесил ярлык врага.
– Только не надо в моей башне, – повелительным тоном прошипел Раджед. Все в нем буквально клокотало от рвавшихся наружу противоречивых чувств. Прошло достаточно времени, чтобы понять: Софья не вернется, а собственная магия не в силах починить разбитое зеркало. И ни в ком не удавалось найти поддержки, чтобы хоть как-то выплеснуть эту бурю, эту великую боль, этот уязвленный эгоизм.
– Я-то думал, мы дуэтом сыграем Моцарта. Я – на скрипке, ты – на альте, как обычно, – успокаивающе говорил Сумеречный Эльф, но нервно запинался, потому что и сам прекрасно понимал, что представление идет ужасно. Да, он вмешался в самый неподходящий момент, когда Раджед предполагал вкусить сладкий мед победы, да, не так ожидал льор защитить Софью, не столь бескорыстной ценой.
– Да что ты говоришь? Прямо так и думал? – Чародей дрожал от гнева, порывисто негромко отрезав: – Будь ты проклят! Будь ты еще сотню раз проклят своим даром! Ты разрушил все, что я так упрямо выстраивал.
Слова пронзали вернее меча. Сумеречный Эльф сжал кулаки, напористо приближаясь, поддерживаемый сознанием своей правоты:
– А что я разрушил? Не позволил тебе заполучить очередную куколку? Разрешил остаться ей личностью? Сберег тебя от очередной душевной пустоты? Ты не янтарь, а полая порода, раз не понимаешь этого.
Прорывалась сущность Стража, это всепоглощающее желание всех поучать, всем советовать. А ведь сам-то совершенно запутался.
– София не со мной! Это я понимаю! И ты заблокировал портал! – воскликнул, как в экстазе, Раджед. Он почти выл, точно раненый зверь.
– Для твоего же блага! – отчаянно убеждал Сумеречный Эльф, ведь он пообещал и Софье защитить ее. Но сколько же боли отразилось в золотистых глазах льора, будто вся Вселенная опрокинула в них юдоль скорбей. Казалось, если доставить мановением чуда Софью, то всем бедам вмиг настанет конец. Если бы Сумеречный Эльф обладал только силой, то так бы он и поступил, но всезнание упрямо твердило: «Еще не время». И он терпел словесные побои.
– Хочешь объяснить это опять высшей целью? Ты лишил меня моей добычи! – прорычал Раджед, точно слова ему подсказывали львы с массивных кованых замков и чеканки дверей.
– Вот как ты ее называешь, да?! Вот за это и лишил! Она этого не заслужила, а сам ты бродишь в тумане своего гнева.
Раджед отвернулся, зажмурившись, прерывисто дыша, точно в порыве рыданий, но глаза его оставались сухими и ясными.
– Гнева… Гнев не на нее. Нет, она… она действительно не заслужила. Добыча… что я говорю… – Голос его стал спокойным, тоскующим, но вновь окрасился тонами ярости: – Гнев на тебя! Может, она бы вернулась! Сама!
– Кому суждено вернуться, тот вернется. А кто похищен, того тянет домой.
Сумеречный Эльф выпрямился, радуясь, что его все-таки слушают.
– Опять загадки? Где же истина в этом лабиринте лжи? Она вернется? Эльф! Проклятый предатель, Эльф!
– Не знаю! Я уже ничего не знаю в вашем мире! Знаю, как было неправильно. И это исправил по мере сил. Остальное – за вами.
Сумеречный Эльф замолчал, точно все слова мира иссякли, источник звуков задавил колоссальный валун безмолвия, иссякли робкие дождевые капли понимания. Наставала великая засуха молчания, от которой почва душ покрывалась трещинами, точно просторы Эйлиса.
– Эй… Радж…
– Я тебе не «Радж», – резко оборвал льор, поправляя жабо, хотя оно и без того слишком безупречно держалось на длинной шее. В присутствии этого блестящего аристократа Сумеречный Эльф как нигде осознавал, какой же неопрятный бродяга, пусть и в кольчуге, пусть и с мечом.
– Ну что ж… – вздохнул он, твердо отзываясь: – Раджед! Похоже, в ближайшее время не сыграть нам дуэтом.
– Похоже, – с обиженным снобизмом подтвердил льор, небрежно махнув рукой. – Пиликай один на своей скрипке. Мне нужно время, чтобы успокоиться. Может, позднее поговорим. Через пару-тройку лет.
