bannerbannerbanner
Сталин

Леонид Млечин
Сталин

Полная версия

© Млечин Л., 2019

© АО «Издательский дом «Аргументы недели», 2019

* * *

От автора

В первых числах марта 1945 года командующего войсками 1-го Белорусского фронта маршала Георгия Константиновича Жукова срочно вызвали в Москву. С аэродрома отвезли на дачу вождя – тот плохо себя чувствовал.

«Задав мне несколько вопросов об обстановке в Померании и на Одере, – писал впоследствии Жуков, – и выслушав мое сообщение, верховный сказал: – Идемте разомнемся немного, а то я что-то закис.

Во всем его облике, движениях и разговоре чувствовалась большая физическая усталость. За четырехлетний период войны Сталин основательно переутомился…

Во время прогулки Сталин неожиданно начал рассказывать мне о своем детстве. Он сказал, что рос очень живым ребенком. Мать почти до шестилетнего возраста не отпускала от себя и очень его любила. По желанию матери он учился в духовной семинарии, чтобы стать служителем культа. Но, имея с детства «ершистый» характер, не ладил с администрацией и был изгнан из семинарии».

Гуляли они почти час. Сталин нуждался в собеседниках, а маршала Жукова считал достойным компаньоном. Это был редчайший момент, когда Сталин проявлял какие-то человеческие чувства и рассказывал о себе.

– Оказавшись на Ближней даче, я почувствовал его космическое одиночество, – рассказывал замечательный актер Сергей Юрский, сыгравший Сталина на сцене. – В абсолютно ледяном пространстве, где он совершенно один и где ничего нельзя сделать. Кажущееся всемогущество – и бессилие в любых мелочах. Никакого права ни на что человеческое… Ничего нельзя. И доверять никому нельзя. И власти уже никакой – даже над собственным рассудком. Я не оправдываю, не осуждаю, это не мое дело – я изучаю это состояние. Оно ужасно…

Вождь не желал, чтобы чужие люди интересовались его прошлым. Не потому, что пытался скрыть нечто компрометирующее. Такова логика диктатора. В этом смысле он был очень похож на Адольфа Гитлера.

Фюрер никому не позволял интересоваться его биографией и постоянно повторял: «Людям не надо знать, кто я, откуда я и из какой семьи».

Ничего о Сталине – сверх того, что он сам пожелал поведать стране и миру, – знать было не положено. Он не позволил издать книгу о его детстве, ненавидел, когда поминали родителей.

21 октября 1935 года его помощник Александр Николаевич Поскребышев переправил в Сочи, где отдыхал вождь, текст интервью с матерью Сталина:

«Мы пришли в гости к матери Иосифа Виссарионовича Сталина. Три дня назад – 17 октября – здесь был Сталин. Сын. 75-летняя мать Кеке приветлива, бодра. Она рассказывает нам о незабываемых минутах.

– Радость? – говорит она. – Какую радость испытала я, вы спрашиваете? Весь мир радуется, глядя на моего сына и нашу страну. Что же должна испытать я – мать?

Мы садимся в просторной светлой комнате, посредине которой – круглый стол, покрытый белой скатертью. Букет цветов. Диван, кровать, стулья. Над кроватью – портреты сына. Вот он с Лениным, вот молодой, в кабинете.

– Пришел неожиданно, не предупредив. Открылась дверь – вот эта – и вошел, я вижу – он.

Он долго целовал меня.

– Как нравится тебе наш новый Тифлис? – спросила я.

Он сказал, что хорошо. Вспомнил о прошлом, как жили тогда.

– Я работала поденно и воспитывала сына. Трудно было. В маленьком темном домике через крышу протекал дождь и было сыро. Питались плохо. Но никогда, никогда я не помню, чтобы сын плохо относился ко мне. Всегда забота и любовь. Примерный сын!

Весь день провели весело. Иосиф Виссарионович много шутил и смеялся, и встреча прошла радостно.

