Мисс Амелия лежала на спине, вытянув перед собой руки, сжимающие гаечный ключ. Трижды проклятый и отправленный на вечное заточение в Холмы болт никак не желал поддаваться. Машинное масло тонкой струйкой стекало вниз, оставляя жирные пятна на блестящей розовой тафте. Мисс Амелия не обращала на это внимания.
Сегодня мотор гондолы дирижабля был ее основной задачей.
Едва явившись в ангар в обществе мистера Мирта, она сказала, что кипит от ярости, и потребовала выдать ей дело.
– Одно ваше слово, – ухмыльнулся Ортанс и вручил ей самый большой из своей коллекции ключей.
Ортанс успел детально изучить характер мисс Амелии, а потому знал, когда с ней лучше не спорить. Особенно по четвергам! Впрочем, обычно в четверг мисс Амелия избегала компании приличных людей, страдая в обществе, полагающемся юной даме, но сегодня она была достаточно сыта лицемерием и глупостью.
Не обращая внимания на взгляд, которым Цзиянь проводил подол ее платья, собирающий все опилки на своем пути, она скинула тесные туфли, оставшись в чулках, и полезла в гондолу.
Под мотором стояло ведро, в которое стекало масло в ожидании свободных рук, готовых решить проблему. Руками этими обладала мисс Амелия, и Ортанс вздохнул с облегчением, поняв, что мотор можно выпустить из постоянного наблюдения. Сам он был слишком занят сборкой винта и просто не мог оказаться в двух местах одновременно.
Мисс Амелия закрутила три болта и ей остался последний – и именно он категорически отказывался сотрудничать. Это было невежливо с его стороны, но мисс Амелия только обрадовалась: это позволяло приложить всю силу рук и выместить на непослушном болте ярость и обиду за сегодняшнее утро.
Ключ наконец-то повернулся.
Болт встал на место.
Тоненькая струйка масла постепенно превратилась в капель, а затем и вовсе затихла.
Мисс Амелия откинулась на спину и удовлетворенно вздохнула.
– Готово, Джон! – крикнула она.
– Благодарю, мисс! – отозвался Ортанс. – Проверьте еще поршни. Они мне не нравятся.
– Как скажете!
Перебирать моторы мисс Амелия любила с детства – ее отец, мистер Гилдерой Эконит, мечтал, что однажды изобретет такой мотор, который заменит лошадь в кебе. Они даже обсуждали подобную идею с Габриэлем, но тот был на удивление непреклонен.
– Еще не пришло время, – сказал он. – Мы должны стараться для людей.
Мисс Амелия согласилась.
И теперь, проверяя, свободно ли движется поршень, перепачканная машинным маслом и угольной пылью, она снова чувствовала себя счастливой. Как может быть счастливым только человек, который занимается делом, для которого рожден.
Тем временем у Юй Цзияня было не менее важное занятие – он фиксировал на шелке оборочки стропы, за которые оболочка впоследствии цеплялась к гондоле.
– Видите ли, мистер Мирт, – со своей обычной спокойной вежливостью сказал он несколько дней назад, – я родом из Империи Хань, а у нас там другие отношения с небесами. Мы запускаем огромных воздушных змеев, чтобы почтить наших богов: Дракона, Феникса, Тигра и Черепаху. Иногда эти змеи бывают даже больше, чем оболочка нашего дирижабля. Мой народ настолько преуспел в искусстве запуска змеев, что я смею предложить свои скромные услуги по усовершенствованию креплений. А то есть некоторые шансы, что нас отбросит в сторону первым же сильным порывом ветра!
– Но ведь я уже укрепляю оболочку вот здесь и здесь, – удивился мистер Мирт. – Разве этого не хватит?
– Этого может быть достаточно, – согласно кивнул Цзиянь. – Однако я предпочел бы перестраховаться. Вы доверите мне эту работу? Мне не сложно.
Конечно, мистер Мирт доверил ему работу. И, конечно, это было сложно. Сцепление протеза с кожей ослабло и каждое движение от плеча причиняло боль. А орудовать огромной портновской иглой приходилось, задействуя всю руку.
Цзиянь осознавал, что переоценил свои силы, но не был намерен признаваться в этом. Только изредка с губ слетали неосторожные вздохи, и тогда он ловил на себе пристальный, внимательный взгляд Ортанса.
