Подарок принцессе: рождественские истории

Людмила Петрушевская
Подарок принцессе: рождественские истории

Нынешние сказки

Мальчик Новый год

Ариша, клоун, и ее товарищ, мим Сеня, в канун Нового года стояли, разумеется, в пробке. Старый Сенин драндулет, «мерседес» девяностых годов прошлого столетия, дрожал как припадочный в тесной компании таких же трясущихся и жужжащих средств транспорта. Сверху на все это стадо сеялся мелкий новогодний дождик с гвоздями. Вдобавок поле зрения Сене загораживал могучий троллейбус, и было непонятно, есть ли надежда стронуться с места.

– Я давно предлагала, – хрипло сказала Ариша, – сделать такой перископ на машинах, как у подводной лодки: высунул его поверх всех, повертел и все увидел.

Молчаливый мим Сеня только пожал плечами, и от этого его голова, украшенная шапкой Деда Мороза с пришитыми кудрями, утонула в белом синтетическом воротнике.

Из машины слева на него таращился небольшой ребенок, поэтому Сеня, пожав плечами, специально надолго погрузился в шубу. Он уже минут десять играл для данного зрителя (родители этой его публики явно ругались на переднем сиденье, причем жена смотрела при том на мужа, а он на нее нет).

У самого Сени детей не было, как и жены, их с успехом ему заменяла почти неходячая мама.

Еще вчера к ней приехала так называемая Сенина невеста (так он именовал пожилых маминых подруг). С утра же Сеня обтер маму водкой, переодел, несмотря на протесты, в праздничное кримпленовое платье (купленное тридцать лет назад и до сих пор ненадеванное), причем мама шептала, чтобы подруга не слышала: «Это я берегу до лучших времен, ты в своем ли разуме». А Сеня приговаривал: «Уже, уже».

«Лучшие времена» в ее трактовке (глаза в потолок, готовность к слезам) явно намекали на близкое погребение. Сеня упорно пресекал такое кокетство.

На прощание мама пустила пробный шар:

– Я все знаю! Гуляй, гуляй хоть всю ночь с ней (глаза в потолок, губы слегка дрожат).

Мама, причем, как в воду глядела.

Клоун Ариша, когда Дед Мороз Сеня толкнул ее локтем и кивнул на юного зрителя в соседней машине, тоже натянула со вздохом свою голубую шапку с пришитыми синтетическими косами и стала улыбаться налево.

Так-то она была совершено лысая, как новобранец, потому что натягивать парики на свои естественные буйные кудри ей всегда было лень. Побрившись много лет назад, она плюнула на внешность, была свой парень в коллективе «Цирк приехал», сплетнями не интересовалась, всем улыбалась, все ее обожали, даже администраторша. В молодости у Ариши погиб любимый человек, гимнаст, и Ариша не смогла доносить беременность, всё.

Сейчас вот оба они с Сеней подрабатывали чем могли – Сеня даже загодя, в ноябре, основал свое агентство «Дед Мороз и Сн. недорого. Песни, хороводы, фокусы» и разместил по столбам объявления. Мимы в нашей стране, он это понял давно, никому не были понятны, даже лучшие из мира пантомимы вынуждены были использовать человеческую речь (Асисяй тот же). А сам Сеня, будучи убежденным узким специалистом, не пошел по этой легкой дорожке, а наоборот, замолчал уже принципиально, но при том выучился фокусам у старого коллеги и теперь показывал по квартирам номер мирового масштаба – как Дед Мороз видит на своей шубе дыру и как он ее чинит невидимой иглой (предварительно с трудом вдев в нее несуществующую ниточку). Затем, закончивши ремонт (дыра исчезала, это уже был фокус), Сеня якобы вкалывал в свою ватную грудь иголку, вынимал из нее нитку, вытягивал ее вверх и – и тут смотрел в потолок: там оказывался надутый красный шарик! А Сеня доставал из воздуха еще и синий, и желтый, и фиолетовый шарики и все их раздавал присутствующим. Напрасно, что ли, он таскал с собой подарочный мешок, пузатый и легкий как воздух…

Кроме того, Сеня брал на постой котов, чьи хозяева уезжали в отпуск. В данный момент у него проживало четверо хвостатых, кроме собственного Миньки. Мама обожала кошек, и они сразу, безоговорочно, располагались у нее на постели, причем соревновались за место в головах. Дело доходило до шипения и растопыренных хвостов. Минька главенствовал.