Мы прощаемся. Новый Тифлис бурлит, сверкает и цветет. А в памяти еще звучат слова матери:

– Всем желаю такого сына!»

Сталин написал на телеграмме: «Не берусь ни утверждать, ни отрицать. Не мое дело».

23 октября 1935 года заметка за подписью Бориса Дорофеева была опубликована в «Правде». Хорошенько подумав, Сталин решил, что ему все это точно не нужно.

29 октября вождь из Сочи написал своим помощникам:

«Прошу воспретить мещанской швали, проникшей в нашу центральную и местную печать, помещать в газетах «интервью» с моей матерью и всякую другую рекламную дребедень вплоть до портретов. Прошу избавить меня от назойливой рекламной шумихи этих мерзавцев».

Сталиным руководила отнюдь не скромность.

Михаил Афанасьевич Булгаков, пытаясь изменить отношение власти к себе, написал верноподданническую пьесу о молодом Сталине. Пьеса понравилась всем начальникам, кроме самого вождя, который запретил ее ставить. Булгаков не понял, что не смеет вкладывать в уста Сталину свои слова и заставлять его бегать по сцене. Сталин потом позволил играть себя в кино, но только как верховное божество.

Когда он в 1938 году запретил издавать книгу «Рассказы о детстве Сталина», все расценили это как проявление скромности. А реальная причина запрета была той же: вождь не хотел предстать перед подданными мальчиком, ребенком.

Став главой государства, он думал о том, каким он предстает перед современниками и каким войдет в историю. Он надеялся перехитрить историю, и ему это почти удалось. Он тщательно очищал свою бронзовую шинель.

«Человек он был, безусловно, умный и неординарный, – вспоминал в интервью журналу «Коммерсантъ-Власть» Михаил Сергеевич Смиртюков, который с 1930 года работал в аппарате правительства. – А все остальное – результат саморекламы».

Смиртюков рассказывал, как были обставлены сталинские проходы по коридорам Кремля. Вождь шел размеренно, спокойно, причем смотрел не на того, кто с ним здоровался, а куда-то вдаль, впереди себя. Выражение лица было столь значительно, что люди думали: наверное, голова у него занята какими-то особыми мыслями, до которых нам, смертным, и не додуматься никогда…

Сталин не выходил за пределы своей роли небожителя, не позволял себе расслабляться – даже тогда, когда ему было по-настоящему плохо. И лишь иногда заговаривал о себе – как в тот мартовский день с маршалом Жуковым.

На склоне лет собственное детство казалось Сталину более счастливым, чем это было в реальности. Академик Российской академии образования, доктор педагогических наук Борис Бим-Бад так пишет о юных годах вождя:

«Отец Сталина, сапожник Бесо Джугашвили, пил и бил жену и сына. Мать, Екатерина Геладзе, во многих отношениях выдающаяся женщина, тоже колотила Сосо, а позднее, когда сын подрос, собственноручно била своего пьяного мужа.

Но неблагополучная семья тоже может превратить ребенка в идола. А маленький Сталин был единственным свидетельством благословения небес над родительском браком (в семействе Джугашвили больше не было детей). Родители боролись друг с другом за душу Сосо. Отец видел его сапожником, мать верила в особое призвание сына. Ребенок, которого постоянно били и унижали, рос в сознании собственной избранности. И, как следствие этого, испытывал глубокое отвращение к своему кругу. Позднее это переродилось в отвращение ко всем людям…

Мать Сталина совершала немыслимые трудовые подвиги, чтобы оплатить учебу Сосо… Позднее, когда Сталин встретился с нею, он вспомнил о своем детстве только одно:

– Ты меня била.

На что мать ответила диктатору:

– Потому ты и вырос таким хорошим.

Противоречие между назиданием взрослых и их реальным поведением порождает в детях убеждение, что лицемерие – норма поведения».

