Борис Сичкин: Я – Буба Касторский

Максим Кравчинский
Борис Сичкин: Я – Буба Касторский

Глава II
Война

 
От Москвы до Бреста
Нет такого места,
Где бы не скитались мы в пыли…
 
К. Симонов 

«Родине, Сичкин, нужны солдаты, а не танцоры»

«Я пришел к своему директору ансамбля Белицкому, объяснил ему ситуацию, дескать, у меня есть возможность <…> в армии остаться артистом, – вспоминает свое положение Борис Михайлович.

– Вы что, ищете легкий путь? – начал Белицкий. – А кто же будет служить в нашей армии?

– Как артист я принесу гораздо больше пользы армии.

– А Родине, Сичкин, нужны солдаты, а не танцоры.

Борис Сичкин на фронте


На этом разговор окончился. Время шло, Вирский меня торопил, а директор не отпускал. Я опять пошел к нему. Какие только доводы я ни приводил, но все безрезультатно. Белицкий упорно стоял на своем. Сколько нелестного услышал я в свой адрес!

Оказалось, что я не патриот, чуть ли не дезертир. Мне казалось, что вот-вот директор обвинит меня в измене.

– Если начнется война, вы, небось, первым в Ташкент удерете. С такими, как вы, Сичкин, я бы в разведку не пошел. Я как коммунист вам скажу: с такими, как вы, коммунизм не построишь, – закончил он тирадой и выставил меня.

Я уже было махнул рукой и собирался извиниться перед Вирским. Но неожиданно выручил случай. Директор Белицкий уехал куда-то на несколько дней, а оставшийся вместо него заместитель без звука меня отпустил. 15 июня 1941 года я впервые надел солдатскую форму. Через шесть дней началась война…

В дни первого военного лета было не до песен и танцев. С первых дней войны, когда немцы приблизились к Киеву, началась эвакуация. Наш ансамбль использовали как обычное воинское подразделение. Мы патрулировали город, несли караульную службу. Последние дни перед сдачей города мы стояли в заслоне на днепровских пристанях, откуда баржами отправляли людей в тыл. Это была адская работа. Десятки тысяч людей рвались уехать, а у пристани стояли считаные баржи. Отправляли женщин с детьми, больных и раненых, пожилых людей. Остальных сдержать было нелегко, погрузки на пристани неожиданно появился мой бывший директор с тринадцатью чемоданами. Увидев меня, он изобразил на лице смешанные чувства. Я так и не понял: толи он безмерно счастлив нашей встрече, то ли у него расстройство желудка. Директор-патриот протянул мне бумагу, в которой говорилось, что товарищ Белицкий командирован в город Ташкент для организации фронтового ансамбля.


Народный артист Украины Павел Вирский. Памятная почтовая марка


В самый разгар

– Сейчас не до песен и не до танцев, – сказал твердо я ему. – Надо защищать Родину, а петь и танцевать будем потом, после победы.

– Борис, посмотри, кто подписал бумагу!

– Такую бумагу в такое время мог подписать только Адольф Гитлер.

– Я отдам что хочешь, умоляю, только помоги мне, – прошептал мне этот патриот.

– Уважаемый товарищ Белицкий, сейчас не время давать друг другу сувениры, сейчас самый лучший сувенир – винтовка в руках.

– Борис, – умоляюще сказал он, и в голосе у него, как у еврейского певца на кладбище, когда отпевают покойников, я слышал слезу. Дежурство мое заканчивалось, но когда меня пришли сменить, я отказался. Я знал, что как только я уйду, эта мразь точно проберется на баржу.

Я валился с ног, ужасно хотел спать, но стоял на посту.

Немцы уже были в Галосеевском лесу, а это почти пригород Киева. Слышалась канонада. Мой бывший директор со слезами на глазах уговаривал меня:

– Пойми меня правильно, я коммунист, и как только немец войдет в город, меня сразу расстреляют. Ты меня понял?! Борис, немец с минуты на минуту появится, тогда всё – мне конец. Пожалуйста, пусти меня на баржу.

