Разговор с отцом послужил для меня пощечиной, оплеухой, выбившей из полусонного царства. И я не знаю, что хуже: апатия, в которой дрейфуешь будто неживая кукла, захлебываясь тоской, с каждым мгновением теряя волю к жизни, или истерика, разрывающая внутренности в клочья. Когда ходишь по дому, натыкаешься взглядом на предмет, с которым связаны воспоминания и начинаешь реветь. Рыдать навзрыд. Биться, словно птица в клетке. И с каждым днем все хуже. Все отчаяннее тянет к нему, потому что иначе никак, не могу, не хочу.
Зачем я в него влюбилась? Зачем? Ведь изначально было ясно, что все испорчу, испоганю. Лучше бы играла дальше, равнодушно использовала, не думая ни о чем. Да, я эгоистка, и всегда ею была. Безумно хотелось избавиться от боли, скручивающей легкие при каждом вздохе. Забыть. Перестать чувствовать. Но это не возможно. Куда ни глянь – везде его след. Все воспоминания живые. Режут тупыми ножами, вспарывая и без того незатягивающиеся раны. Никак не могу смириться, надеюсь не понятно на что. Не верю. Не может все закончиться вот так. Окончательно. Бесповоротно.
Отрицание – первая стадия принятия неизбежного.
Истерика сменялась приступами гнева, когда злилась на всех, пыталась оправдать себя, но ни черта не выходило и от этого злилась еще сильнее. Била посуду, устраивала погром в квартире, швыряла вещи. В доме не осталось ни одной нашей общей фотографии. Разорвала, сожгла, надеясь, что боль утихнет, уляжется. Конечно же, не помогло. И вместо желаемого облегчения, рыдала над горсткой пепла, оставшейся от наших счастливых моментов.
Ненавижу весь мир и больше всех себя. И Артема! Почему он так просто отказался от нас? Неужели не видел, не чувствовал, что стал для меня всем? Какая разница, что было раньше? Ты же победил! Влюбил в себя. Приручил. Мы в ответе за тех, кого приручили. В ответе! Как ты мог просто взять и уйти??? Как?
До ломоты в груди, до исступленных криков хотелось его увидеть, услышать голос. Просто набрать номер и услышать родное "привет". Однако совесть и разрушающее чувство вины не давали мне этого сделать.
Врала. Шлялась с другим мужиком. В пьяном угаре опять полезла к Градову. Виновата по всем пунктам. Без права на помилование. Без права посмотреть ему в глаза. Заслужила.
Но как же холодно внутри.
После разговора с отцом еще несколько дней просидела дома, в четырех стенах. Упиваясь своей болью, мечтая, что в один прекрасный момент просто сдохну от разрыва сердца. Умру, и может тогда он пожалеет о своем решении, поймет, как сильно я его любила.
Идиотка. Эгоистичная идиотка.
Выдумывала триста причин, чтобы поехать к нему, поговорить. И ни одна из них, в конечном итоге, не казалась убедительной. Потому что реальность, в которой я – законченная сука, разрушившая нашу жизнь, не изменить.
Неожиданно масла в огонь подлила сестра. Ее звонок раздался однажды вечером, застав меня во время уборки, после очередного приступа гнева.
– Да, – отвечаю, продолжая раскладывать вещи по местам.
– Что у вас происходит? – с места в карьер начала она, – Денис сказал, что вы разводитесь!
Денис. Они с Темкой сразу нашли общий язык, сдружились. И сейчас продолжают общаться. Почему-то захлестнула ревность. Нет, не такая, как к представительнице женского пола. Другая. Я ревновала ко всем, кто мог быть просто рядом с ним. Разговаривать. Смотреть на него. Я – больная.
– Разводимся, – холодно отвечаю в ответ, прекрасно понимая, что Ковалева сейчас выдаст речь, лишний раз просветив, что я дура.
Я и так знаю! Не хочу ничего слышать! Никого! Даже сестру.
– Ты все-таки все пр**бала? – Марина никогда не стеснялась в выражениях, – я же тебя предупреждала!
– Да, все как ты и говорила, можешь радоваться! – огрызаюсь, чувствуя, что в глазах снова темнеет от злости.
– Чего зубы скалишь?! – в тон мне отвечает она. Мои перепады ее никогда не пугали, – могла бы позвонить!