Сталин в юности называл себя Кобой. Позаимствовал это имя из повести «Отцеубийца» писателя-романтика Александра Казбеги. Коба – так звали одного из героев книги, бесстрашного и жестокого абрека, то есть разбойника. Все герои книги погибают, в живых остается один Коба. Так произошло и в жизни.

Часть первая
Жизнь и смерть

Сыграть царя

Почему именно Иосиф Виссарионович Сталин оказался во главе страны? Не стоит забывать, что целый слой сильных политиков, ярких личностей после Гражданской войны оказался в проигравшем лагере. Они были либо уничтожены, либо бежали из России. А среди большевиков были только три настоящих политика – Ленин, Троцкий и Сталин. Остальные были либо митинговыми революционерами, либо литературными работниками, либо хозяйственными руководителями.

В другую эпоху Сталин остался бы малозаметной фигурой. Ему невероятно повезло – он действовал в ситуации, когда политическая конкуренция умирала на глазах. Тоталитарная система создавала дефицит всего – в том числе лидеров. Армия молодых карьеристов, осваивавшаяся в новой системе, отчаянно нуждалась в вожде, который бы ее возглавил и повел к вожделенным должностям и благам. И он поймал эту историческую волну, которая его так высоко подняла.

«Сталин ничего не читает. Разве можно представить его с книгой в руках?» – пренебрежительно говорил в начале 1924 года один из руководителей Коминтерна Карл Радек.

Он стал читать, когда понял, что ему это необходимо. Не получивший систематического образования, Сталин учился и многое в себе изменил. Он, несомненно, был одаренным человеком, в юности пел, писал стихи, рисовал. Обладал завидной памятью, умением быстро схватывать суть дела. Ясно и доходчиво формулировал свои мысли.

Академик Алексей Дмитриевич Сперанский восхищенно писал о Сталине: «Он не боится повторений. Мало того, он ищет их. Они у него на службе. Он, как гвоздем, прибивает к сознанию то, что является формулой поведения». Сталинский стиль узнаешь сразу.

Сталин быстро овладел основными механизмами управления. Он умел много работать, находил толковых исполнителей, которые преданно ему служили. Преобразил партийный аппарат, превратив его в машину власти. На людей со стороны атмосфера в здании ЦК производила тягостное впечатление. Вот взгляд женщины-художника:

«Первое, что меня поразило в этом учреждении, – поразительная чистота и какая-то молчаливая скупость, если можно так выразиться. Скупость слова, скупость движений, ничего лишнего».

 

Она призналась Сталину, что была «смущена». Довольный Сталин рассмеялся:

– Небось струсили, испугались?

– Не струсила, а просто бежала сломя голову, так показалось жутко у вас.

– Я очень, очень доволен, – заключил Сталин, – так и надо. Иосиф Виссарионович был щедро наделен качествами, которыми природа обделила других советских руководителей, – решительностью и жестокостью. Только не все это сразу заметили.

В кремлевской квартире поэта Демьяна Бедного, которая была чем-то вроде клуба для высших сановников, Федор Шаляпин впервые увидел Сталина:

«Я не подозревал, конечно, что это – будущий правитель России, «обожаемый» своим окружением. Но и тогда я почувствовал, что этот человек в некотором смысле особенный. Он говорил мало, с довольно сильным кавказским акцентом. Но все, что он говорил, звучало очень веско – может быть, потому что это было коротко.

– Нужно, чтоб они бросили ломать дурака, а здэлали то, о чем было уже говорэно много раз…

Из его неясных для меня по смыслу, но энергичных по тону фраз я выносил впечатление, что этот человек шутить не будет. Если нужно, он так же мягко, как мягка его беззвучная поступь лезгина в мягких сапогах, и станцует, и взорвет храм Христа Спасителя, почту или телеграф – что угодно. В жесте, движениях, звуке, глазах – это в нем было. Не то что злодей – такой он родился».