Что касается Ариши, то она вела кружок «Маленький клоун» и иногда участвовала в озвучании сериалов. У нее был низкий хрипловатый голос, и ей доставались роли зловещих свекровей, нянь и мальчиков в пубертатном периоде. Три копейки в базарный день.

И она была благодарна старому другу за роль Снегурочки.

Тронулись, застряли, потеряли зрителя, нашли трех новых. Звонил мобильник от клиентов. Ввиду жары сняли с себя шапки.

Сеня посматривал на клоуна Аришу. Ее лысая, круглая головка с огромными прижмуренными глазами и носом-пуговкой напоминала голову какого-то новорожденного зверька.

– А! – сообразил Сеня. – Ты похожа на котенка! Я передерживал тут одного белого персика. Дуней звали, три недели ей было. Хозяева срочно выехали на свадьбу в Берлин!

Приползли наконец к серому блочному дому, долго искали парковку – люди уже (или еще) сидели по квартирам. Наконец, переодевшись по всей программе, наши актеры вылезли на дождик, Сеня в бороде и с мешком шариков, а клоун Ариша выступала в косах, голубом кафтанчике и белых сапогах – и под зонтиком. Потому что на плече ее висел футляр с баяном.

Случайные прохожие смеялись и махали им руками, снимали парочку на свои мобильники. Праздник, что называется, шагал по планете в виде этих двух немолодых артистов.

Дверь в подъезд стояла нараспашку. Доползли до верхнего этажа, вышли, поняли, что ошиблись. Лифт уже угнали. Надо было спуститься на два пролета вниз.

На лестничной площадке между этажами прямо на кафельном полу сидел малый в шапке и куртке. Рядом с ним стояла полупустая бутыль с чем-то ядовито-оранжевым и на бумажке лежало угощение – нетронутый бутерброд с колбасой, печенье и две конфеты. «Прямо как для бездомной кошки ему вынесли», – первое, что подумал Сеня.

– Эй, – сказала Ариша, – с Новым годом! Приветики!

Малый поднял на них безучастные глаза. Чистенький домашний пацан лет семи. Чистые руки. То есть если и бездомный, то недавно. Под сапогами, правда, натекло. Стало быть, пришел с улицы. Но давно, лицо уже высохло.

Ариша была наблюдательной по профессии. Их этому учили, что актер должен уметь видеть все.

Она и увидела сразу все, даже то, чего не знала. Сердце ее сжалось. Вот кто был похож на брошенного в воду котенка.

– Ну… и что мы тут делаем? – бестолково спросил Сеня.

Парень смотрел в пол.

– Ты чего не дома? – наконец сформулировал Сеня.

Малый не ответил. Он явно был ошарашен появлением настоящего Деда Мороза.

Ариша сказала:

– Хочешь, пошли с нами?

Тот опять не ответил, даже вжал голову в плечи.

– Давай-давай, вставай, пойдем, – захлопотала Ариша. – На лестнице не надо сидеть, ты что. Угостим тебя!

– Мама не разрешила ни к кому ходить и ничего есть. Сказала, только в милицию, – пискляво ответил мальчишка.

Сеня кивнул. Воля матери для него была главным мотором в жизни человечества.

– Ну а мама-то где твоя? – спокойно спросил Сеня.

– Она умерла, наверно, – без выражения отвечал пацан.

– То есть как это «наверно»?

– Я еще не знаю, – жутко сказал мальчик.

Какой-то сюр, содрогнулась Ариша. Что он такое говорит?

– Так. – Сеня, нормальный человек, не верил ни в какую мистику. – Говори, что произошло. Мне, Дедушке Морозу, ты можешь сказать.

Малый поднял на него свои сухие глазки и ответил:

– Она сказала, иди в милицию, я умираю.

– А какой телефон у вас?

– Нету, – произнес мальчик.

– А где, где вы живете? – вмешалась Ариша.

Он не ответил.

Сеня предупредительно поднял руку в красной варежке и сказал:

– Мне он скажет, отойди.

Ариша отодвинулась, даже повернулась спиной.

– Мы живем вон там, – после паузы ответил ребенок и махнул рукой в сторону окна. – Там, на первом этаже.

Опять зазвонил мобильник. Сеня ответил:

– Мы уже здесь, и с нами Новый год! Открывайте дверь! Новый год спешит!

И взял за плечо пацана:

– Всё, пошли. Я про тебя уже предупредил. Ты у нас теперь Новый год, понял? Видишь, нас уже встречают. Смотри, как много людей!

Внизу распахнулась дверь, и на площадку высыпали первые зрители – бабушка и двое малышей.

– Ты умеешь «В лесу родилась елочка»? – строго, как учительница, спросила уже снизу клоун Ариша. Она спускалась первая.

С этим парнем надо было разговаривать официально, иначе он не пойдет.

Мальчик ответил, упорно стоя наверху лестницы:

– Ну.

– В лесу она росла, понял? Зимой и летом стройная, – продолжала она. – Ну?

Сеня подождал и воскликнул:

– Зеленая! А?

Ответом было молчание.

Сеня сзади зашептал Снегурочке в косу:

– Слушай, ты смотри, он же не может… Он же не в себе.

– Музыка! – решительно отвечала она и тут же приостановилась, достала баян из футляра, отдала тару Деду Морозу и завела, стоя на середине лестницы, знаменитый «Марш энтузиастов».

Под музыку парень пошел. Видимо, это напомнило ему нормальный детский сад: Дед Мороз, Снегурочка и баян.

В квартире пахло хвоей, пирогами с капустой и старыми газетами: видимо, только что распаковывали и вешали игрушки.

– Что вы поздно как! – заявила бабушка.

– Ну вы же звонили! – возразил Сеня под музыку. – Мы в пробке стояли.

– Надо с утра было трогаться! – назидательно сказала бабушка.

– Через год учтем, милая вы моя дама! – галантно пропел Сеня, и бабушка буквально расцвела, провела рукой по завивке и вздернула подбородок.

А Сеня теперь обратился к детям:

– Здравствуйте, дорогие ребята! Ну? Что надо сказать?

Малыши растерялись, во все глаза глядя на Дедушку Мороза. Малыш на всякий случай тихо сказал «шпащибо». Маленькая девочка даже приготовилась заплакать от страха.

Бабушка живо взяла внучку на руки, незаметно вынула из ее рта большой пальчик, ответила за всех и позвала:

 

– Игорь, Алла!

Вышла мать семейства в халатике, сзади немного позже замаячил дородный папа в майке и в длинных семейных трусах. Жара в квартире стояла нешуточная.

Жена, как водится, шикнула на мужа, тот исчез. Из распахнутой двери супружеской спальни доносился гомерический хохот телевизионной публики.

Затем хозяин явился миру в той же майке, но в спортивных штанах «Адидас» китайского производства.

У Деда Мороза и Снегурки шла работа, они продвинулись в большую комнату, где возвышалась сверкающая огнями елка, дальше Сеня начал показывать свои самые простые фокусы – соответственно аудитории.

Они не оглядывались на прихожую, где столбом стоял приведенный ими мальчишка. Не надо, чтобы он чувствовал себя под охраной! Здесь у них обоих срабатывал древний актерский инстинкт – не удерживать, не хлопотать о зрителе, а забыться так, чтобы заставить и его забыть обо всем.

Уже пора было водить хоровод и раздавать подарки. Сеня протянул одну руку девочке, другую бабушке, клоун Ариша пригласила в круг папу с мамой, а сама заиграла «В лесу родилась елочка».

Сеня поймал момент и произнес как тост:

– А теперь, дети и взрослые, кого мы привели: это явился маленький Новый год! Он пришел к вам первым, у него на земле никого нет (Ариша сильно толкнула Сеню в бок, баян ёкнул), поэтому давайте примем его как дорогого гостя, угостим всем вкусненьким! Чтобы будущий год у нас был хорошим и веселым! Иди сюда, Новый год!

Сеня вышел в прихожую, взял мальчишку в оборот, стащил с него шапку и куртку, поставил его рядом, протянул ему руку, потом сам ухватил его неподатливые пальцы в горсть, и все медленно пошли по кругу, распевая «В лесу родилась елочка».