– Я перед тобой отчитываться должна? – не много ли руководителей и надзирателей на меня одну? Надоели все. Оставьте меня в покое!
– Что у вас стряслось? – игнорируя мой выпад, продолжает сестра.
– Какая разница? У Дениса своего спроси. Он наверняка в курсе событий.
– Кристин!
– Все, пока! – швыряю трубку в сторону. Сижу на полу, обхватив пульсирующую голову руками.
Неконтролируемый Гнев – страшная вещь. Во мне кипит агрессия, протест против всего мира. Ненавижу. Всех ненавижу!
Ведь неправа. Сто раз не права. Маринка не хотела зацепить, она на моей стороне.
Схожу с ума, отталкивая от себя всех, кто еще остался. Чтобы никто не мешал идти ко дну. Я этого не выдержу.
Вторая стадия. Гнев.
Спустя неделю заставила себя выйти на улицу. Распахнула дома все окна, чтобы проветрить. Потому что в квартире душно, нечем дышать. Атмосфера пропитана моей болью, отчаянием. Стены давят, лишая последних сил, высасывая остатки тепла из стынущих вен.
С этого дня стала гулять в парке. Подолгу, по нескольку часов утром и вечером. Полной грудью, вдыхая свежий воздух. Бродила по грязным слякотным апрельским аллеям. До тех пор, пока не переставала чувствовать пальцы от холода. И только после этого шла домой.
Все мои мысли были заняты только одним. Неужели нельзя хоть как-то исправить? Зажечь хоть немного света в этом аду? Хоть маленький лучик? Искорку? Может, все-таки позвонить? А если не ответит?
А если ответит? Вдруг он умирает в разлуке, так же как и я? Мечтает услышать мой голос? Хоть на миг оказаться чуточку ближе? Что ему сказать? Я не знаю. Я уже ничего не знаю, не понимаю, но так хочется хоть капельку надежды. Хоть крохотную крупицу. Пожалуйста. Ведь это так просто. Неужели даже такой малости недостойна?
Третья стадия. Торг. Все как по учебникам.
На двадцатый день все-таки сдаюсь и набираю заветный номер. Не дышу, считая гудки, и совсем не уверена, что получу ответ.
– Да, Кристин.
Разбиваюсь вдребезги, услыхав родной голос. Ледяная лапа когтями впивается в сердце и медленно поворачивается, стараясь нанести как можно больше незаживающих ран. Боже, как же я его люблю! Руки трясутся так, что с трудом удается удержать телефон:
– Здравствуй, Артем, – голос тоже дрожит.
Молчим оба. Минуты три не меньше, пока я не нахожу в себе сил спросить:
– Как дела?
– Нормально, – ни единой интонации. Ни раздражения, ни злости, ни показной холодности. Тихо, спокойно… равнодушно.
Слезы бегут по щекам:
– Чем занимаешься?
– В командировке. В Калининграде.
– Да? – удивляюсь. Боже, как он далеко! От осознания этого словно становится меньше кислорода, – тебя же перестали отсылать в такие поездки.
Во время которых твоя никудышная жена может раздвигать ноги перед другими мужиками. Сейчас точно зареву.
– Не перестали. Я сам отказывался.
– А теперь?
– Теперь? – секундная пауза, – теперь нет смысла. Так даже лучше.
Сбежал, подальше от меня, не желая находится рядом, пресекая все возможные столкновения. Прикрываю динамик рукой, потому что не могу сдержать всхлип.
Кое-как выдыхаю и севшим голосом спрашиваю:
– Когда обратно?
– Не переживай, к нужной дате успею.
Закусываю губу, ловя стон, готовый вырваться из груди. Это не мой Артем. Чужой. Бесконечно далекий.
– Понятно, – банальная фраза, но на большее не хватает.
– Что-то еще?
Господи, как отвратительно он спокоен. Будто автоответчик, робот.
– Нет, – еле выдыхаю, чувствуя, как ледяные змеи внутри все сильнее скручиваются в колючий ком.
– Тогда пока.
– Пока.
Он отключается, а я еще долго сижу, прижав к уху мобильник, слушая быстрые гудки, словно отсчитывающие секунды перед окончательной гибелью.
Ничего уже не изменить. Не исправить. Конец.
Заново осознаю эту ужасную истину. Заново умираю, разлетаюсь пеплом по ветру.
Плавно перехожу на четвертую стадию.