– А вы что думаете, когда немец войдет, он со мной на танцы пойдет? – обезумевший от усталости, я стоял у трапа. Понимая, что меня надолго не хватит, я постарался всех предупредить, чтобы эту сволочь на баржу не пускали.

Через несколько часов я проснулся и тут же бросился на пристань. След патриота простыл… Уехала эта гадина со своими чемоданами. Сколько таких патриотов с партийными билетами, драпавших впереди всех со скарбом, я повидал в те дни. Даже трудно представить».

«Дезертир»

«В девятнадцать лет, когда опасность, риск не страшат, а, напротив, захватывают, я рвался на передовую и не переставал проситься в строевую часть.

Под Курской дугой я принял решение бросить ансамбль и бежать на фронт. Я “потерялся”, меня быстро присоединили к группе солдат и погнали на переформировку. Мы протопали до места назначения, голодные, километров пятьдесят. По дороге нас шесть раз бомбили. В деревне Беседино нас каждого допросили: кто, откуда и кем хочешь быть. Я попросился в пулеметчики. Солдаты смотрели на меня как на идиота. А лейтенант улыбнулся. Когда мне выдали пулемет и я попытался его поднять, сразу понял – солдаты были правы. Я должен был носить постоянно этот груз. Отказаться было уже поздно. С нами провели учения, и через два дня мы должны были отправиться на фронт.

Несколько дней я был на фронте: стрелял и в меня стреляли.

Самое омерзительное в окопах на передовой – это слышать немецкий миномет. Немцы назвали его “ванюшей” в противовес нашим “катюшам”. Мины “ванюши” летели с прерывистым звуком, как будто захлебывались, они разрывались в воздухе и осыпали землю осколками. Никакие окопы не помогали. После обстрела “ванюш” всегда было много раненых. Меня Бог миловал, и я остался невредим.

Мне не довелось долго воевать. Омоем побеге было сообщено в политуправление, был отдан приказ о моем розыске. Вскоре в мою новую часть явились два майора из политуправления и арестовали меня как дезертира.

По дороге они наговорили кучу гадостей, угрожая военным трибуналом и штрафным батальоном. Я никак не мог понять, о чем они говорят. Я бежал на передовую, а не в тыл. За что же меня судить? Я несколько дней находился под арестом, наконец меня доставили к начальнику политуправления фронта Галаджеву. У него сидел его заместитель подполковник Алипов. Оба интеллигентные, доброжелательные. Я объяснил причину так называемого бегства.

Генерал спокойно объяснил мне, что я самовольно бросил часть, а это наказуемо. Что касается пользы, то в ансамбле от меня больше толку, чем на передовой.

На этом разговор закончился. Я вернулся в ансамбль, а дело с военным трибуналом было закрыто».

Медаль

«Мы отступали, сдавая город за городом. Настроение было паническое. Никто не мог даже предположить, когда кончится бегство. Покинуть местечко Ромны нам пришлось при довольно смешных обстоятельствах.

Около девяти утра меня разбудили товарищи по ансамблю, сообщив, что в город привезли две бочки свежего пива. Я быстро оделся в предвкушении бочкового пива. Мы простояли в очереди минут тридцать. Уже вот-вот нам продавщица протянет запотевшую кружку, и вдруг крик:

– Немцы в городе!

Мы мгновенно сели в наш автобус и выскочили из города. В своей жизни я, поверьте, пил много хорошего пива, которое наверняка было лучше этого. Но учитывая, как мне тогда хотелось выпить, никакое пиво не может сравниться с тем, ромнинским. Считается, что фантазия – привилегия мозга, но то невыпитое пиво вызывало у меня фантазии желудка. Я точно представлял вкус, чувствовал, как оно вливается в меня. Это удивительное ощущение. После голода в тридцать третьем году в Киеве на улицах продавались соевые котлеты. Уже прошло много десятков лет, но до сих пор те котлеты кажутся мне вкуснее всяких лососин, шашлыков, икры и других деликатесов.

Но вернемся к нашей одиссее.

Вырвавшись из города, наши машины тут же утонули в глубокой грязи. Единственную дорогу – путь к спасению – дождь превратил в сплошное месиво. После нескольких бесплодных попыток вытащить машины людьми овладело отчаяние. С тупъш безразличием смотрели они на нескончаемый дождь, обстрел “мессершмиттами” на бреющем полете, не понимая, что немцы в любой момент могут перерезать дорогу.