Осенью 1932 года на квартире у Горького писатели встречались со Сталиным и другими руководителями партии. Попросили Сталина вспомнить что-нибудь интересное о Ленине. Николай Иванович Бухарин предложил:

– Ты рассказывал, что Ленин просил у тебя яд, когда ему стало совсем плохо, и он считал, что бесцельно существование, при котором он точно заключен в склеротической камере для смертников – ни говорить, ни писать, ни действовать не может. Что тебе тогда сказал Ленин, повтори то, что ты говорил на политбюро?

Сталин неохотно, но с достоинством сказал, отвалясь на спинку стула и расстегнув свой серый френч:

– Ильич понимал, что он умирает, и он действительно сказал мне – я не знаю, в шутку или серьезно, но я вам рассказал как серьезную просьбу, – чтобы я принес ему яд, потому что с этой просьбой он не может обратиться ни к Наде, ни к Марусе.

«Вы самый жестокий член партии», – эти ленинские слова Сталин произнес даже с оттенком некоторой гордости.

Сталин, вспоминали его помощники, постоянно и упорно демонстрировал окружающим, что он человек, который знает больше всех, видит дальше всех и понимает то, чего не могут понимать другие. Вождь потрясал посетителей фантастическими познаниями в разных областях жизни. Причем казалось, что он все это знает давным-давно. Никто не догадывался, что Сталин тщательно готовился к каждой встрече и каждому заседанию.

Секрет раскрыл один инженер уже в наши годы. Накануне большого совещания Сталин пригласил этого инженера к себе и долго расспрашивал обо всех достоинствах и недостатках важного изобретения. А на следующий день поразил участников всесоюзного совещания своими техническими познаниями.

Нарком тяжелого машиностроения Вячеслав Александрович Малышев был потрясен, когда на заседании Комитета обороны Сталин заговорил о недостатках новой самозарядной винтовки (СВТ-40):

«Многие из присутствующих удивились, так как знали, что винтовка хорошая и сам т. Сталин давал ей хорошую оценку.

– Да, – повторил Сталин, – винтовка имеет дефекты. Штык у нее тупой.

Тов. Ворошилов стал возражать, что нет, не тупой. Тогда тов. Сталин приказал принести винтовку, подозвал несколько человек из сидящих на заседании к себе и предложил посмотреть на штык. Действительно, заточка штыка была не совсем удачная и штык был туповат. Тов. Сталин тут же набросал чертежик штыка, отметил те места, где нужно заточить штык, и передал чертежик тов. Ванникову, наркому вооружения».

Трудно представить себе, что глава огромного государства, человек не военный, бросив все дела, у себя в кабинете разбирает винтовку и проверяет, хорошо ли заточен штык. Как человек, не имеющий технического образования, он едва ли мог самостоятельно сделать чертеж и тем более давать инженерам советы относительно технологии заводской заточки штыков… Похоже, кто-то из специалистов обратил его внимание на недостатки новой винтовки, объяснил, что нужно сделать, и даже нарисовал чертежик.

Но вместо того, чтобы сослаться на этого специалиста, вождь предпочел блеснуть своими неожиданными познаниями. Ему нравилось, когда его именовали корифеем всех наук. Он не хотел, чтобы кто-то видел в нем обычного человека. Для других он мог быть только вождем. Эту роль он играл талантливо и убедительно. Он был прирожденным актером и никому не позволял заглядывать за кулисы.

«Сталин, – вспоминала писательница Галина Иосифовна Серебрякова, – удивил низким ростом, щуплостью и узкогрудостью.

Чрезвычайно изрытая оспой кожа на его лице была какого-то серо-кирпичного оттенка. Низкий, заросший, как бы «надвинутый» на брови лоб и свисающий нос придавали лицу грубое, жестокое выражение…»

И при такой неудачной внешности Сталин заставил восхищаться собой всю страну. Это было особое искусство. Федор Шаляпин говорил об этом:

«Надо иметь талант не только для того, чтобы играть на сцене; талант необходим для того, чтобы жить. Оно и понятно. Роль человека в жизни всегда сложнее любой роли, которую можно только вообразить на театре.