Оставшиеся десять дней меня полощет депрессия. С*ка. По всем правилам, во всей красе. Начиная от нехватки сил, чтобы встать с кровати, бессонницы, отсутствия аппетита и заканчивая неспособностью здраво мыслить, сделать простейший выбор. Черный хлеб или белый? Все равно. Ведь есть не хочется. Разворачиваюсь и ухожу из магазина. Потому что не могу видеть других людей, не могу их слышать. Они мне неприятны, меня тошнит от них. Во всем мире только один человек, к которому я рвусь, словно одержимая. И он сейчас бесконечно далеко от меня. На другом конце вселенной.
На такси подъезжаю к ЗАГСу. Почти десять. Уже пора.
Хотела прогулять, не придти, проигнорировать, спрятаться, только это все не имеет смысла. Бесполезно. Нас все рано разведут. Обратной дороги нет. Как бы я не хотела повернуть все вспять, Артем не отступит. Для него все решено.
Включить бы гордость. Подойти к нему, задрав нос кверху. Одарив надменным взглядом поставить небрежную подпись, и со словами: "Гуляй, мальчик. Счастье свое ты уже профукал", уйти прочь, не оглядываясь, не вспоминая. Только от гордости давно ничего не осталось, как и от меня самой.
Поднимаюсь на ватных ногах по лестнице на второй этаж. Фигуру Зорина замечаю сразу. Стоит в конце коридора, смотрит в окно, повернувшись ко мне спиной. Каждая клеточка, каждый нерв заходятся в агонии, в исступленном отрицании происходящего. Еле превозмогаю желание подбежать к нему, обнять, уткнуться носом в широкую спину.
Тише, Кристина, тише. Все пройдет… Когда-нибудь… В следующей жизни.
– Опаздываешь, – не оборачиваясь, произносит, стоит мне оказаться рядом с ним. Убийственно спокойно.
– Прости, – горько, чуть дыша. Извиняюсь за опоздание, за свою нерешительность, за причиненную боль, за разрушенную сказку.
– Идем, – направляется к двери, и я тенью следую за ним.
Заходим внутрь. Та же женщина, что и расписывала нас. Ирония судьбы.
Слушаю стандартную речь, стандартные неживые вопросы и окончательно тону.
Напрасно пытаюсь поймать его взгляд, мысленно кричу, умоляю, чтобы посмотрел на меня, хоть раз согрел теплом любимых глаз. Не смотрит. Словно меня нет в этой комнате.
Кишки все скручиваются в клубок, когда вижу, как он решительно берет ручку и ставит размашистую подпись, забирая мой кислород, мое сердце. После чего отходит в сторону, уступая мне место.
Во рту горько до омерзения. Чувствую себя на борту тонущего корабля. Бросаю на Зорина беспомощный взгляд. Я не хочу ничего подписывать. Хочу остаться с тобой, быть твоей женой. Внутри меня все кричит, бьется в конвульсиях. Снаружи лишь лихорадочно блестящие глаза и слегка подрагивающие руки.
Тема. Темочка, пожалуйста.
Он не здесь. Я его не чувствую. Полностью закрылся от меня, спрятался за высоченной стеной из колючей проволоки. За которую мне больше не пройти. Как это непривычно тянуться к нему и не находить отклика. Это не ледяная броня. Нет. Холод еще можно как-то почувствовать, растопить. Меня встречает пустота. Темная, беспросветная, глухая.
Прикрыв глаза, выдыхаю. Беру в руки ручку. Мне кажется, она еще хранит его тепло. Безумие.
Дрожащая рука замирает над бумагой, а потом выводит корявую, неровную закорючку.
Вот и все. Достигла дна. Конец.
Словно кукла, механически переставляю ноги. Выхожу из кабинета, спускаюсь по лестнице, иду к выходу.
Зорин идет следом. Не торопится, не обгоняет, не прикасается, не говорит.
Выходим на улицу. В лицо бьет свежий весенний ветер. Стеклянным взглядом смотрю по сторонам, как-то отрешенно замечая, что природа давно проснулась. На газонах пробивается сочная зеленая трава, украшенная россыпью ранних цветов. Набухшие почки начинают раскрываться.
А у меня в душе лютая зима, завывающая, бьющая колючей черной вьюгой, вымораживающая остатки души.