Сам Ортанс уже третий день совершенствовал недавно собранный винт. Что-то ему в нем не нравилось, и он никак не мог установить его на мотор, то разбирая, то собирая заново. Детали для второго винта просто лежали неподалеку, и он не обращал на них внимания.
– Считаешь, что дело в винте, а не в оболочке? – спросил мистер Мирт, останавливаясь за его плечом.
– Нет, Мирт, вы гений, – ухмыльнулся Ортанс, – но раз улучшаем, то давайте улучшать все. Это же первый в мире дирижабль, так давайте сделаем его непревзойденным!
Мистер Мирт только рукой махнул, зная по опыту, что Джона не переспоришь.
Вместо этого он разделся до жилета и сел за стол. Чертежи лежали на нем такой грудой, что порождали редко ведомое мистеру Мирту стремление к порядку.
И с удручающей частотой в бумагах среди расчетов и построений попадались рисунки яблока – не механического, а вполне себе настоящего, с листочком на веточке. Габриэль прикусил губу и подумал, что создать механическое яблоко было бы намного более простой задачей, чем выполнить то, что предстояло им.
Он попытался заняться сверкой расчетов, но пресловутое яблоко никак не хотело покидать его мысли. Конечно, лучше яблоко, чем карикатура или ноги Амелии в чулках, которые он успел разглядеть, прежде чем, спохватившись, отвел глаза, но оно мешало сосредоточиться.
Мешало настолько, что, промучавшись не более четверти часа, мистер Мирт решительно поднялся и хлопнул ладонью по столу, привлекая внимание своей команды.
– Господа! – хрипло объявил он. – Нам с вами надо очень серьезно поговорить.
Для отдыха они отвели себе место у дальней стены амбара, прямо на полу, подстелив мягкое сено в качестве подушек. Платье мисс Амелии совсем пришло в негодность, покрывшись масляными пятнами, и она не могла скрыть довольной улыбки, украдкой поглядывая на них. Цзиянь сидел, опираясь на живую руку, и стараясь поменьше шевелить механической. Ортанс же, в отсутствие Поупа всегда бравший на себя обязанность обеспечивать команду всем необходимым, готовил чай на небольшой печке. Пузатый чайник выплескивал клубы пара, а в фарфоровом заварнике, принадлежащем Цзияню, раскрывались листья чая с романтичным названием «Золотые брови скакуна».
Специально для консервативного мистера Мирта, неуклонно соблюдающего традиции, на низеньком столике рядом с чайником стоял молочник. И каждый раз, когда мистер Мирт разбавлял контрабандный ханьский чай молоком, Цзиянь ощутимо вздрагивал, однако молчал и компенсировал тем, что заставлял Ортанса соблюдать все правила чайной церемонии дома. На Ортанса, в отличие от мистера Мирта, он влияние имел.
Мистер Мирт дождался, пока все рассядутся с чашками в руках, и, прокашлявшись, произнес:
– Друзья мои. Уже второй раз мы стоим перед лицом великого открытия. До нас ни один человек не смог преодолеть притяжение Эйкумены и подняться в воздух.
– Только человек? – педантично уточнил Цзиянь.
Мистер Мирт отставил чашку на столик и развел руками:
– Друг мой, я, равно как и вы, никогда не был в Холмах и лишен знаний о том, что нынче творится у фаэ. Они, может быть, в своих талантах до такого дошли. Но я всего лишь скромный изобретатель, потому отвечаю за возможности нашего человеческого мира.
– Ну какой же вы скромный изобретатель, Габриэль? – с нежностью спросила мисс Амелия. – Вы помогаете людям, даже Парламент видит в вас спасителя…
– А вот в этом, – тяжело вздохнул мистер Мирт, – и заключается наша нынешняя проблема.
Три пары глаз с одинаковым интересом уставились на него, и мистер Мирт почувствовал себя неуютно. В такой ситуации ему еще не доводилось оказываться. Ведь одно дело – вдохновлять команду на научные свершения (этим он занимался постоянно и его пламенные речи никогда не повторялись), и совсем другое – просить помощи в спасении жизни человека, никак к делу не относящегося.