Если трудно сыграть на сцене уже начертанную фигуру того или иного человека, то еще труднее, думаю я, сыграть свою собственную роль в жизни. Если я каждую минуту проверяю себя, так ли пошел, так ли сел, так ли засмеялся или заплакал на сцене, то, вероятно, я должен каждую минуту проверять себя и в жизни – так ли я сделал то или это? Если на сцене даже отрицательное должно выглядеть красиво, то в жизни необходимо, чтобы все красиво выходило…

Надо уметь играть царя. Огромной важности, шекспировского размаха его роль. Царю, кажется мне, нужна какая-то особенная наружность, какой-то особенный глаз. Все это представляется мне в величавом виде. Если же природа сделала меня, царя, человеком маленького роста и немного даже с горбом, я должен найти тон, создать себе атмосферу – именно такую, в которой я, маленький и горбатый, производил бы такое впечатление, как произвел бы большой и величественный царь. Надо, чтобы каждый раз, когда я делаю жест перед моим народом, из его груди вырывался возглас на все мое царство:

– Вот это царь!

А если атмосфера не уяснена мною, то жест мой, как у бездарного актера, получается фальшивый, и смущается наблюдатель, и из гущи народа сдавленно и хрипло вырывается полушепот:

– Ну и царь же!

Не понял атмосферы – провалился».

Сталин умел внушать любовь, благоговение и страх. За каждым словом, движением, поступком – холодный расчет умелого актера и режиссера в одном лице.

Мысль о том, что вождя должно воспринимать как царя, многим приходила в голову. Скульптор Марина Давыдовна Рындзюнская в 1926 году работала над бюстом Сталина.

Надежда Сергеевна Аллилуева высказала естественное пожелание, чтобы скульптурное изображение мужа получилось максимально похожим. Рындзюнская возразила и обратилась к Сталину:

– Я работаю не для семьи, а для народа. Вот, например, у вас подбородок имеет линию уходящую, а я вам сделаю его вперед, и так все остальное. Мы с вами жили при царе – помните, как народ, проходя мимо портрета царя, искал, хотел видеть и понять по изображению – почему он царь. А теперь я хочу, чтобы публика, проходя мимо моего изображения, поняла – почему вы один из наших главков.

И Сталин оценил правильный подход скульптора:

– Вы совершенно правы.

Пусть люди увидят его не таким, каков он есть, а каким он должен быть. Скульптор профессиональным взглядом ухватила важную особенность его внешнего облика:

«Точно вылитая из одного металла, с торсом, сильно развитой шеей голова, со спокойным твердым лицом… Сила, до отказа поражающая и захватывающая, с крепко сидящей головой, которая не представляешь себе, чтобы могла повернуть направо и налево, только прямо и только вперед».

Галина Серебрякова навсегда запомнила Сталина таким, каким увидела в Большом театре, где давали «Князя Игоря»:

«Маленькие, с желтыми белками глаза излучали необыкновенную силу, впивались, жгли, гипнотизировали… Необъяснимое чувство тревоги перед этим рябым неулыбчивым человеком все нарастало во мне. Равнодушно пожав мою руку и неторопливо вынув изо рта трубку, он заговорил с кем-то рядом. Затем первым прошел в ложу, сел в уголке один и, казалось, весь отдался чарам гениальной увертюры Бородина.

Много в годы молодости встретилось мне людей, знаменитых и неведомых, недюжинных и посредственных, разных, и, однако, ни один не произвел такого большого и вместе с тем тягостного впечатления, как Сталин. И несомненно одно: это ощущение возникло не теперь, после всего пережитого, оно зародилось в минуты первой встречи и определить его можно только одним словом – смятение…»

Сталин исходил из того, что правитель должен быть загадочен. Таинственная краткость и сдержанность, царственная величавость, неспешность движений, скупость жестов и недосказанность повышают авторитет власти. Он принимал ограниченный круг людей, почти не ездил по стране, редко выступал.