– Ну, – произносит Зорин, и мне чудится, что равнодушный голос все-таки дрогнул, – удачи, Кристин.
Лишь киваю в ответ. Горло сковало ледяным ошейником, с шипами, впивающимися в плоть.
Смотрю, как он разворачивается и быстро идет к своему Форду. Заводит его. Выруливает с парковки и вливается в поток разномастных машин.
Вот и все. Я одна.
И нет смысла дергаться, бороться, сопротивляться. Все закончилось.
Стадия пятая – Принятие.
Следующий месяц был похож на нелепый сон. Я все воспринимала отрывками, никакой цельной картины. Отдельно в памяти утро, отдельно вечер, и не знаешь, к какому дню они относятся. То ли сегодня это было, то ли вчера, то ли неделю назад.
Училась жить без него. Училась дышать без него.
Не скажу, что достигла успехов на этом поприще. Нет. Скорее одна провальная попытка за другой. И каждый поворот выталкивает на мысли о нем.
Самое страшное, что голова никак не могла принять, отпустить. Все казалось, что он рядом со мной. Это страшно. До дрожи. До ужаса.
Запомнился случай, когда шла по торговому центру, пустым взглядом скользя по витринам. Раньше бы порхала мотыльком, а сейчас ни одна струна души не дрогнет. Все равно.
И вдруг проходя мимо магазина спортивной одежду, вижу мужской манекен. На нем футболка, темно-бордовая с золотыми буквами. В голове точно всполох, образ Артема. Она ему идеально подойдет, сядет как влитая, обтянув мощный торс.
Тороплюсь внутрь. Подзываю продавщицу и прошу принести нужный размер. Искренне радуюсь, когда оказывается, что как раз он и остался. Везение неимоверное. Хватаю вожделенную тряпку и с улыбкой иду к кассе.
Один шаг, второй, третий…
Футболка падает на пол, а я стою, будто окаменела, потому что потоком обрушилась жуткая истина. Мне некому ее покупать!!! У меня больше нет Зорина! Нас с ним нет!
Внутри все переворачивается, и, не обращая внимания на удивленные взгляды девушек-консультантов, бегу прочь, зажав рот рукой, чтобы опять не разреветься.
Он настолько глубоко пророс в меня, что я никак не могла привыкнуть к своему одиночеству.
Надо открыть банку – вместо того, чтобы взять консервный нож, зову Зорина. Замираю, потому что в ответ неизменная пустая тишина.
И так раз за разом. Доводя саму себя до безумия. Я как наркоман, которого ломало от нехватки наркотика. Как человек, потерявший конечность, но еще чувствующий ее.
Каждый день вставала с мыслью: сегодня должно стать лучше. Не становилось. Все держалось на одном уровне.
Так плохо, что словами не передать. Безумно хотелось поддержки, хоть чьей-нибудь, хоть небольшой. Чтобы просто сжали руку и сказали: "Тин, ты справишься. Все пройдет".
Только рядом со мной не было никого. Совсем одна. Никому не нужна.
Май. Погода почти летняя. Даже мне не хочется сидеть дома. Солнце согревает душу, и кажется, что становится чуть-чуть лучше. Самую малость.
В парк идти не хочу. Сегодня выходной. Там людно, шумно. Никакого покоя. Любимую лавочку у пруда наверняка облюбовала какая-нибудь сладкая парочка.
Сажусь в машину и просто бездумно катаюсь. Неторопливо, кружась по улицам, бесцельно перемещаясь из одного конца города в другой.
Останавливаюсь на светофоре вторая. Равнодушно жду. Мне некуда спешить. И тут, уже под самый занавес, на желтый свет, справа на перекресток вылетает белоснежный Ягуар. С громкой музыкой, нагло снует между рядами и уносится прочь.
В животе все сводит.
Градов!
Вцепившись побелевшими пальцами в руль еду дальше, до следующего перекрестка. Сердце ходуном ходит, рот наполнился горечью.
Сама не понимая что делаю, разворачиваюсь и еду за ним. К нему домой. Здесь недалеко, всего несколько кварталов.
Спустя десять минут подъезжаю к элитному дому. Паркуюсь на внешней парковке и иду к знакомому подъезду.