Я чувствовал себя не лучше, но есть у меня такое качество – собраться и бороться с неприятностями. Я пошел вдоль застрявшей колонны с танцем и с песней. Грязь летела из-под ног во все стороны. Люди думали, что я сошел сума. Но убедившись, что я не сумасшедший, приходили в себя. Я пел и плясал цыганские танцы, пел частушки, куплеты, показывал фокусы с фигами, пародии…

И произошло чудо. Люди начали улыбаться, потом смеяться. Прошла подавленность, исчезла обреченность. Кто-то обнаружил в поле сломанный трактор, мгновенно нашлись механики.

Вряд ли в обычной ситуации было возможно починить этот трактор, но тогда это было сделано с невероятной быстротой. Трактор заработал, мы благополучно вытащили все машины из трясины и добрались до Купянска. Немцы, к счастью, не успели перерезать дорогу.

В политуправлении фронта узнали о моем поведении под Ромнами и наградили медалью “За боевые заслуги”. Я носил эту награду как звезду Героя Советского Союза.

Так было до одного эпизода, который я вспоминал долго с обидой и досадой.

Однажды нас, артистов, интендант фронта пригласил на банкет в свою землянку. Она была большой и уютной, состояла из нескольких помещений.

 

Мы выступили, потом поели и выпили, начались танцы. Я вышел в другую темную комнату покурить и стал свидетелем сцены. Один из гостей – толстый маленький генерал – прижимал какую-то медсестру. Пыхтит, потеет, прижимается к ее груди и шепчет: – Дай мне, дай мне.

Сестра в ответ:

– Медаль “За боевые заслуги” дашь?

А он готов ей отдать Золотую Звезду:

– Конечно, дам медаль.

Каждый генерал вправе был дать медаль “За боевые заслуги”, а потом уже и ордена. Подонки! Опошлили награду, которой я так гордился».

Директор бардака

«Мои фронтовые воспоминания, вероятно, отличаются от привычной военной мемуарной литературы. Я больше пишу о людях, с которыми прошел военными дорогами, нежели о самой войне. Это неудивительно. Ведь я не принимал никаких стратегических решений, я не поднимал солдат в атаку, я не ходил в разведку. Я просто развлекал бойцов, я поднимал их настроение.

…Я часто вспоминаю, как в Лодзи мне некоторое время на общественных началах пришлось побыть в роли… директора бардака. На Пятиковской улице был бардак. Это был пятиэтажный дом, в каждой квартире которого жили проститутки.

Профессия эта тяжелая, вредная и неблагодарная. Лично я к ним отношусь с жалостью, но и с уважением. Как это ни парадоксально, но проститутка тебя не обманет. Самые верные жены – это бывшие проститутки. Я с отвращением отношусь к женщинам, которые официально не числятся проститутками, но занимаются проституцией. Кстати, это относится и к некоторой категории мужчин.

Сколько мне приходилось наблюдать, как женщины отдавались направо и налево нелюбимым мужчинам, чтобы попасть в кино или на телевидение. А выйти замуж без любви, ради денег – разве это не проституция?

Когда мы узнали о действующем бардаке, бросились туда стремглав, минуя музеи и библиотеки. Познакомившись с его обитательницами, я убедился, что люди они интересные и стоящие. Каждая профессия накладывает на человека какой-то отпечаток. У всех проституток всегда грустные глаза. Но в этот раз я заметил у них кроме грусти в глазах еще какой-то испуг. Я понимал, что во время войны их работа намного усложнилась, и у меня появилась потребность успокоить их и помочь им.

Они поняли, что я их друг, и рассказали мне, что часто приходили русские офицеры, по денег за услуги не платили, угрожая пистолетами. Это граничило с хамством. На добровольных началах я и еще несколько энтузиастов взяли шефство над бардаком. Каждый день дежурили от пас два автоматчика. Если случалось какое-нибудь недоразумение, дежурные вмешивались, и офицер мгновенно платил всё, что положено. Они, офицеры, не сомневались, что мы официальный комендантский патруль. Когда в бардак заходили пьяные офицеры и начинали хулиганить, то мы били им морды за всё: за девчат, за себя… Жаловаться некому и опасно, так как действие происходило не где-нибудь, а в бардаке. Действовали мы безнаказанно.