Что-то предельно холодное поселилось в гортани полынным привкусом, провалилось в видимость желудка и отравило льдом сердце. Из-за этого руки и ноги пронизал озноб. Не тьмы, а беспомощности, от которой сводило зубы. На благо глобальным целям Сумеречный Эльф сделал так, что в его разговорах с другом уже ничего не было бы по-старому. Он предал. Так или иначе, но предал, даже если ради истины.
– Договорились, – нарочито официальным тоном проговорил Сумеречный Эльф.
– Да что мне твои договоры, что тебе они! – оскалился Раджед, беспощадно заключив: – Ты просто не человек. И никогда им уже не будешь.
***
Сумеречный Эльф покинул башню, Раджед же очень надеялся, что навсегда. Неприязнь к этому проклятому созданию возрастала буквально от каждой его высокопарной фразы, от каждого жеста. Он вечно твердил об их дружбе, вроде бы всегда помогал, но вот доказал, что верить в Эйлисе – да и во всей Вселенной – нельзя абсолютно никому.
Раджед недовольно бродил по своей башне и мучился от зимних сквозняков, которые то и дело проникали изворотливыми ворами, несмотря на магический щит. Впрочем, стоило лишь представить лицо Софии, ее тонкое изящное тело, облаченное в синее платье, как неминуемо бросало в жар. А образ преследовал, точно навязчивое видение. Ни по одной девушке он еще так не тосковал, ни одна пассия так не ранила сердце. И он опасался, что все эти чувства – наваждение от того, что вожделенный приз в последний миг ускользнул.
Раджед ловил себя на мысли, что, в сущности, ничего не знает о настоящей любви. Он прочитал сотни книг из разных миров, в большинстве из которых авторы в разных формах стремились изобразить это чувство. Но удавалось ли хоть кому-то? Или на страницах оказывался лишь бледный призрак запредельного чудесного нечто? Неизвестно. Может быть, ее и вовсе никто не испытывал.
Многочисленные людские истории доказывали, что под любовью часто пряталась то выгода, то взаимные уступки с вежливостью, то и вовсе крайняя форма отчаяния. Но к Софии все это определенно не относилось. Нет… нет-нет!
Он все вспоминал, как вложил нож в ее руку, и корил себя за эту дешевую театральщину. Избитый прием: убей или люби. Большинство красавиц в реальности и в книгах заливались слезами, бились в истериках, согласные после такой сцены на все. Но София показала пример непоколебимой стойкости и небывалой отваги. Раджед пораженно ловил себя на мысли, что обязан ей жизнью. И тут же вступала в свои права уязвленная гордость.
Так и длились его суматошные, но одновременно бесполезные дни, испещренные колеями противоречивых чувств и оценок. Сутками он торчал в тронном зале возле портала. Пару раз готовил новую атаку на владения Геолиртов, чтобы добить – по долгу мести – проклятого паука Нармо. Впрочем, вокруг яшмовой башни колыхался очень прочный щит. Раджед тщетно измышлял новые способы нападения. И только тем спасался от всепоглощающей скуки и безысходности.
Одиночество пропитало его насквозь. Порой он сутками молчал, сходя с ума от установившейся в башне неестественной тишины. Казалось, в те минуты он слышал, как пыль оседает на позолоченные рамы картин, а перегоняемая кровь мерно отсчитывает удары собственного сердца. Он впервые так ясно ощущал собственное тело и впервые осознал, что ему четыреста лет. Столько времени прошло, за которое он не совершил ничего стоящего, кроме бесполезных завоеваний! Внезапно старость навалилась на него непомерным грузом. Не из-за прожитых лет. Он просто оглянулся назад и не нашел в том прошлом ничего хоть сколько-нибудь важного или полезного.
Что несло их с Илэни победоносное шествие по трупам королей? Что доказала их ссора? Пустая порода, а не люди. Они все, все семь королей, скупая насмешка, упрек предков. Впрочем, и древние правители не принесли Эйлису никакого расцвета; ячед кое-как прозябал сам по себе, они же сами по себе тонули в роскоши.
Возможно, София была совершенно права в своих язвительных упрека: они все потеряли душу. Хотелось бы сказать ей об этом и хотя бы поблагодарить за самоотверженный шаг в поединке с Нармо. Впрочем, вряд ли удалось бы благоразумно остановиться на столь малом, потому что в сердце полыхал опасный пожар. И среди каменной вьюги он не остывал, но и не находил выхода, прорываясь то ненавистью к другим льорам, то омерзением к себе.
– Ничего, я просто починю портал, и все изменится. Или я не льор? – ободрял он самого себя, но звук голоса неприятно отражался эхом от слишком высоких потолков. И Раджед предпочитал дальше молчать. Он погружался в детальное изучение свитков с записями о портале, обо всех его свойствах и об истории создания. Выходило, что зеркало сотворил его далекий предок с помощью родной магии янтаря, а значит, и разрушить чары Стража предстояло с ее же помощью.
Часами и даже днями Раджед пропадал в библиотеке, морщил высокий лоб, растирал тонкую переносицу и виски, чтобы лучше соображать, когда усталость брала свое. Иногда буквы просто расплывались, тогда он рассеяно перебирал фолианты.
«А вот эту Эльф притащил…» – вздрагивал Раджед, когда зачастую натыкался он на разнообразные книги в дорогих переплетах. И при воспоминании о бывшем друге накатывал такой гнев, что лишал и без того плохого сна.
А в тревожных видениях все чаще чудилось, будто руки покрываются каменными чешуйками. Разрозненные слухи доносили, что самый старый льор Аруга Иотил намертво прирос к окаменевшему трону. Через пару лет он наверняка и сам рисковал превратиться в изваяние.
– Хорошенький мы после себя мир оставим. Только археологов на нас не найдется, никто не запечатлеет. Эльф, ты этого хочешь? Прикидываешься другом, но не пытаешься даже намекнуть, как спасти Эйлис, – вновь обращался к подаренным книгам Раджед, порой отбрасывая их от себя, точно самого неверного друга.
Льором овладевали то приступы безудержной жажды деятельности, то нестерпимой глухой апатии. Казалось, он все ждал чего-то, кого-то, а потом напоминал себе, что его мир обречен. Тогда обрушивалась глухая злоба и зависть силе Стража. Раджед представлял, что первым делом совершил бы, обрети он такую же мощь. Но тут же терялся…
Сказывались усталость и губительное разочарование от несостоявшейся победы. Давило сознание, сколько еще лет суждено просуществовать в полнейшей изоляции. Он не привык, он хотел играть на публику, поражать эпатажными выходками зрителя, заслуживать его восхищение. Теперь же его, точно в гроб, наглухо запаяли в кокон собственной башни.
Он коротал время в оттачивании магического мастерства, окружал свою крепость все более искусными защитными заклинаниями, создавал изощренные ловушки. И вскоре уже не опасался покидать убежище. Оставалось только бродить по пустоши, ведь портал в мир Земли все равно не работал.
Кажется, Нармо об этом еще не догадывался. Раджед порой даже представлял, как он на живца заманит чародея кровавой яшмы в свою башню, как треклятый колдун попытается влететь в зеркало, но лишь с перекошенной рожей врежется в непроницаемо твердое стекло. От такого зрелища разбирал злорадный смех.
Наверное, ради этого Раджед и начал постепенно покидать башню, бродя по своим владениям. Страх открытых пространств медленно отступал, пока льор в течение многочасовых прогулок мерил шагами пустошь. Магия башни отныне сама себя обороняла. Определенно, он стал сильнее. Лишь третьего слоя реальности с момента побега Софии достичь больше не удавалось, словно сломалось что-то.
– София… Эльф, что же ты наделал! София, я еще столько всего тебе не успел сказать, – шептал Раджед, в замешательстве глядя в пространство, то на тусклое сизо-желтое небо, то на многочисленные звезды. И где-то очень далеко, возможно, в другой галактике, находилась возле раскаленного желтого карлика планета Земля.
В книгах из иных миров сохранились записи о том, что кое-где технологии позволяли путешествовать среди звезд. Но в Эйлисе не разрешал слишком плотный слой магии, укрывший мир непроницаемым панцирем. Да и кто сумел бы построить те чудесные корабли? Из чего? Ведь даже большинство полезных ископаемых обратились в грубый камень. И единственным способом побега оставался по-прежнему портал.
«Здесь ничего нет, совсем ничего… Только пустошь», – вздохнул льор.
Как-то раз Раджед в глубоких раздумьях добрался до деревни каменных великанов. И тогда вспомнил, какой тяжкий грех гнева лежит на нем.
Среди старинных развалин разрушенной башни давно поверженного льора стояло множество огромных статуй, точно собранных примитивными людьми из неотесанных камней. Но чародей знал, кто скрывался за этим деянием. Ведь это он погрузил в вечный сон всех великанов! Хотя… может, ускорил необратимое.
Теперь они все вместе видели каменные сны, лишь он мучительно ждал, когда короста начнет покрывать руки и ноги. Он не ведал, придется ли терпеть долгую изматывающую боль или все произойдет незаметно. Чума окаменения… Чума разложения душ…
Внезапно Раджед ощутил на себе чей-то пристальный осуждающий взгляд. Он обернулся, и вновь сердце сжалось неведомым доселе стыдом: перед ним стоял мятежник Огира, совершенно неподвижный, лишь человеческие глаза непримиримо полыхали, точно в те годы, когда разъяренная толпа штурмовала подножье янтарной башни.
Тогда льор лишь потешался над ними, вовсе не вникая, что толкнуло их на такой шаг. Наиболее ретивых для забавы бросил в темницу, да лет через десять выпустил. Для льора-то сущая ерунда, а для ячеда – достаточный срок. Раджед вспоминал все свои поступки, поражаясь, как легко и беспощадно он играл с людьми. София не приняла его правила. И что-то сдвинулось в понимании мира.
– Огира… – констатировал Раджед, садясь напротив на обломок скамьи. – Что, тяжко стоять вот так? Я тоже себя чувствую… будто уже окаменевшим. Ты ненавидишь меня, правильно ненавидишь. Я сам не ведал, что творил. За это, наверное, и заслужил ненависть Софии. Как теперь исправить – не знаю, та магия куда-то подевалась, в голове туман какой-то. – Льор с искренней горечью рассмеялся: – Да, проклятый мятежник, мне стыдно перед тобой за эту пытку. Прости меня. Но ты не переживай, твоя месть совершится очень скоро: мы все рано или поздно окаменеем. И тогда потеряет смысл. Прости меня, Огира. Прости за то, что мы сотворили с вашим миром.
Великан закрыл глаза, будто соглашался принять такие извинения, или же он просто погрузился в вечный сон вслед за остальными. Раджед кожей ощутил, как к нему подкрадывается та же участь. Он убеждал себя, что обязан стойко принять ее, если для Эйлиса не осталось иного пути, но его терзал непомерный ужас, как осужденного перед казнью. Казалось, что возвращение Софии что-то изменило бы, но никаких разумных доказательств не находилось.
***
Софья училась жить по-старому, словно ничего не произошло. Но всюду мерещились скрытые смыслы, а запрет говорить про путешествие в другой мир лишь усугублял нарастающее чувство одиночества.
Казалось, теперь она еще больше ценила свою семью, их крошечный островок покоя в хаосе торопящегося мира. Она старалась меньше думать о своем, а больше уделять внимания чаяниям и чувствам родителей, сестры, бабушки – всех, кто наполнял ее жизнь смыслом.
Рита после возвращения начала с невероятной быстротой всему учиться. Например, она запомнила буквы и цифры за пару дней, лишь глядя на цветной плакат, и уже к зиме складывала не просто слоги, но и отдельные предложения, осваивая небольшие тексты. Ей на тот момент исполнилось четыре, как раз в ту пору, когда завывала зимняя вьюга.
Софья предполагала, что так сказался стресс от пребывания в незнакомом мире. Ведь теперь они обе видели сны о волшебной стране, только младшая не ведала правды. Старшая же чувствовала какую-то вину за то, что вообще допустила это, потому с двойным усердием занималась с сестрой, когда выдавалась свободная минута.
У нее самой настал одиннадцатый класс, неумолимо приближались экзамены. Но она уже твердо решила, что пойдет на историка, а может, даже археолога. Еще она увлеклась свойствами и описанием драгоценных камней, отмечая некоторые сходства с магией Эйлиса. Хотя на Земле таковую лишь приписывали. Эйлис…
«Память – это самое жестокое, что у нас есть, – вздыхала она, но успокаивала себя: – Но и самое дорогое».
И если случалось накатить грусти, то Софья облекала ее в улыбку, топя в усердной работе и заботе о близких. Она научилась готовить, немного шить, попросила переложить на нее хотя бы часть домашних обязанностей. Так оказывалось легче не думать о всем произошедшем.
К альбому с рисунками она больше не притрагивалась. Но в ночной тиши она неизбежно слышала едва уловимый зов самоцветов, и он болезненно напоминал о Раджеде. Губы и щеки горели от воспоминаний об их странном недопоцелуе. Но ведь она сама попросила оградить от льора… Значит, надлежало заново научиться жить по законам только своего родного мира.