Захожу вместе с кем-то внутрь. В просторном холле за столом, уставленном аппаратурой, сидит охранник. Заметив меня, кивает. Конечно же, он меня знает. Сто миллионов раз видел в обнимку с Градовым. Горько усмехаясь, иду к лифту. Надо же, меня до сих пор считают своей в этом мире богатых золотых девочек и мальчиков, хотя я давно отщепилась, выпала из обоймы. Видать сучью породу не сотрешь, как не пытайся.
Поднимаюсь на самый верх. У Макса двухэтажная квартира. Роскошная, гигантская. С панорамным видом на город.
На первом этаже огромная гостиная, размером со спортивный зал, объединенная с кухней, и кабинет. Наверху три спальни.
Чуть робея, нажимаю на звонок. Не знаю, что скажу ему. Просто хочется заглянуть в глаза человеку, который меня уничтожил.
Дверь широко распахивается. На пороге Макс, прижимающий к уху телефон:
– Оп-п-а-а, – тянет он, изумленно уставившись на меня, – Серега, перезвоню позже. У меня внезапные гости.
Убирает телефон в карман и, чуть улыбаясь, спрашивает:
– Чем обязан? Неужто соскучилась?
Как всегда вальяжный, брови насмешливо подняты. Смотрю на него и умираю еще раз, вспоминая, как он разложил всю мою подноготную перед Темкой.
– Зайдешь? – предлагает Градов и, не дожидаясь ответа, идет вглубь квартиры, оставив дверь распахнутой.
С опаской захожу внутрь, словно в логово дракона. Зачем я сюда пришла? Мне даже сказать ему нечего, кроме того, что ненавижу его каждым фибром своей измученной души, каждым нейроном мозга, каждой клеточкой кожи.
Макс стоит у бара, наливает любимый виски:
– Будешь? – сама гостеприимность.
Отрицательно мотаю головой, обхватываю себя руками, рассеянным взглядом скользя по сторонам. Обычная обстановка, ничего не изменилось с моего последнего визита.
Мне неуютно здесь, неприятно, хочу уйти.
Макс, развернувшись ко мне лицом, приваливается задом к столешнице и молча рассматривает меня, неторопливо потягивая крепкий напиток.
– Плохо выглядишь, – наконец произносит, глядя поверх стакана.
Лишь пожимаю плечами. Я знаю. Похудела килограмм на пять. Кожа да кости остались. Волосы тусклые, под глазами залегли синие тени. Косметики ни грамма. Совсем не похожа на привычную холеную Кристину. Огонь в глазах погас.
– Слышал, тебя можно поздравить с разводом? – внезапно произносит он, и я дергаюсь как от пощечины.
Его взгляд меняется. В нем не остается привычной расслабленной насмешки. Только металл. Рассматриваю его, как будто первый раз вижу. Хищный, жестокий, расчетливый. А ведь было время, когда я считала его тюфяком, прилетающим по щелчку моих пальцев, танцующим на задних лапках и пытающимся угодить. Ни черта он не такой. Сволочь. Как и я. Как и любой в нашей компании. Зачем, интересно, притворялся другим, позволял манипулировать собой? Прогибался под мои капризы? Что за игры?
– Я, пожалуй, пойду, – выдаю первую умную мысль за сегодня.
– Блеск, – с грохотом ставит стакан на стол, – а зачем приходила-то, скажешь?
– Я не знаю.
– Не знаешь? – хмыкнул, – ну-ну. Тогда, не смею задерживать.
Делаю несколько шагов в сторону выхода, но останавливаюсь, разворачиваюсь к нему:
– Скажи, Максим, ты доволен тем, что сделал это?
– Более чем, – подходит ближе, упирается рукой в стену, рядом с моей головой. Склоняется ближе.
– Почему? – интересуюсь, бесцветным голосам. Это уже не имеет значения, но хочу знать. Знать, что для него значила моя гибель.
– Это было… весело.
– Весело? – словно штырь в груди поворачивают, – тебе было весело?
– Даже не представляешь насколько.
Ублюдок!
Смотрю на него. Боже, когда-то он казался мне приятным, а сейчас вижу перед собой лютого демона. Циничного, хладнокровного. Ненавижу.
Взглядом скольжу по руке, упирающейся в стену рядом с моим лицом. Хмурюсь, заметив на предплечье на загорелой коже бледные рубцы. Два полукруга. Будто… Укус.