В Лодзи мы простояли два месяца. Нашему ансамблю во время выступлений дарили много цветов. Их мы относили в бардак. Наши подруги были благодарны и растроганы. Они признали во мне своего менеджера. По всем спорным вопросам, в том числе профессиональным, они обращались ко мне. Меня иначе не называли, как Борис Коханы, что в переводе означает Борис Любимый.

Я знал, у кого из них когда день рождения, и мы всегда весело его праздновали. Я организовал для них концерту них в доме, и это были самые благодарные зрители. Они ко мне и я к ним так привыкли, что мы были как родные. Хотя я в то время был еще молод, по уже ненавидел лицемерие, фальшь, неискренность, обман – именно то, чего не было у них, у этих проституток.

У нас в ансамбле была так называемая правительственная бригада, которая обслуживала высшее начальство. В нее, кроме меня, входили Каменькович, Тимошенко, Березин[6], баянист Ризоль и певец Дарчук. Однажды Военный совет нашего фронта устроил вечер. Я попросил разрешения у члена Военного совета генерал-лейтенанта Телегина привести с собой наших девушек. Получив добро, пошел в бардак и выбрал восемь девчат. Они элегантно оделись, я предупредил их, куда мы идем, и попросил, чтобы они не говорили, кто они такие.


Ю. Тимошенко (Тарапунька) иЕ. Березин (Штепсель). Начало 1970-х


Появление наших красоток на этом вечере произвело фурор. Генералитет сошел с ума. Генералы мгновенно преобразились. Они танцевали с девушками, ухаживали за ними, вечер прошел блестяще.

Со временем все офицеры, жившие временно в Лодзи и постоянно посещавшие бардак, были приучены, что надо платить деньги за свое удовольствие и за их тяжелый труд и не дай Бог проявить нетактичность по отношению к девушкам».

Маршал Жуков

«Я хочу поделиться своими впечатлениями о Георгии Константиновиче Жукове как о простом человеке. С маршалом Жуковым я не просто встречался. Я у него в Потсдаме жил неделями. Наша бригада была правительственная, и мы выступали. Как только какой-то прием был, приезжали англичане, или французы, или американцы, идет концерт.



Я еще пел, у меня диапазон потрясающий, и когда мы выпивали (а он больше сидел с нами, чем с ними, – ему больше нравились артисты), Жуков был само очарование. Он сам любил петь. Был слух, всё нормально. Но ему нравился мой голос. И когда мы вдвоем пели, так он меня целовал и сказал, что я был выше Шаляпина. И потом я шутил, я показывал ему пародийно, кто что. А он от меня оторваться не мог. Он был влюблен. Я был сержантом, а он маршалом. Я у него ночевал. Он меня оставлял. К нам относился не как к солдатам, а как к артистам. Когда приезжала Русланова Лидия Андреевна, она певица действительно выше всей планеты, так он сходил с ума. Он на нее смотрел как на мадонну. И когда он стал министром обороны, первое, что он сделал, – он выпустил ее из тюрьмы. Уже, кстати, было поздно. Практически она умерла из-за лагеря. Такую женщину посадить – гордость России посадить в тюрьму! – это надо быть сумасшедшим…

Георгия Константиновича отличала любовь к искусству. Жуков сам прекрасно танцевал русские танцы. Его дробушки, которые я выучил и потом показывал профессиональным танцовщикам, сложны даже для профессионалов. Жуков всегда с удовольствием слушал певцов и певиц, которые обладали хорошими голосами. Он также играл на баяне. Великолепный баянист ансамбля Ризоль в резиденции маршала в Потсдаме помогал Георгию Константиновичу совершенствоваться. Про Жукова говорили, что он антисемит. Эти слухи могли распускать только неполноценные евреи. Жуков был русским в самом лучшем понимании этого слова. В ансамбле работал солистом хора Яша Мучник. Он был бывшим кантором[7] с прекрасной школой. Его голос драматического тенора со слезой в голосе нельзя было слушать равнодушно. Когда маршал впервые его услышал, он был покорен. Мучник помимо своего таланта был на редкость добрым, отзывчивым, бескорыстным человеком. Все его любили и уважали, включая антисемитов. Яша был типичным евреем: глаза навыкате с грустью всего еврейского народа. Нос не перепутаешь с русским, ноги иксом и, глядя на его походку, было такое ощущение, что у него две левые ноги и две правые руки. Короче, он даже со спины был похож на еврея.

После выступления Жуков подозвал его к себе и, усадив рядом, на место маршала Рокоссовского, весь вечер не отпускал. Яша робко пытался что-то сказать маршалу, но Жуков успокаивал Яшу: “Не волнуйся, сиди спокойно, пусть он погуляет”. Солдат-еврей Яша Мучник весь вечер просидел тесте с маршалом. Вот таким он был “антисемитом”.

Когда кончилась война, Жуков в городе Потсдаме занимал огромный дом, где была его резиденция.

Из нашего ансамбля выделили группу солистов, которая обслуживала приемы у маршала. В эту группу вошел и я как ведущий.

Для иностранцев мы считались самодеятельностью. Мол, как только заканчивали в окопах стрелять, так сразу начинали петь и плясать. Короче – любители, как и весь советский спорт.

Однажды на приеме в честь английского фельдмаршала Монтгомери танцовщик Миша Виленский сделал головокружительный трюк. Монтгомери подошел к нему и с недоверием спросил:

– Неужели можно воевать и отрабатывать такие сложные трюки?

Я ответил за Виленского:

– Мы работали над собой не тогда, когда шел бой, а когда на фронте было затишье.

Мне показалось, что фельдмаршал мне не поверил. Но Жуков в знак одобрения мне улыбнулся.

Во время войны наша бригада артистов выступала у разных генералов по разным случаям, и всегда мы находились в передней, далеко от банкетного зала. И когда гости наговорятся, поедят и напьются, тогда приглашают нас, скоморохов, чтобы мы, голодные, их веселили. Маршал Жуков поломал эту традицию. И мы были всегда вместе. Вначале, правда, за отдельным столом.

Я присутствовал на всех встречах Жукова с союзниками – с генералом Эйзенхауэром, Брэдли, Монтгомери и другими. Помню, генерал Эйзенхауэр наговорил Жукову много лестных слов по поводу его полководческого таланта. Он завершил свой монолог словами, что Жуков является главным человеком в победе над фашистской Германией. Жуков с удовольствием слушал мнение этого выдающегося военного специалиста. Маршал неумел, не хотел притворяться и был убежден, что он заслужил эти комплименты. Эйзенхауэр говорил что думал. Жуков прекрасно понимал, что каждое слово передается Сталину. Сталин не мог простить Жукову, что он промолчал с генералом Эйзенхауэром и ни слова не сказал о роли генералиссимуса. Я не встречал более мужественного человека.

Я очень нравился Жукову как артист: мои танцы, рассказы, пародии и, самое главное, мое пение. Я умел пародировать певцов – тенора и баса. Жуков всегда садился за наш солдатский стол и просил меня спеть с ним дуэтом.

Жуков любил петь кабацкие русские песни. Самая любимая его песня была “Не за пьянство, не за буянство и не за ночной разбой. Ах ты, доля моя доля…” Дальше я понятия не имел, какие там идут слова, но меня спасал вокализ, в котором никто никогда не может разобрать ни одного слова. Маршал часто оставлял меня у себя в особняке ночевать, а утром, когда мы завтракали вдвоем, он со мной делился своими мыслями как с равным. Это было странно, непонятно и очень приятно. Конечно, было мне неловко, что я не знаю слов песни, которую мы всегда пели вместе: “Не за пьянство, не за буянство…” И узнать не у кого было, и у маршала тоже разобрать слова, когда мы шли на “форте”, было невозможно.