Но взрослые – бабушка, мама и папа – почему-то все смотрели на пацана, автоматически передвигаясь. Он, оказывается, плакал, идя в хороводе.

– Что-то Новый год у нас пока что скучает, никого еще не знает, не познакомился ни с кем, – закричал Сеня. – Как тебя зовут, малыш?

Тот молча, сжавши рот, плакал.

– А, тебя зовут Новый год? – отчаянно и весело провозгласила Ариша.

Кое-как они закончили выступление, усадили детей за стол, мать стала накладывать угощение, отец открыл шампанское, а на кухне тем временем бабушка отдала артистам деньги, пакет с теплыми пирожками и поднесла по рюмочке – и по тарелочке с салатом оливье, винегретом и холодцом. Сыр, колбаса и хлеб прилагались. За сегодняшний день это был пятый совершенно идентичный продуктовый набор.

Вошла мамаша, кивнула на прихожую, где мальчишка опять стоял столбиком спиной ко всем и, видимо, сдерживался изо всех сил, задирал голову, чтобы не плакать. Мало того, он уже успел надеть свою куртку и шапку.

– Че это он? – спросила мамаша. – Не ел вообще.

– Да у него мать умерла только что, – отвечала Ариша и сняла шапку с косами.

– Где? – изумилась хозяйка, глядя на ее лысую голову.

– Мы не знаем. Здесь где-то в соседнем доме они живут. Она его послала в милицию, сказала, что умирает и чтобы он ни к кому домой не ходил. Мы его на лестнице нашли. Ему там уже угощение на бумажке вынесли.

– Иго-орь! – заорала хозяйка, как сирена «скорой помощи».

Он явился довольно быстро, утирая рот. Тоже выпучился на Аришу.

– Одевайся, пошли. Там его мать умирает (это она сказала тихо-тихо).

Когда он выкатился, хозяйка объяснила:

– Он-то вообще ветеринар, но он хирург был. Раньше, до суда. У него больная умерла на столе, эти подали на суд. Мы всё продали, дачу, «жигули». Присудили ему больше не практиковать. Он теперь лечит собак и кошек.

– Кошек? – живо заинтересовался Сеня. – Вот как раз у меня у Миньки…

Ариша его сильно толкнула в бок.

Выбрались из подъезда, ветеринар нес чемоданчик. Остановились на первом этаже дома напротив, у обшарпанной двери. Ключей у ребенка не оказалось. Звонили к соседям, раздобыли стамеску, на площадке собралась уже маленькая толпа, шелестела:

– Хозяйка сдала комнату этим вот, деньги взяла и неделю уже где-то гуляет. А у самой телефон за неуплату отрезали, к нам ходила.

Остальные кивали, подтверждая.

– А запивает, может у жильцов что и вынести. Говорит, я и так с вас мало беру, пусть будет в счет оплаты.

Ветеринар вставил стамеску, аккуратно открыл дверь.

В маленькой комнате женщина лежала на диване. Игорь тут же оказался со стетоскопом на груди, открыл ей один глаз, прижал пальцы к сонной артерии. Поднял с пола упаковку таблеток, покачал головой. Порылся в чемодане, достал ампулу, сделал укол. Послушал больную, вздохнул:

– Надо «скорую». Жаропонижающее при интоксикации дает быстрое падение давления и иногда коллапс.

Сеня набрал номер на мобильнике.

Подождали. Тихий хрип вдруг донесся с дивана.

– Ну хоть так, – сказал ветеринар.

– Ты врач! – подтвердила Алла.

Сеня после долгого ожидания сообщил:

– Говорят, в ближайшие два часа «скорую» ждать не приходится.

Парнишка сидел в углу на корточках, издали глядя на неподвижную мать.

– У нас же есть машина! – воскликнула Ариша. – Сенечка!

– Так без направления ее в больницу не возьмут, – покачал головой ветеринар Игорь. – Ладно, я сейчас выпишу, у меня пустые есть. Беру ответственность на себя.

Опять порылся в чемодане, достал бланк с печатью.

– Как мамы фамилия, имя и отчество?

Мальчик ответил.

– А тебя как зовут? – обратилась Алла к малому.

Он из угла пискнул:

– Никита.

Потом они завернули больную в одеяло и понесли в машину под крики Игоря:

– Голову, голову ниже!

Когда женщины вернулись в квартиру, Алла спросила:

– Слушай, Никита, а твоя мама где работала?

– На оптовке.

– О! О-о-о! Знаем.

– Он сказал, уйдешь – уволю.

– Вот! Я там тоже вкалывала, когда сам был под судом. При температуре минус двадцать. До сих пор мизинец скрюченный. Ну скажи, Никитка, что ты будешь здесь один сидеть, правда? Мы с твоей мамой, знаешь, подруги. Так сказать, по несчастью. Собирайся, идем к нам. Маму вылечат, ты не думай. Мой Игорь очень хороший доктор, он и к собакам относится как к людям. А там лечить умеют, в его бывшей больнице.

Ариша сняла руку с плеча Никиты.

– Да! И вы тоже пойдемте к нам, все же Новый год скоро, – спохватившись, предложила ей эта Алла.

Дамско-детской компанией они встретили Новый год, наелись, выпили, попереключали программы, потом бабушка уложила детей спать.

Ближе к двум часам ночи вернулись мужички с рассказом. Их больную сразу же, минуя приемный покой и все церемонии, положили в реанимацию. Дежурный врач оказался Александром Анатоличем, корешем Игоря. Обещали лично проследить.

У Игоря блестели глаза. Он выглядел как боевой генерал, выигравший сражение.

Алла сказала со вздохом:

– Да, были мы хирург и педагог. А теперь ветеринар и няня у богатого школьника…

– А я был артист, – вдруг заявил Сеня.

И он показал свой знаменитый номер с зашиванием дырки и поклонился горячим аплодисментам.

– Слушай, – вдруг сказал Игорь. – Что-то у меня сердце не на месте. Свези-ка ты меня еще разок в больницу.

– Ты много-то там не пей с Анатоличем, – напутствовала его прозорливая жена.

Потом вошла бабушка и сказала:

– Простите, как вас величают?.. Ариадна Александровна, вы не беспокойтесь, если что, где двое, там трое. Я вон росла со своей двоюродной сестрой, когда у меня мать с отцом увели органы. Меня они удочерили. И лучше, чем покойная сестра, у меня никого не было.

Она даже заплакала.

– Да я Никитку не брошу, вы что, – возразила Ариадна, взволновавшись. – У меня тоже ребенок должен был быть.

А мальчик Новый год тем временем лежал на раскладушке и глядел в окно. Спать было нельзя. Все время шли взрывы, испуганно лаяли собаки, грохотали петарды, с воем взлетали ракеты, сверкало и переливалось небо.

…К середине ночи мама Нового года очнулась в реанимации, заплакала, забеспокоилась и решила встать. Спустила ноги с высокой кровати. Раздался вой, вошла медсестра.

– Больная! Вы что! – закричала сестра. – У вас же датчики, капельница!

– У меня сынок на улице, – заплакала эта больная. – Один, маленький, на улице… Надо найти…

Сестра с криком «обождите, бол-л-льная!» побежала в ординаторскую, сразу же двое врачей очень прямо встали у изголовья мамы Нового года, и, пока медсестра готовила укол, Игорь все говорил, что ваш Никитка у меня, он уже спит, у меня своих двое, парня покормили, за ним смотрят моя жена и теща, адрес я оставляю… Сколько здесь будете лежать, столько он у нас будет жить, не беспокойтесь. А вот этого не надо!

Потому что она приподнялась и поцеловала ему руку.

…Двое людей той ночью с надеждой смотрели в окна, где сверкало и грохотал фейерверк, – мальчик Новый год и его мама.

Семь часов

Жила-была одна маленькая небогатая художница. Не удивляйтесь, почти все художники небогаты. Такая профессия!

Наша маленькая художница поэтому иногда делала декорации в театре, иногда разрисовывала книжки. А то плела браслеты или бусы. В общем, время от времени она зарабатывала себе на жизнь.

Но наш рассказ не об этом.

Когда-то, в ранней юности, эта художница вместе с родителями попала на отдых в крошечный приморский городок, который ютился на берегу моря, прилипнув к скале, как завиток, как ракушка. Улочки поэтому у него закручивались по спирали и вели вверх, к вершине. Они были вымощены каменными плитами, которые за века стали гладкими и иногда сверкали как стеклянные.

Миллионы подошв оставили на них свои следы, а это даром не бывает!

Это знак того, что там, наверху, есть что-то очень важное.

И действительно, все улочки вели к огромному храму.

Данный храм был особенный: там хранилась древняя гробница юной девочки, христианки, которая не отказалась от своей веры и была замучена. В народе говорили, что потерянные невесты, которые прикасались к этой гробнице, находили свою судьбу.

Так что за множество веков ладони бедных девушек загладили все уголки огромного каменного саркофага.

Потому что город Н. был городом единственной любви, так было сказано в старинных хрониках. Той любви, которая оставалась на всю жизнь у несчастных мальчиков и девочек.

Но об этом мало кто знал из приезжих. То была местная сказочка, для своих.

Наша художница, домашние звали ее Ая, тоже прикасалась впоследствии к этой священной гробнице, но толку было мало, любимый все ее не находил.

Они потеряли друг друга еще давно.

История началась в тот год, когда родители впервые привезли ее в эти места.

На второй день Ая шла поздно вечером по улице вверх, взбиралась домой, потому что ходила одна в кино: папа с мамой разрешали ей делать все что вздумается. Да она бы и не позволила никому распоряжаться своей судьбой.

Никому, кроме одного человека.

Она встретила его той ранней ночью на улице. Он тоже шел совершенно один, он как будто бы потерялся и как будто бы кого-то искал, растерянный прохожий: так он выглядел.

На этом молодом человеке был белый легкий костюм.

Молодой человек шел, заложив руки за спину, отчаянно одинокий странник.

Ая вдруг до слез пожалела этого ночного незнакомца, настолько непохожего на всех окружающих парней, которые лениво ходили по городку в майках, шортах и шлепанцах или с треском, в дыму, протрясались мимо на мотороллерах.

Ая остановилась за уголком, чтобы тот странный прохожий не подумал, что за ним подсматривают, и ждала с бьющимся сердцем, когда затихнут его шаги.

Потом она тронулась в свой путь наверх, и вот тут, в одном из завитков-закоулков, на уходящей в сторону моря лестнице, она опять увидела человека в белом летнем костюме. Он стоял, прислонившись головой к стене, и снизу в упор смотрел на Аю.

От неожиданности она поздоровалась. Он тоже поздоровался. Потом он спросил, который час. Она сказала.

А затем уже она спросила его, почему он не посмотрит на собственные часы на своей собственной руке.

Он ответил, что эти часы давно стоят.

Так начался их разговор.

Они в это время уже шли вместе, взбираясь по выглаженным, светящимся под фонарями плитам. Они добрались до храма, потом стали спускаться серпантином улочек вниз, вниз, вниз.

У Аи кружилась голова от счастья. Всего-то ей было шестнадцать лет.

И теперь каждую ночь они гуляли вместе, и всего этих ночей было четыре.

На пятую Аю уже увезли.

Но увезли ее не одну. Весной у Аи родилась девочка, тихая и печальная, с огромными глазками, очень похожая на своего отца, того человека в белом.

А все дело в том, что Ая не успела сказать ему своего адреса, она не знала, что родители, всполошенные ее отсутствием каждую ночь, поменяли билеты на самолет с большими затратами, чтобы спасти свою девочку от этой бешеной любви.

 

Спасли, увезли, плакали, говорили, что дед умирает и просит приехать, он кричит, не сторожить же мне ее с ружьем! Он что-то заподозрил и звонил чуть ли не каждые полчаса.

Увозя Аю, родители твердили, что потом мы вернемся, скоро, очень скоро. Только успокоим деда, он же старенький, волнуется.

Правда и то, что дед кричал эти слова про ружье уже много лет – сначала по поводу своей жены, потом по поводу дочери и вот теперь по поводу внучки. Поскольку все они были, по его мнению, несравненные красавицы и их надо было охранять именно с оружием в руках.

Но дед действительно плохо себя чувствовал (вот уже десять лет) и не любил оставаться дома один.

Конечно, они больше не вернулись в тот городок у моря.

Как будто бы у семьи не нашлось больше денег снова туда ехать, да и снять жилье уже было невозможно – ту квартирку они заказали заранее, за полгода.

Так они объясняли – и рассчитывали, что девочка утешится, найдет себе мужа и все пойдет как полагается.

Самое главное, что она даже не знала полного имени своего мужа, – Ая так его называла, «мой муж».

Как будто бы его так величали, Микки.

Той зимой она удрала из дома, специально приезжала одна в этот городок, заняла денег у двоюродной тетки и по секрету поехала.

И ходила, ходила по скользким, залитым дождем камням, особенно в семь вечера и в семь утра. И прикасалась к гробу святой девочки Эуфимии, своей ровесницы, которой было столько же лет, когда она погибла.

Ая тоже подумывала, а не умереть ли – тут это произошло бы очень быстро, высокий берег, ночь, скалы, море.

Но потом она все-таки вернулась домой к своим почерневшим от горя родителям и взбалмошному дедушке, которые плакали целую неделю, ничего не зная о судьбе своей девочки.

Дед, кстати, перестал разговаривать с внучкой – на целых два часа.

А ведь она даже не нарисовала бы лица своего любимого, забыла его напрочь!

Все дело в том, что Ая стеснялась тогда смотреть на него, а точнее сказать, даже боялась, как будто ее могла ударить молния от одного взгляда на его лицо.

Единственное, что Ая запомнила, это были часы Микки. Они отличались строгой красотой, стрелки их были четкие, старинные, золотые, и что-то странное в них было. Что-то магическое, притягивающее взгляд. Может быть, то, что они стояли – раз и навсегда застыли на цифре семь.

Ая однажды спросила, почему он их не заводит, и Микки ответил, что на семь часов ему была предсказана одна очень важная встреча, одна на всю жизнь. И с тех пор он ждет.

Это была точно не их встреча, они-то столкнулись в одиннадцать вечера. Поэтому-то Микки и не придавал их свиданиям слишком большого значения, он ждал всегда своего часа, семи утра, и не ложился спать до этого времени. А Ая убегала от него еще в темноте, не дожидаясь семи утра и надеясь, что родители уже спят.

Но все это было и прошло, и то, что для семьи Аи было трагедией, для нее самой оказалось счастьем.

Она все-таки закончила школу, потом худо- жественное училище, стала художницей, дочка ее росла на редкость спокойным ребенком, единственно что – она всегда как будто чего-то ждала, ее огромные светлые глаза, глаза отца, светились надеждой, хотя ей было-то всего десять лет.

Имеется в виду, что ей исполнилось десять лет той весной, время прошло быстро, как ему и свойственно.

И мать решилась и повезла ее в городок у моря, в тот городок, что прилепился к скале и завершался храмом, где спала вечным сном святая Эуфимия, покровительница всех потерянных невест мира.

Ая заранее сняла маленькую квартиру в тесном переулке, в старинном доме на первом этаже, там негде было развернуться, но она работала прямо на тротуаре, на плетеной табуреточке, и затем приставляла свои произведения к каменной стене противоположного дома, в двух метрах от своей двери.

Это была как бы ее постоянная витрина на улице.

Ая ничего не ждала, никаких прибылей, она приветливо улыбалась всем проходящим людям, как будто это были посетители ее собственной персональной выставки, и она спокойно оставляла свои художества без присмотра, когда уходила с дочкой в ближайшую пиццерию или погулять перед сном.

Единственно что – она ни разу не повела свою десятилетнюю девочку наверх, к святой Эуфимии.

Возможно, став взрослой, она теперь боялась для дочери такой же судьбы вечно ожидающей невесты – хотя судьба эта была не такая уж и плохая, ведь никто никого не покинул, не обманул, не предал.

Ая как-то доверяла жизни. И потому она так спокойно оставляла свои работы на улице, тем более что их никогда и никто не покупал.

Приехав в свой любимый городок, Ая забросила краски и кисти, вместо того она собирала по побережью выкинутые морем деревяшки, обрывки сетей, пузырьки и тряпки и все это приклеивала, а что и приколачивала гвоздями близко друг к другу, чтобы получилась какая-то общая пестрая картина, память о море.

Особенность ее жизни была в том, что Ая выходила на пляж ровно в семь утра, когда городишко еще спал после бурной курортной ночи.

Каждый день в семь утра она уже стояла на берегу и радовалась небу и волнам, а потом ходила, приседала, искала в камнях, собирала ночные подарки моря.

И вдруг однажды она краем глаза заметила среди камней какой-то яркий блеск.

Стеклышко?

Но морские стеклышки не блестят, они затерты волнами до шероховатости, они как бы уже обточены, и они безопасны. А тут блестящее стекло! Кто-нибудь может порезаться!

Ая подошла и наклонилась над ним.

Стеклышко лежало, полузарытое в мелкий ракушечный сор, и отчаянно сияло.

Ая осторожно извлекла его. Стекло было идеально круглым и выпуклым. Краешки его оказались гладко обработанными.

Ая подумала, что стеклышко ей что-то напоминает, что-то очень давнишнее… И что из него получится неплохая картинка…

Может быть, портрет часов?

Надо еще поискать, а вдруг (такая мысль вдруг ударила ей в голову) найдутся стрелки?

Они нашлись, эти золотые стрелки, обе, те самые, большая и маленькая (лежали как раз под стеклышком, утонув в песке). Ая стала рыться в мелких камнях, ища остальное, поранилась, но больше ничего не обнаружила. Солнце уже пекло вовсю, дочка наверняка проснулась. Надо было возвращаться.

Но Ая пробыла на море до вечера.

Она искала хоть какой-нибудь след – там же был циферблат, там должны ведь быть пружинки и звездочки…

Она перекопала пляж, как бульдозер, и все оказалось зря.

Море вернуло ей память о Микки, он был где-то там, в волнах, совсем недавно, волны не успели затереть стекло часов, и стрелки не потускнели. Может быть, он утонул этой ночью…

Она не плакала, только очень похудела за этот день.

Однако, вернувшись домой к сердитой дочке (и не покормив ее), Ая тут же сделала свою лучшую работу – как обычно, она приклеила к деревянной дощечке несколько простых камешков, прядку сухих водорослей – и накрепко, мелким гвоздиком, прибила между ними две стрелки, указывающие на недостающем циферблате семь часов, а сверху, тоже с помощью крепчайшего клея, уместила стеклышко, сверкающее, как огромная слеза…

Ну что же, она оставила эту работу вместе с другими, у противоположной стены на улице, и отправилась ужинать со своей дочкой (зачем – непонятно, девочка весь день питалась чипсами, мороженым и кока-колой, а самой Ае есть не хотелось).

Когда они вернулись, последней работы не было. Кому-то она понравилась. Вместо нее под камушком лежал листок с телефоном.

Ая не стала звонить. Честный человек, взявший ее работу, видимо, хотел ей заплатить за тот пустяк лично.

Действительно, не оставлять же деньги на камнях в переулке! Кругом дети бегают.

(В этом городке воровали только дети, и только велосипеды. Покатавшись, они скидывали их в море. Один рыбак, как-то зацепившись крючком о что-то неподъемное, взволновался, сбегал за маской, нырнул с набережной и наконец увидел на дне чудовище с рогами и с двумя колесами! И он стал специализироваться на ловле велосипедов и за годы собрал их порядочную коллекцию, двадцать штук.)

Но вернемся к Ае.

Когда на следующее утро, ровно в семь часов, она пришла к морю, Микки там уже стоял.

При этом она его совершенно не узнала.

Но он смотрел на нее своими огромными светлыми глазами, какими обычно смотрела ее дочь.

Так вот какое у него, оказывается, лицо!

Она зажмурилась. Как будто яркий свет ударил ей прямо в зрачки. Сердце упало в пятки.

Как ни в чем не бывало, он обнял Аю, уткнулся носом в ее растрепавшуюся косу и сказал ей на ухо:

– Скажи, сейчас семь утра?

Она пришла в себя, засмеялась и ответила:

– Да. У тебя опять нет часов? На которых всегда семь?

– Ну вот же, оно и пришло, это время. Как мне и предсказывали. Не напрасно я оставил тут свои часы.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11 
Рейтинг@Mail.ru