Мутит. Перед глазами снова тот длинный коридор. Мы с ним, в обнимку, жадно целуясь. Картина дрожит, скачет из угла в угол. Судорожно мечется, отдавая тупой болью где-то в затылке. Почему-то эти шрамы кажутся мне важными.
– Что это? – голос внезапно сел.
Макс следит за моим взглядом, тоже смотрит на рубцы. Потом в недоумении на меня, на мою растерянную физиономию. И начинает смеяться. Громко, заливисто от души.
– Фантастика! – чуть ли не стонет сквозь смех.
– Не вижу ничего смешного.
– Крис, ты это серьезно? Хочешь знать, что это? Детка, это твои острые зубки. Неужели не помнишь?
Картинка переворачивается, наотмашь лупит по глазам. Все тот же проклятый коридор, я бьюсь в него руках, зубы впиваются в кожу.
– Я не понимаю, – хватаюсь за виски, пытаясь уловить суть происходящего. Картинки сменяют одна другою с такой скоростью, что не могу распознать, где реальность, а где иллюзия.
– Слышала про ложные воспоминания? – ухмыляется он, – нет? Очень интересная вещь. Советую почитать на досуге.
Смотрю на него, еще не до конца улавливая суть происходящего.
– Я помню как мы шли… как оказались в комнате… Вазу…
– Вазу? – опять смеется он, – Кристин, не было никакой вазы. Все, что ты помнишь – это мои слова, которые твой обдолбанный мозг перевел в картинки. Вот и все. А ваза – это просто маркер, по которому я определял результат. Черт, я уж думал, ты давно все вспомнила, а оказывается, даже просвета не было. Хм, забавно.
У меня нет слов, начинаю хватать воздух ртом, словно рыба:
– Скотина! Воспользовался тем, что напилась до свинского состояния, и запудрил мозги?! Внушил то, чего не было? – задыхаюсь.
– Эх, Кристина, Кристина. Вот вроде смотришь на тебя – стерва непрошибаемая, а на самом деле дурочка наивна, – усмехаясь, качает головой. Идет к кухонному шкафу. Открывает один из них, что-то ищет. Недовольно бурчит не найдя желаемого, открывает следующий. Слышу, как довольно цокает языком. Развернувшись, бросает мне белый пластиковый пузырек.
Непроизвольно ловлю его, в недоумении кручу в руках. Диметилбром-и-еще-чего-то-там-на-две-строчки. Даже прочитать не могу. Коротко Араспан*. Выжидающе смотрю на Градова. По плечам липкими мазками проходит что-то гадкое, наверное, понимание того, как сильно мои представления о том злосчастном вечере отличаются от реальности.
– Ты за весь вечер всего один бокал выпила. Детская доза. Размазало тебя вот с этого, – кивает на пузырек.
– Ты меня накачал? – смотрю на него, широко распахнув глаза.
– Я??? Упаси, Боже. Неужели ты обо мне такого плохого мнения? Я расстроен, – насмехается надо мной, – Карине спасибо скажи и бармену. Не знаю, денег она ему дала или за щеку взяла. Мне плевать. Главное, что этот хр*н с милой улыбкой подсыпал тебе адского дерьма.
Максим подходит ближе, останавливается всего в шаге от меня, и с абсолютно непроницаемым безжалостным выражением глаз вываливает на меня правду:
– Я лишь дождался, когда тебя скрутит. Как истинный джентльмен, между прочим, следил, чтоб не попала ни в чьи дурные руки.
Сука. Да хуже твоих рук, оказывается, и нет!
– Надо отдать должное. Даже когда тебя накрыло по полной, единственной твоей мыслью было – свалить домой. Под бок к своему драгоценному мужу. Я вызвался тебя проводить. Вывел в безлюдный закрытый коридор. Тут у тебя вроде как проблеск интеллекта случился. Дошло, что идем не туда. Начала вырываться. Рубашку разорвала к чертям собачьим, кусаться начала. Пришлось скрутить, и на руках нести.
Чем больше он говорит, тем холоднее внутри становится. Все время считала себя самой умной, самой классной, самой коварной. Самой-самой. Одним словом – Королевой. Снисходительно поглядывала на окружение, будучи уверенной, что все они вместе взятые и в подметки мне не годятся. Иллюзия, в которой сама себя убедила. Дура. Да, на фоне их я маленькая девочка, наивно решившая сунуться в жестокие игры.
Сунулась и проиграла. В ноль. Подчистую.