В резиденции маршала в Потсдаме обслуживающий персонал состоял из лиц мужского пола в чине не ниже генерал-майора. Они были откровенными холуями: чистили маршалу сапоги, накрывали на стол и убирали со стола. Когда они выслушивали распоряжения маршала, то сгибались до полу. Противно было смотреть на этих людей, потерявших к себе всякое уважение. Я уверен, что если бы они вели себя с достоинством, то маршал бы их уважал.

Для маршала эти холуи были кем-то вроде декоративных собачек, но с нами они превращались в свирепых псов. Им нужно было накрывать наш солдатский стол, а им это было противно. Я понимал их, но ничем помочь не мог. Они метали громы и молнии в нашу сторону, злыми глазами с презрением смотрели на нас и тихонько матюкались. Больше всего их злило, что маршал Жуков три четверти вечера сидел за нашим столом. Эти холуи нам мстили как только могли. Па нашем столе из еды почти ничего не было, не говоря уже о спиртном. Только когда Жуков садился за наш стол и хотел с нами выпить, тогда генерал-холуй приносил что-то закусить. Маршал об этом не знал и был уверен, что мы сыты и в порядке.

 

После воины. Отдых на Черном море.

Конец 1940-х


Паша бригада приезжала в резиденцию Жукова задолго до начала банкета, и когда мы заходили в банкетный зал, на нашем столе ничего, кроме приборов, не было. Смотреть голодному человеку на обильные столы и на с аппетитом жующих и пьющих людей было пыткой. Мне это надоело, я решил воспользоваться расположением ко мне маршала и пожаловаться ему. Я выбрал момент, когда он сел к нам за столик в хорошем расположении духа, не сомневаясь, что мы, как и он, уже поели и выпили. Обняв меня за плечи, он предложил спеть дуэтом. Я ему сказал:

– Товарищ маршал, можно я с вами спою чуть позднее, так как я еще сутра ничего не ел! Нельзя ли приезжать для выступления немного позднее, чтобы успеть у себя пообедать? Здесь нас не кормят.

Глаза, выражавшие неловкость, смущение и длительную борьбу с самим собой, сказали маршалу еще больше. Жуков от злости покрылся красными пятнами. Пренебрежительно, одним пальцем подозвал официанта-генерала и сказал:

– Слушай меня внимательно, это в твоих интересах. Отныне ты будешь подавать на этот стол всё, что тебе скажет Борис. Если что-нибудь будет не так… Пеняй на себя!

А мне скомандовал:

– Давай, Борис, заказывай, а я потом подойду.

Генерал стоял, как телеграфный столб. Он с большим удовольствием меня кусал бы, резал, вешал, стрелял, но… Надо было выполнять распоряжение маршала.

Я прекрасно понимал его положение. Спокойным, интеллигентным голосом, глядя генералу в глаза, начал заказывать:

– Всем по пачке “Казбека” (курили мы все махорку-самосад), водочки, сёмужки, ветчинки…

Заказывал я неторопливо, зная, что с каждым словом заказа ему делается всё хуже и хуже, а мне всё лучше и лучше. И вот так было всегда, когдамы приходили к маршалу Георгию Константиновичу Жукову. Один раз, когда я заказывал, генерал над моим ухом всё время скрипел от злости зубами. Меня это тоже раздражало. Когда дошло до водки, я сказал генералу:

– Принесите пять бутылок водки, чтобы вам не бегать взад-вперед…

Он не выдержал, громко крикнул:

– Б…дь! – и убежал.

…С тех пор прошло много лет. Маршал Жуков умер, познав в жизни всё – мирскую славу и царскую опалу. Я с гордостью вспоминаю нашу дружбу. И вовсе не потому, что каким-то образом оказался пригретым великим полководцем. Дело в том, что я дружил не с Маршалом Советского Союза Жуковым, а с простым, открытым русским мужиком, каким был в обыденной жизни Георгий Константинович».

6Однополчане Сичкина Юрий Тимошенко и Ефим Березин в годы Великой Отечественной войны выступали в образах-масках банщика Мочалкина (Тимошенко) и повара Галкина (Березин), после войны создали известный дуэт юмористов «Тарапунька и Штепсель».
7Ведущий богослужение в синагоге, певец.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14 
Рейтинг@Mail.ru