И потом, связи Ортанса были по большей части весьма условно одобряемы законом, Цзиянь являлся иностранцем, а таковых на Бриттских островах особо не жаловали, тем более – ханьцев. А мисс Амелия своими громкими деяниями так и вовсе подрывала устои, что Парламентом осуждалось.
Однако мистер Мирт был уверен, что не справится один.
– Прошу вас, помогите мне если не делом, так советом. Я попал в весьма… щепетильную ситуацию. Вы же помните, что наш маршрут проходит над Эденесбурхом – там конечная точка, и обратно мы вернемся на паровой машине. И нам выдано задание проинспектировать вокзал. Так?
– Все так, – кивнула мисс Амелия. – Что-то изменилось?
– Что-то добавилось, – мистер Мирт снова вздохнул, еще тяжелее, чем в первый раз. – Недавно у меня была тайная аудиенция у мистера Чейсона Уолша.
– И вы не сказали! – воскликнул Ортанс.
– Это не моя тайна, – оправдываясь, воскликнул мистер Мирт. – И вы должны пообещать здесь и сейчас, что дальше этого ангара то, что я сейчас скажу, не выйдет.
– Вы можете быть уверены в нашем молчании, – проронил Цзиянь.
– Вы же знаете, Мирт, я – могила! – подмигнул Ортанс.
– Конечно, Габриэль, – мягко сказала Амелия.
Ее взгляд и голос словно пытались унять тревогу Габриэля, но даже этого сейчас было мало.
– Мистер Уолш серьезно болен, – понизив голос, начал мистер Мирт. – И он опасается, что болезнь заберет его раньше, чем он сумеет обучить себе преемника. Он руководит Парламентом всего седьмой год, Призыв Просвещения произошел не так давно. И еще эта история с Джеймсом… В общем, он озаботился тем, чтобы подготовить себе замену, слишком поздно. Если честно, я опасаюсь, что он не дотянет даже до Мабона…
– Я чувствую в этой истории какой-то подвох, – протянул Ортанс. – Итак, при чем здесь мы?
– Зная, что мы направляемся в Эденесбурх, мистер Уолш попросил меня об услуге.
Повисла тишина.
Все ждали, что мистер Мирт скажет дальше.
Собравшись с силами, он продолжил:
– Никто не знает, где расположены входы в Холмы фаэ, однако я, будучи сам фаэ, могу определить по знакам, где это место. Известно, что фаэ любят Каледонию и что множество входов когда-то располагалось там. Мистер Уолш решил, что я смогу попасть в Холмы и выпросить для него абаллахское яблоко.
– Постойте, Мирт, – брови Ортанса поднялись так высоко, что приподнялись гогглы на его лбу. – Это безумие.
– Габриэль, это слишком опасно! – в этот раз мисс Амелия была солидарна с Джоном. – Фаэ ушли, потому что смертные их оскорбили. Что они скажут, заявись вы туда? Мы не можем быть уверены, что вам будут рады только из-за магии в вашей крови!
– Я слышал много легенд о фаэ, – уронил Юй Цзиянь. – О тех временах, когда фаэ еще жили в мире с людьми. Об их шутках над смертными я тоже читал. Время в Холмах идет по-разному, и они бывают жестоки к человеку. Если они развлекались так, когда были в союзе с людьми, что будет теперь?
Мистер Мирт обхватил руками колено.
– Я все понимаю, – сказал он. – Но не могу отказать мистеру Уолшу. Это мой долг – заботиться об интересах Бриттской империи. Если он умрет и не назначит преемника, может начаться хаос. Второго бунта нам не хватало! Я пойду туда, это решено. Но я прошу о помощи.
– Какого рода помощи? – спросила мисс Амелия. – Поймите меня правильно, Габриэль, я очень плохо плету плащи из травы!
– Я хочу, чтобы вы меня подстраховали. Ждали. Я попробую обернуться быстро – найду ближайший вход, явлюсь в Холмы, попрошу яблоко и вернусь.
– Но они обязательно попросят что-то взамен, – заметил Цзиянь. – Дело даже не в их коварстве, а в банальных навыках дипломатии.
– Наш мистер Мирт особо ничего в обмен не просит, – возмутился Ортанс. – А ведь он самый настоящий фаэ!
– Я вырос среди людей и воспитан как человек, – педантично поправил мистер Мирт. – Технически я не фаэ. Просто… Немного более одаренный и способный человек, как вы все.
– И с самоубийственными наклонностями, – Ортанс покачал головой.
Мисс Амелия смотрела с тихим отчаянием.
– Габриэль, вы ведь уже все решили, да? – спросила она. – Мы не сможем вас отговорить?
Мистер Мирт печально кивнул.
– Тогда я с вами. Буду с вами, что бы вам ни понадобилось, – от этих слов мисс Амелии у мистера Мирта потеплело на сердце.
Ортанс выглядел задумчивым:
– Мирт, но как же… Мы же не летим?
– Не летите? – Мисс Эконит моргнула.
Габриэль торопливо сказал:
– Все в порядке, я не успел вам сказать. Цзиянь боится высоты, и Ортанс остается с ним. У меня возникла идея.
– Ммм? – Ортанс склонил голову к плечу.
– Вы с Цзиянем можете отправиться на паровой машине в Эденесбурх. Мы встретимся там, вместе проведем инспекцию вокзала, и дальше вы будете страховать меня в Холмах.
Ортанс и Цзиянь переглянулись.
– Неплохой расклад, – решительно кивнул Ортанс. – Договорились, Мирт. Так что это за яблоко?
– Не просто яблоко. Яблоко из Абаллаха, таинственного места, где время замерло и царит вечность. Место, легендарное даже для фаэ. Говорят, это яблоко способно исцелить любой недуг. Если оно спасет Уолша и покой Британии, – риск того стоит.
Мисс Амелия вздохнула:
– Это всего лишь легенда. Вы уверены?
– Уверен как никогда, моя дорогая. – Мистер Мирт оглядел собравшихся. – И помните, все, что здесь происходило, – огромная тайна. Если хоть что-то станет известно, быть беде.
– А как же журналист? – спросил Цзиянь.
– Журналист! – побледнел мистер Мирт. – Я совсем забыл о нем! Это все усложняет…
– Какой еще журналист? – Мисс Амелии казалось, что она окончательно потеряла нить беседы.
– Журналист «Вестей Тамессы», кажется, Уотерс. Напросился к нам в полет, и прогнать его нет никакой возможности. Поэтому все детали мы обговорим перед полетом – в дороге у нас не будет никакой возможности для личных бесед.
Сказав так, мистер Мирт с тоской взглянул на мисс Амелию – и ему показалось, что на одно мгновение он увидел в ее глазах отражение этой тоски.
Он моргнул, и наваждение пропало.
– Ну, за работу, господа! – Он вскочил на ноги и хлопнул в ладони: – У нас еще слишком много дел!
Проклинаю тот день, когда мистер Фэйгрис заставил меня ввязаться в это расследование! Хорошо ему – сидит в теплом офисе, а мне приходится ползать на коленях вокруг амбара в надежде что-то увидеть!
Мистер Мирт больше не пускает меня на порог. Сказал так решительно: «Вы увидите все в день запуска, я разрешаю вам отправиться с нами в полет, но только это!» Вы посмотрите, какой наглец! И как у него язык поворачивается!
Признаться, я обрадовался, увидев в «Панче» ту карикатуру. Это значило, что нашелся-таки смельчак, решивший щелкнуть по носу зазнавшегося Мирта!
Вот только до адресата, судя по всему, щелчок не дошел. Ишь какой гордый!
Я решил, что буду тщательно выписывать в свою записную книжку каждую мелочь, которая могла бы дискредитировать безупречного Габриэля Мирта и его летательный аппарат.
Нет, я ни в коем случае не могу спорить с тем, что он гений. Никто ведь не додумался до паровой машины? А он смог и был первым. И это уже вписало его в историю. Любой порядочный джентльмен на этом угомонил бы свои тщеславные порывы. Но гордыня мистера Мирта всеобъемлюща.
Решив покорить небо, он бросает вызов всему, что мы знали и во что верили.
И это будоражит публику.
Не скрою – меня тоже будоражит.
Но на борту дирижабля окажется самый строгий критик в мире.
Поберегись, Габриэль Мирт! Теперь о тебе будут говорить только правду – какой бы жестокой и неприглядной она ни была!
Мистер Уотерс сидел в любимом пабе на углу Чарльз-стрит и размышлял, почему эту проклятую детьми Даннан улицу до сих пор не переименовали во что-то приличное. Он всем сердцем поддерживал Парламент и был одним из первых, кто освещал Призыв Просвещения в «Вестях Тамессы». Призыв Просвещения обеспечил ему головокружительную карьеру от обозревателя фестивалей цветов до полноценного гласа города. Именно из-под пера мистера Уотерса выходили все самые остроумные, язвительные и честные заметки обо всем, что могло заинтересовать лундербурхцев.
Потому он был крайне недоволен деятельностью Общества сохранения исторического наследия Лунденбурха, от которой, по его мнению, происходил один вред. И сейчас, отвлекшись от раздражающего мистера Мирта, занимающего его мысли которую неделю подряд, он обдумывал обличительную статью. Публикацией этой он намеревался пресечь деятельность вредоносного общества и открыть наконец публике глаза на неправомерность его деяний.
Когда первая пинта стаута подошла к концу, записная книжка мистера Уотерса была исписана хлесткими обвинениями, яркими оборотами и умопомрачительно точными метафорами. Он представлял, какую великолепную разгромную статью напишет для следующего номера «Вестей Тамессы», и закрывал глаза в предвкушении триумфа. Перед его взором проносились лица председателей общества – неких Симонса и Брока, – с которых будет мгновенно стерто выражение надменного превосходства. О, это будет сокрушительно!
Борьба с Обществом сохранения исторического наследия Лунденбурха занимала мысли мистера Уотерса последние несколько дней настолько плотно, что он на время позабыл о мистере Мирте.
И был этому очень рад – хоть никогда бы не догадался поблагодарить за это Симонса и Брока, – поскольку вместе с мистером Миртом забылись и летательный аппарат, и громадный холодный ангар, и все те унижения, через которые мистеру Уотерсу пришлось пройти в попытках урвать хоть крупицу информации.
Как будто мало было уже того, что бессовестный мистер Мирт отказал ему в доступе в мастерскую. Так не обращаются с репортерами главной газеты Британии! Неужели мистеру Мирту не приходит в его светлую голову, что оттого, что он откажется отвечать на вопросы мистера Уотерса, мистер Уотерс в свою очередь не перестанет писать о нем в своей колонке? Какая чушь!
Жители Лунденбурха были так взволнованы объявлением про летательный аппарат, что буквально завалили редакцию письмами. Каждый требовал объяснить подробности: что такое дирижабль? Как он поднимется в воздух? И зачем вообще летать в небе?
Мистер Уотерс был журналистом по зову сердца и велению души и верил совершенно искренне – нельзя разочаровывать читателя! Мистер Фэйгрис же активно подогревал в нем веру в эту мысль, отчего рвение мистера Уотерса увеличивалось вдвое. Ну а так как мистер Мирт отказывался давать какие-либо комментарии, кроме тех, что уже прозвучали, мистер Уотерс отвечал на вопросы читателей так, как считал правильным сам.
Мистер Мирт в ярости комкал «Вести Тамессы» и кидал ею в Поупа, требуя перестать приносить ему это мракобесие, потому что он не переживет столь жестокого обращения с бумагой. Но Поуп, воспитанный при королевском дворе, отказывался пренебрегать столь важной для каждого бритта традицией, как утренняя газета к завтраку. Но фантазия мистера Уотерса была весьма ограниченна – представить, как что-то такого размера летает в небе, да еще и с людьми на борту, ему никак не удавалось. Потому он снова и снова предпринимал вылазки к ангару, теперь уже тайные. И пытался найти окно или хотя бы щель, сквозь которую может подсмотреть или подслушать ценную информацию.
Как назло, таких окон и щелей было слишком мало, а мистер Мирт отличался поистине звериным нюхом и намедни натравил на него своего амбала.
Мистер Уотерс с подозрением относился к команде мистера Мирта – суфражистка Эконит его раздражала, но было хотя бы понятно, что в ней сказывались гены Безумного отца. Старик Гилдерой ведь кончил жизнь в Бедламе! Но что заставило мистера Мирта взять на службу ханьца… Подозрительные они, эти ханьцы, с их раскосыми глазами, жесткими черными волосами и ничего не выражающими лицами. А у этого еще и пол-лица за железным протезом, ну точно в маске. От его вида у мистера Уотерса по спине бежали мурашки.
А амбал-механик, судя по его виду, лучше всего прижился бы среди контрабандистов Улья, но никак не среди приличных людей. Мистер Уотерс пытался навести о нем справки – по всему выходило, что Джон Ортанс возник ниоткуда несколько лет назад. А чем он промышлял до этого – неизвестно!
И вот этого человека с перемазанными машинным маслом руками и с банданой на голове, и с шириной плеч такой, что удивительно, как он вообще проходил в двери, мистер Мирт отправил разбираться с мистером Уотерсом, когда ему надоело, что тот что-то вынюхивает около амбара!
Как унизительно это было!
Мистера Эвана Уотерса еще ниоткуда не выкидывали, словно дворовую шавку! Этот Ортанс мало того что позволил себе рукоприкладство (схватил за шиворот сюртука и вел так до дороги!), так он еще и тормознул кеб и очень настойчиво пригласил мистера Уотерса внутрь. А за кеб ему пришлось расплачиваться самому, потому что настойчивое приглашение к отъезду включало в себя только неласковое запихивание мистера Уотерса в глубь кабины.
Мистер Уотерс так оскорбился, что уже целую неделю игнорировал существование ангара и мистера Мирта.
Общество сохранения исторического наследия Лунденбурха хотя бы обходилось с ним вежливо, как полагается общаться с журналистом, в чьих руках находится репутация каждого гражданина города!
Сейчас – Симонса и Брока! И он, мистер Уотерс, будет заниматься ими, и только ими, не отвлекаясь на всяких мистеров Миртов, тем более что до даты презентации изобретения обществу оставалось меньше месяца.
И тогда уже точно будет не до переименования улиц в соответствии с регламентом Призыва Просвещения, так что мистеру Уотерсу следовало поторопиться.
Мистер Фэйгрис, в свою очередь, находил их с лордом Дарроу идею в высшей степени провальной.
Нет, карикатура вышла замечательно! Тонкой, ироничной, вопиюще-оскорбительной – какой и полагается быть карикатуре на столь публичную фигуру. Этот Тэмбурн – большой талант, жаль, если разменяет его на пару пенни в «Панче»… Неплохо было бы его переманить…
Мысли мистера Фэйгриса на некоторое время охватили грандиозные планы по модернизации «Вестей Тамессы» – долой карикатуры, призванные лишь вызывать смех у горожан, ведь можно превратить газету в произведение искусства! Иллюстрировать все яркие события Лунденбурха и…
Здесь мысль мистера Фэйгриса оборвалась, так как он осознал, что первой кандидатурой на роль яркого события в жизни Лунденбурха является проклятый мистер Габриэль Мирт. Вот уж воистину, заноза в пальце, жить не дает!
Мистер Фэйгрис прогнал прочь соблазнительные мысли о переманивании таланта от конкурента (иначе он быстро потерял бы такой хороший рычаг давления на общественное мнение, как мистер Лайм) и отправился в кабинет мистера Уотерса, собираясь устроить маленький локальный допрос.
Да, в городе ничего не изменилось после публикации карикатуры, и мистер Мирт продолжал возиться со своими невероятными механизмами, но что поменялось в нем самом? Может быть, он потерял уверенность в себе? Жаждет славы и поддержки? Это Уотерсу полагалось выяснить.
Поэтому, обнаружив, что мистер Уотерс находится в окружении заметок и записок, посвященных борьбе с Симонсом и Броком, мистер Фэйгрис позволил себе немного разозлиться.
– Уотерс! – Мистер Фэйгрис уперся руками в стол и наклонился над подчиненным с доброжелательно-кровожадной улыбкой, от которой мистера Уотерса немедленно кинуло в дрожь.
– Д-добрый день, мистер Фэйгрис! – благоразумно поздоровался он в ответ. – Не видел вас сегодня с самого утра!
– Да знаете ли, Уотерс, дела, дела… – мистер Фэйгрис нарочито медленно взял одну из заметок и сделал вид, что читает.
– О, рад, что вы заинтересовались, сэр! – затараторил мистер Уотерс. – Совершенно недопустимое дело! Видите ли, эти господа, Симонс и Брок, объединили вокруг себя изменников-роялистов! Они отстаивают сохранение прежних названий, например, Чарльз-стрит или Блюбелл-сквер, а зачем эти названия нашему Парламенту? Как напоминание о безумном Блюбелле или о том, почему от нас отвернулись фаэ? Не надо нам такого. Я считаю, что под «сохранением наследия» стоит понимать совсем другие вещи. И публика – поверьте! – со мной согласна, это следует из писем, которые приходят после каждой моей колонки…
– Симонс и Брок это, конечно, хорошо, – равнодушно уронил мистер Фэйгрис, никак не проявив интереса к горячей тираде мистера Уотерса. – Но меня интересует Габриэль Мирт.
– Ох, этот Мирт! – Мистер Уотерс скривился: – Чванливый, наглый, избалованный чудак! Было бы о чем говорить!
– Уотерс! – теперь мистер Фэйгрис почувствовал, что начинает злиться по-настоящему. – Нам есть о чем говорить! Мирт строит проклятый детьми Даннан летательный аппарат и собирается подняться в небо и полететь подобно птице – а вы говорите, не о чем говорить? Весь Лунденбурх гудит только об этом! Какой Симонс и Брок, если нас ежедневно заваливают письмами и требуют больше подробностей дела! Мне нужны подробности, Уотерс! Вы узнали подробности?!
Отчеканив последние слова, мистер Фэйгрис наклонился так низко, что едва не стукнулся лбом о лоб съежившегося на стуле мистера Уотерса. Щеки его раскраснелись так, что он, казалось, вот-вот взорвется.
Еще немного, и понадобилось бы звать мисс Ридженс с ее неизменными сердечными каплями.
– Спокойно, мистер Фэйгрис, все будет! – пробормотал мистер Уотерс, разом растеряв уверенность в себе. – Я буду присутствовать в этом полете! Жертвую своими нервами – и возможно, даже жизнью! – ради репортажа, а вы это не цените!
Мистер Фэйгрис отодвинулся, и к мистеру Уотерсу вернулся кураж.
– Меня, как щенка, вышвырнули в грязь, когда я попытался узнать, как идут дела! Его механик – амбал, настоящий великан, даром что не каменный, вы бы его видели!..
– И где?
– Что?..
– Статья о механике, – мистер Фэйгрис постучал пальцем по его записной книжке. – И обо всех остальных, кто работает с Миртом. Публика знает про Эконит – но ей этого мало. Скормите ей механика на потеху, кто там еще есть, этот ханец, что вечно вертится рядом? Сделайте мне к завтрашнему дню историю о них. Заставьте публику говорить об этом. Мне нужно, чтобы весь Лунденбурх мог думать только о том дне, когда увидит этот аппарат – как там его, дирижабль? – в небе над Биг-Беном!
Сказав так, мистер Фэйгрис для верности стукнул кулаком по столу и покинул кабинет.
Мистер Уотерс проводил его огорченным взглядом. По всему выходило, что такое приятное занятие, как выведение на чистую воду деятельность Общества сохранения исторического наследия Лунденбурха, придется отложить на потом.
Впрочем, мистер Фэйгрис подал ему прекрасную идею, возможно, сам того не желая, – не зря же мистер Уотерс провел столько дней, вынюхивая хоть что-то о Джоне Ортансе!
Мистер Уотерс в самом деле убрал все свои записки, посвященные Симонсу и Броку, в долгий ящик – а точнее, в нижний правый ящик своего письменного стола. У мистера Уотерса, как у главного репортера «Вестей Тамессы», было определенное преимущество перед прочими трудягами пера. Как только он добился очевидных успехов в репортерском деле и получил собственную колонку, мистер Фэйгрис выделил ему отдельный кабинет. Прочие же журналисты сидели все в одном помещении, по которому невозможно было пройти из конца в конец, не заработав мигрень. Там царил хаос, постоянно щелкали клавиши пишущих машинок, скрипели перья, и бесконечные разговоры прерывались то чьим-то немного истеричным смехом, то совершенно откровенным всхлипом. Мистер Уотерс, из-за того, что наслаждался привилегиями самого талантливого здесь человека, был, к счастью своему, удален от этого грачиного парламента и имел возможность поразмышлять над очередным опусом в тишине.
Освободив место на столе, мистер Уотерс взял с подоконника увесистый «Ремингтон» и перенес его на стол. Тяжесть пишущей машинки в очередной раз заставила его сожалеть о прижимистости мистера Фэйгриса и его патронов: ведь не кто иной, как он сам, недавно писал о появлении совершенно новых, портативных «Ремингтонов», которые можно даже брать с собой в путешествие, не говоря уже о том, чтобы переносить с места на место в кабинете. А как бы такой «Ремингтон» помог ему в полете! Он ведь мог бы тогда отправить в печать статью прямо из Эденесбурха, воспользовавшись срочной почтой! Но придется писать заметки и выпускать репортаж с опозданием.
«Надо будет снова поднять ремингтонский вопрос», – подумал он и посмеялся над собственным каламбуром.
Затем мистер Уотерс выглянул в коридор и попросил мисс Ридженс принести ему чашку крепкого чая. К тому моменту, как помощница мистера Фэйгриса (и заодно всей редакции) выполнила его просьбу и вошла в кабинет, он был уже поглощен работой.
– Эван, дорогой, вы в порядке? – поставив чашку на стол, заботливо осведомилась мисс Ридженс. – Я слышала, что мистер Фэйгрис сегодня не в духе…
– Все в порядке, дорогая мисс Ридженс, – улыбнулся мистер Уотерс. – Работки он мне, конечно, задал, но таков долг репортера! Всегда на страже правды!
– Ну конечно, – мисс Ридженс кивнула. – Не смею вам мешать!
Мистер Уотерс проводил ее задумчивым взглядом. Он догадывался, что она к нему неравнодушна – уж слишком явно спешит ему на помощь при каждом зове. С другой стороны, ее можно понять, она так сильно держится за это место, что старается угодить всем. В «Вести Тамессы» ее устроила тетушка, давняя знакомая матери мистера Фэйгриса, когда мисс Ридженс осиротела.
Ее сестра, как он слышал, преподает этикет богатым избалованным детишкам.
Поэтому он всегда старался быть ласковым с мисс Ридженс, не желая подвергать и ее подобной ужасной судьбе. К тому же она была вполне хороша собой…
Но сердце мистера Уотерса принадлежало «Вестям Тамессы».
Спустя несколько часов материал был готов. Прекрасный обличающий репортаж, выводящий на чистую воду мистера Джона Ортанса.
Конечно, всей правды мистер Уотерс так и не знал – но что она для журналиста, жаждущего открыть людям истину? Ему хватало намеков, зацепок, недомолвок, чтобы понять, что может стоять за внушительной фигурой механика.
Мистер Джон Ортанс, возраст тридцать шесть лет, не женат, проживает в доме на Блэк-роуд, обслуживает почти всех мало-мальски богатых людей Лунденбурха. А если копнуть поглубже?
Мистер Уотерс постучал кончиком карандаша о промокашку. Тридцать шесть лет – это по официальным данным. Но сколько ему на самом деле? Может, имя и было настоящим, только вот найти сведений о его рождении репортеру не удалось.
Что-то подсказывало, что поиски следовало продолжать в сторону приютов, работных домов и маленьких святилищ с подношениями в честь рождения младенцев. Да, если бы мистеру Уотерсу надо было во что бы то ни стало разузнать правду о рождении мистера Ортанса, он поступил бы именно так.
Но… Правда заключалась в том, что мистер Уотерс совершенно не собирался этого делать.
Джон Ортанс – значит Джон Ортанс.
Ничего не стоило намекнуть в статье, что в иных местах он известен совсем по-другому. Проницательный лунденбурхский читатель прочитает между строк и поймет, что имеется в виду. Само собой, мистер Уотерс подразумевал Улей контрабандистов – портовый район Лунденбурха, населенный всякого рода нечистыми на руку и подозрительного вида людьми. По роду деятельности мистеру Уотерсу несколько раз приходилось бывать в Улье, и каждый раз он был искренне счастлив, что убрался оттуда целым и невредимым. Однако именно благодаря этим вылазкам ему было известно, откуда в Лунденбурх попадают редкие металлы, дорогие инструменты и прочие товары из стран, не поддерживающих товарные отношения с Бриттскими островами. Например, из Империи Хань.