– А дальше дело техники. Ты же не думала, что я позарюсь на твою полудохлую тушку? Тебе ли не знать, люблю качественный секс, и вялые куклы совершенно не в моем вкусе. Просто сидел с тобой пару часов, раз за разом повторяя одно и тоже, до тех пор пока твой куриный мозг, – прислонил указательный палец, к моему лбу, – не воспринял мои слова за чистую монету.
– Зачем??? – отшатываюсь от него.
– Зачем? Так интереснее. Карина просто предложила раздеть тебя и подложить рядом со мной.
Меня передергивает от довольной улыбки, с которой он рассказывает об их грязных планах.
– Но это было бы слишком просто, так ведь, Крис? Я бы даже сказал, что банально. Банальности никто не любит. Впрочем, от Абаевой другого и ждать не следовало. Еще большая дура, чем ты. У меня была иная цель. Убедить тебя, что ты пришла сама, что по своей воле висла на мне, как последняя шалава.
Зажимаю рот рукой, чтобы сдержать вопль. Убедил! С*ка. Еще как убедил! Я подыхала от мыслей, что снова к нему потянулась. А он… Боже, какая грязь! Меня сейчас вывернет наизнанку.
– Макс, – сдавленно шепчу, не в силах поверить, – ты намеренно лишил меня возможности оправдаться!
– В точку, дорогая моя! Браво! Ты меня раскусила, – несколько раз медленно, демонстративно хлопает в ладоши, и кланяется. – Расскажи я ему о твоих публичных выступлениях – он бы пожал плечами, потому что не дурак и в курсе того, что жена у него, мягко говоря, с приветом. Ну, поорал бы вечерок. Ты бы его ублажила, хлопая своими бесовскими глазами, и все. Если бы я ему рассказал, как трахал тебя в своей машине – вы бы и через это смогли перешагнуть. Потому что ты его полюбила. Он знал, что та Кристина, что была в начале, и та, что сейчас – это два разных человека. Подложи мы тебя без трусов под бок во мне – ты бы с таким усердием отпиралась, что в конечном итоге убедила бы своего благоверного в подставе. Потому что была бы уверена, что не могла этого сделать. Он тебя любил, как идиот, – дернулась от прошедшего времени, – поверил бы тебе, почувствовал, что не врешь. А так… Мне просто нужно было заткнуть тебе рот, чтобы притихла, почувствовала себя виноватой. Вот и все. И уже тогда вывалить всю правду, приправив твоим пикантным видом. Поверь, шансов устоять у вас просто не было, – удовлетворенно развел руками, – ни один мужик такого не сможет спустить.
– Скотина! – сорвавшись на крик, подскакиваю к нему и с силой толкаю в грудь.
От неожиданности Градов отступает.
Ублюдок! Я подыхала от стыда, сжигала себя заживо от чувства вины. Все из-за него! А мой разговор с Темкой? Когда, помирая от отвращения к себе, признавалась в том, чего на самом деле не было, убивая нас обоих. Хочу дать пощечину, ударить по ухмыляющейся роже, но он перехватывает мою руку и с силой, больно, заводит за спину.
– Даже не думай! Я после твоего м*дака полтора месяца в Европе морду в порядок приводил, кости сращивал.
– Мало он тебе врезал! – кричу, вырываясь из его захвата, – знала бы, не останавливала. Глядишь, убил бы на хр*н.
– Поздно, моя дорогая, шанс упущен, – усмехаясь, отталкивает от себя.
Не реву, но из глаз льются слезы. От злости. Разворачиваюсь и бросаюсь к двери. Мне нужно увидеть Артема, рассказать ему все. Я должна…
– Уж, не к муженьку ли бывшему собралась? – издевка в голосе останавливает, заставляет подобраться и снова повернуться лицом к этому скоту, – я бы так не спешил. Знаешь, как это будет выглядеть со стороны? Думала-думала два месяца и, наконец, придумала себе оправдание. Меня опоили, сознание подправили, платье насильно расстегнули. А на самом деле я белая и пушистая.
Проклятие! Он прав. Тысячу раз прав. Зорин даже слушать не станет этот бред.
Подскакиваю к Градову, хватаю за грудки и гневно шиплю:
– Значит, ты пойдешь со мной, и во всем ему признаешься. Сам!
– Сейчас! Х*ев тебе тачку! – скидывает с себя мои руки и возвращается к бару.