И все же образ чародея преследовал ее, отражался в случайных зеркалах, точно они могли бы сделаться порталом. Например, на новогоднем базаре возле Кремля Софья вдруг почувствовала запах специй, смесь корицы, меда и пчелиного воска. И на миг показалось, что это Раджед вновь открыл портал. Разум пронзило нечто… острое и невыразимое, точно стрела. Все чувства на мгновение обнажились, как оголенные провода. И Софья не отдавала себе отчет: невообразимый страх это или мучительное ожидание. Мгновение пронеслось слишком быстро.
– Ты чего замерла? Хочешь фигурный шоколад купить? – позвали ее родители. В тот вечер они всей семьей посещали Консерваторию, слушали выступление оркестра. Рита уже порядком устала и почти спала в салоне машины. Софья же глядела на иллюминацию украшенного города, на гирлянды центральных улиц, гигантские елки с разноцветными шарами и представляла, как они смотрелись бы в янтарной башне. Наверное, зря представляла… Наверное, глупо. Но без причин не бросает то в жар, то в холод.
Она вспоминала, как Раджед вложил ей в руки нож, как Нармо помешал совершиться четко выверенному представлению. Софья все прокручивала и прокручивала этот момент в памяти, размышляя, как бы она поступила.
Нет-нет, она сразу разгадала, что пусть и измученный, но коварный чародей не собирался так легко ее отпускать. А уловка с ножом напоминала множество эпизодов из прочитанных романов о коварных соблазнителях или сцен из нравоучительных сказок. Но вот как ей надлежало поступить?
Софья вспоминала все, что сделал Раджед. Иногда казалось, что она бы с легкостью поразила его клинком. Но очень скоро она устрашалась подобной мысли и нервно терла холодеющие ладони, точно стремясь смыть с них незримую кровь. Нет-нет, убийство – это та грань, после которой уже никогда не стать прежним в масштабах целой вечности, а свою душу губить не хотелось. Да и заслужил ли Раджед нож в сердце?
«Беги!» – вспоминался его возглас, такой настоящий, проникнутый искренней тревогой за нее. Она не верила, что только недавно, летом, едва не пожертвовала собой ради чародея. Тогда объяснила себе, что кинулась наперерез во время поединка ради спасения сестры. Но все больше сомневалась. Это просто произошло по какому-то порыву, непроизвольно, помимо, казалось бы, слабой воли. Может, не такой и слабой…
Софья вновь вспоминала нож в ее руках. И задумывалась, что ждало бы ее, откажись она убить. Наверное, он предполагал, что она расплачется и кинется в его объятья. И от этой мысли становилось противно. Ненависть к льору боролась с ростками призрачной симпатии. Хотя какой симпатии? Хотелось бы забыть его навек, возможно, вместе с Эйлисом. Все равно никакого пути назад уже не осталось.
Но слишком отчетливо и слишком часто возникал в голове образ Раджеда, его глаза, его руки, слишком болезненно воспринимался аромат корицы и меда. Порой Софья намеренно подолгу вдыхала его, погружаясь в какой-то неподконтрольный сознанию транс. И тогда чародей представал особенно отчетливо. Так она пыталась запомнить малейшие его черты, чтобы вновь тысячу раз осудить за все его деяния. Но вскоре терялась: тот ли это Раджед, которого она знала, или только его навязчиво преследующий образ?
С каждым днем она все отчетливее понимала, что иногда слышит его голос, точно отзвуки далекого грома. И ее преследовали песни самоцветов чужого мира. Однажды она осознала, что слышит и янтарь. Талисман Раджеда, его самоцвет.
Она как будто чего-то безотчетно ждала. И вот однажды под вечер, когда вновь вспоминала его, вдохнув корицу для выпечки, отчетливо услышала знакомый голос, донесенный неведомым эхом:
– София… Эльф, что же ты наделал! София, я еще столько всего тебе не успел сказать.
Софья схватилась за голову, озираясь по сторонам. Одно дело мысли о льоре, а другое – вновь оказаться его пленницей, пусть даже он называл это «гостеприимством». Но на этот раз в голосе слышалась невозможная непривычная боль, почти раскаяние.
«Я схожу с ума? Нет… Что ж, Эйлис, похоже, тебя невозможно забыть», – решила она, и достала из-под вороха бумаг записи из библиотеки малахитового льора Сарнибу. С того дня началось ее собственное расследование о порталах и далеком незнакомом мире.