22 июня 1926 года кандидат в члены политбюро, первый секретарь Закавказского и Северо-Кавказского бюро ЦК Серго Орджоникидзе, давний соратник вождя, писал новому партийному руководителю Ленинграда Сергею Мироновичу Кирову из Тифлиса:

«Дней тринадцать Сосо был у нас. Время провели не очень плохо, только извели его приставанием выступить. Один раз удалось его форменно изнасиловать и заставить выступить в железнодорожных мастерских. Народу было не меньше шести-семи тысяч. Встретили его великолепно. В Баку не удалось затащить – побоялся выступления, а надо было».

Считалось, что главный талант Ленина – невероятный дар упрощения. Сталин в этом смысле был еще талантливее. Серые и малограмотные партийные чиновники слушали его как оракула. Они ощущали себя полными ничтожествами в присутствии вождя, боялись его.

Надо понимать, что две войны (Первая мировая и Гражданская) унесли жизни множества ярких и способных к общественной деятельности людей. Это первый фактор, болезненно сказавшийся на качестве управленческого аппарата. Поражение белых завершилось эмиграцией целого культурного слоя России. Это второй фактор.

Революция открыла дорогу к высшему образованию, что прекрасно. Но по существу некому стало учить эту молодежь. Специальные знания молодые люди получали, а общей культуры не хватало и их преподавателям. Люди назначались на самые высокие посты, оставаясь малограмотными.

В учетной карточке члена оргбюро ЦК и наркома пищевой промышленности Семена Семеновича Лобова в графе «Образование» было написано: «Не учился, но пишет и читает». Это не мешало его успешной карьере… И третий фактор. В ходе внутрипартийной борьбы – после смерти Ленина – из политики, из общественной жизни выставили наиболее образованных и думающих большевиков, потому что среди них меньше всего было поклонников Сталина.

Вот эта армия не очень грамотных и бескультурных чиновников десятилетиями принимала ключевые решения и определяла политический и экономический курс страны. Более всего они сопротивлялись дискуссиям, реальной критике, вообще любому вольнодумству. Больше всего их устраивала роль исполнителей, неукоснительно проводящих в жизнь линию вождя.

«Он – не русский, он южанин, грузин, – писал о нем осенью 1936 года Виктор Михайлович Чернов, один из лидеров партии эсеров, министр земледелия во Временном правительстве и председатель Учредительного собрания. – Про него сплетничают, что он – полутурок, забывший родной язык и зовущийся на самом деле Юсуфом Джугашвили. Его черные волосы, густые усы, узкий лоб, грубые черты лица, медленная монотонная дикция, его резко-отрывистый тон и вечная униформа цвета хаки придают ему внешность отставного офицера.

Он человек церковной выучки – получил образование в семинарии… Это чувствуется и при чтении стенограмм его речей, и особенно при перелистывании его книги «Вопросы ленинизма», одновременно и молитвенника, и служебного руководства, где мысль Учителя засушена и набальзамирована по образцу его тела.

Сталин обладает в большой мере коварством типичного «восточного политика». Его похвалам и любезностям доверять нельзя.

Он очень умеет усыплять внимательность тех, кому он является тайным противником, а тем временем исподволь настраивать против них общественное мнение партии и таким образом незаметно создавать вокруг них пустоту, в которую затем остается их только столкнуть.

Сталин партийную дисциплину тоже понимает по-восточному, как почти беспредельное почтительное послушание и готовность переносить от «старших» даже самые несдержанные проявления дурного расположения. Он вносит в партию дух, навыки и приемы семейного азиатского деспотизма…»

 

Высшие должности занимали люди, которые своим восхождением были обязаны не собственным заслугам, а воле Сталина. Они боготворили его. Попав у Сталина в фавор, они на время получали частицу его безграничной власти. И понимали, что без него лишатся своих хлебных мест. Придут к власти другие люди и найдут себе более толковых и способных помощников. Поэтому партийные секретари и аппаратчики горой стояли за Сталина. А он ловко манипулировал своей гвардией, периодически пугая их собственной отставкой. Но они и помыслить себе не могли жизни без вождя.

27 декабря 1926 года Сталин написал заявление:

«Прошу освободить меня от поста генсека ЦК. Заявляю, что не могу больше работать на этом посту, не в силах больше работать на этом посту».

Новый состав ЦК испугался: как же они останутся без Сталина? Упросили остаться.

На апрельском объединенном пленуме ЦК и ЦКК в 1929 году глава правительства Алексей Иванович Рыков, который возражал против сталинского курса на ускоренную коллективизацию, то есть ограбление деревни, продемонстрировал эту записку.

Голос из зала спросил:

– А он подчинился ЦК или нет?

Рыков ответил:

– Меня спрашивают, подчинился ли он ЦК или нет. Ну, я думаю, он для того и подавал в отставку, чтобы «подчиниться».

Зал засмеялся. Верный сталинский подручный Лазарь Моисеевич Каганович (в ту пору генеральный секретарь ЦК Компартии Украины) бросился на помощь вождю:

– Это остроумно, но неумно.

Рыков был прав. Такие спектакли вождь устраивал до конца своей жизни, регулярно проверяя своих подручных – и немного их пугая.

На пленуме ЦК 19 декабря 1927 года Сталин опять завел речь об отставке:

– Уже три года прошу ЦК освободить меня от обязанностей генерального секретаря. Пленум каждый раз мне отказывает. Я допускаю, что до последнего времени были условия, ставящие партию в необходимость иметь меня на этом посту как человека более или менее крутого, представляющего известное противоядие против опасностей со стороны оппозиции. Я допускаю, что была необходимость, несмотря на известное письмо товарища Ленина, держать меня на посту генсека. Но теперь эти условия отпали. Отпали, так как оппозиция теперь разбита. Стало быть, теперь уже нет налицо тех оснований, которые можно было бы считать правильными, когда пленум отказывался уважить мою просьбу. Эти особые условия отпали теперь, и пора принять к руководству указание товарища Ленина. Уверяю вас, товарищи, что партия только выиграет от этого.

Но Сталин твердо знал, чем закончится голосование на пленуме. Только один человек воздержался, остальные высказались за переизбрание Сталина генеральным секретарем.

Вождь не скупился на похвалы своим опричникам. Перед войной половина секретарей ЦК национальных республик, краев и областей и две трети секретарей горкомов и райкомов не имели даже среднего образования. Страной управляли люди, которые с трудом читали и писали! Но Сталин широким жестом причислил весь партийный аппарат к интеллигенции.

Выступая на совещании пропагандистов Москвы и Ленинграда, Сталин говорил:

– Все наши люди состоят из интеллигенции, это надо вбить в голову. Интеллигенция у нас должна быть солью земли. Раньше издевались над интеллигенцией, что она считает себя солью земли, а на самом деле пустышка, потому что она служила не земле, а небу, не народу, а эксплуататорам. У нас, наши кадры, мало сказать, что они бывшие рабочие, бывшие крестьяне. Коль скоро товарищ Шкирятов ушел от станка и стал заниматься в Центральной контрольной комиссии, вы уже интеллигент. Я извиняюсь (смех в зале). Никому дела нет, кем вы были десять лет тому назад, а вы сейчас интеллигент.

Шкирятов с готовностью откликнулся:

– Правильно, товарищ Сталин, я с вами согласен…

Сталин нашел самый фантастический пример «нового интеллигента». Матвей Федорович Шкирятов, которого вождь, извинившись, назвал интеллигентом, тридцать лет служил по ведомству партийной инквизиции. Мало того, что он был безжалостен и жесток, Матвей Федорович никогда не учился и был настолько безграмотен, что его было трудно понимать. Сохранилось его письмо Серго Орджоникидзе, в котором Шкирятов делится впечатлениями от летнего отдыха совместно с наркомом по военным и морским делам Климентом Ефремовичем Ворошиловым и от своей мужественной борьбы с внутрипартийной оппозицией (цитирую без правки):

«Здравствуй дорогой Серго.

Пишиш и и не знаеш прочтеш ли, буду надеятся, что прочтеш. Дорогой Серго как плохо, что тебе нет вообще в данное время. Я уже работаю несколько дней. отдых провел все время с Климом, хорошее зее кончили с удовольствием. Трепались в Крыму. приехал среду, окунулся в работу. а работы сейчас так много и не легкая. Я знаю как ты там переживаеш все эти соббытия происходящие здесь.

Дорогой Серго. Что они делают. Еслим был пириод когда они скрывали, что они ведут фракции работу, то в данное время этого уже нет. Они не скрывают и привлекают к своей работе всякого, лиш был бы против ЦК. Они борятся всячискими способами чтобы подорват авторитет к партии расшатат ея дисциплину…»

Поразительным образом Сталин производил впечатление и на умы, более просвещенные, чем те, что трудились в партийном аппарате.

– Иосиф Виссарионович, – говорил о нем руководитель Союза писателей Александр Александрович Фадеев, – как известно, был большим артистом и по-разному мог разговаривать – и с подковыркой, а когда нужно, мог и так человека увлечь, так приласкаться, такой натурой показаться, что, кажется, ты ему должен всю душу доверить.

Чудесный детский писатель Корней Иванович Чуковский описал в дневнике, как 22 апреля 1936 года они с Борисом Леонидовичем Пастернаком (будущим лауреатом Нобелевской премии по литературе) встретились на съезде комсомола. Вдруг в президиуме появился Сталин.

«Что сделалось с залом! – писал Чуковский. – А ОН стоял, немного утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое.

Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его – просто видеть – для всех нас было счастьем. К нему все время обращалась с какими-то разговорами Демченко1. И мы все ревновали, завидовали – счастливая! Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства.

Когда ему аплодировали, он вынул часы (серебряные) и показал аудитории с прелестной улыбкой – все мы так и зашептали: «Часы, часы, он показал часы» и потом, расходясь, уже возле вешалок вновь вспоминали об этих часах.

Пастернак шептал мне все время о нем восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: «Ах, эта Демченко, заслоняет его!» (на минуту). Домой мы шли вместе с Пастернаком и оба упивались нашей радостью…»

Поразительно, что за пределами страны русские писатели не испытывали такого восторга по поводу Сталина. Совсем наоборот. Один из самых одаренных русских прозаиков Иван Алексеевич Бунин эмигрировал в Гражданскую войну. Страшно скучал по России, но отчетливо понимал, что происходит на родине. В те же годы записывал в дневнике:

«Вечера. Зуров слушает русское радио. Слушал начало и я. Какой-то «народный певец» живет в каком-то «чудном уголке» и поет: «Слово о Сталине в народе золотой течет струей…» Ехать в такую подлую, изолгавшуюся страну!»

Религиозный философ Георгий Петрович Федотов в эмиграции писал, что Сталин не революционер, он, «как немецкие императоры в Петербурге XVIII века, прежде всего хозяин России. Но хозяин хищнический, варвар, которым движет страх и борьба за личную безопасность, за сохранение власти».

Почему же такие бесконечно талантливые люди, как Борис Пастернак, выражали восхищение вождем?

«Легкомысленной Москве положено было быть городом иллюзий, – снисходительно писал выдающийся литературовед Сергей Аверинцев. – Даже Сталин и тот ведь одно время пытался внушать московской интеллигенции надежды на возможность диалога: вспомним его телефонные звонки Михаилу Булгакову, позднее Пастернаку – стратегия была рассчитана, разумеется, на фарсовый эффект растерянности того, кому вождь звонит, однако же под конец разговора в обоих случаях возникал мотив надежды на встречу и возможность поговорить по-настоящему.

1Мария Софроновна – колхозница, известный в те годы человек. – При-меч. ред.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29 
Рейтинг@Mail.ru