Шарит в ящиках в поисках сигарет. Наконец находит пачку и закуривает, прямо дома. Для него это табу. Всегда под запретом, несмотря на то, что курильщик со стажем. Но сейчас быстро, нервно, глубоко затягиваясь, выкуривает первую сигарету и тут же тянется за второй.
Вывела его из состояния равновесия. Пытается успокоиться, взять себя в руки, а я так и стою в прихожей. Трясусь, вся в слезах. И мне плевать на гордость, на чувство собственного достоинства, на все. Жалкая. Разбитая. Раздавленная.
Повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь шумными затяжками с его стороны и судорожными вдохами с моей.
– Максим… – уже нет сил говорить,– за что ты меня так ненавидишь? Да, я была неправа…
Он дернулся и раздраженно покачал головой.
– Но… я ведь признала это… Извинилась. Пусть запоздало, но… Почему ты настолько жестоко обошелся со мной? Я не понимаю…
– Не понимаешь? – хмыкает и переводит на меня холодный взгляд, – ты как всегда ни хр*на не понимаешь, и дальше своего носа не видишь. Только твое извечное я, мое, мне.
Тушит сигарету о пепельницу и идет в кабинет.
Через минуту возвращается и решительным шагом направляется ко мне. Непроизвольно отшатываюсь, испугавшись бешеного выражения глаз. Хватает за руку и рывком дергает на себя. Охаю, зажмурившись, уверенная, что он собирается меня убить. Ничего не происходит. Просто вкладывает в мою ладонь что-то шершавое.
С опаской открыв глаза, вижу красную бархатную коробочку.
– Что это? – отталкиваю, пытаюсь всучить ее обратно. Будто это комок змей.
– А ты открой и посмотри, – рычит, встряхивая за плечи.
Меня уже колотит изнутри. Дрожащими пальцами открываю футляр и вижу там роскошное кольцо. Стоимостью не одну сотню тысяч. С огромным голубым бриллиантом.
– Нравится, дорогая? – голос глухой, страшный, – под цвет твоих глаз выбирал.
– Это что? – повторяю, как попугай.
– Кольцо, Крис. Обручальное, если до тебя не дошло.
Сглатываю. Коробка жжет ладонь, а я не могу пошевелиться, в ужасе глядя на Максима.
– Представляешь, дурак какой, жениться на тебе хотел, – зло всплеснул руками, – кольцо купил, с духом собрался. А ты раз – и пропала. И месяц от тебя ни слуху, ни духу. А потом возвращаешься. Красивая, загорелая, довольная, и на пальце, где должно быть это, – кивает на коробочку, – сидит кольцо какого-то м*дака!
Под конец срывается на крик, растеряв всю свою надменность, все ухмылки, насмешки. Вижу его настоящего, злого, взбешенного с болью в глазах. Невольно отступаю:
– Ты хотел жениться на мне???
– Удивлена? Да! Хотел! Жениться. Семью. С тобой, – он себя уже почти не контролирует. Как бык роющий копытом землю перед броском, – представь себе! Кретин влюбленный. Что глазищами моргаешь? Этого тоже не знала? Что любил тебя, с*ку, до одури? Как последний долбо*б терпел все твои закидоны, надеясь, что в один прекрасный миг все изменится!
Этот разговор убьет меня. Не могу больше.
– Разве так любят? – сиплю, задыхаясь, с трудом глотая слезы, нескончаемым потоком бегущие по щекам, – Ты. Меня. Полностью. Уничтожил.
– Ты первая это сделала! Ты! – с силой швыряет футляр в стену.
Коробочка раскалывается. Кольцо со звоном падает на пол и закатывается куда-то под мебель. Градов не обращает на это никакого внимания. Ему плевать. Стоит, прожигая бешеным взором, надсадно втягивая воздух в легкие.
Мне, наверное, надо заткнуться и уйти, но не могу. Я должна попытаться спасти хоть что-то у нас с Зориным. Хоть крупицу хорошего. Пусть и не вернется ко мне, но хотя бы будет знать, что в конце был только он. Никого кроме него.
– Ты должен во всем признаться Артему!
Градов теряет контроль. Бросается в мою сторону, хватает под руку и будто куль с мукой тащит к двери. Распахивает ее пинком и выталкивает меня в коридор, так что чуть не валюсь на пол: