Советский тыл 1941–1945: повседневная жизнь в годы войны

Коллектив авторов
Советский тыл 1941–1945: повседневная жизнь в годы войны

Профессору Бернду Бонвечу (1940–2017) с глубоким уважением и благодарностью


Германский исторический институт в Москве



© Коллектив авторов, 2019

© Физелер Б., Марквик Р. Д., отв. составители, 2019

© Германский исторический институт в Москве, 2019

© Политическая энциклопедия, 2019

Введение

В ходе Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Советский Союз сорвал немецкий план «войны на уничтожение» (Vernichtungskrieg). Безусловно, это стало выдающимся достижением. Победе Красной армии над вермахтом посвящено бесчисленное множество книг, научных исследований, романов, художественных и документальных фильмов, сайтов и др. Подавляющее их большинство, особенно в советский период, безоговорочно прославляло героический подвиг военных, при этом фокусировало внимание на красноармейцах, по преимуществу мужчинах, но нередко и женщинах, сражавшихся на передовой[1]. Однако, как отмечает Сергей В. Журавлев в этом сборнике[2], намного меньше внимания уделялось вкладу советского тыла в победу, а также связи фронта и тыла. В значительной мере это объясняется тем, что повествование о доблестях и подвигах военного времени, особенно об истории военных побед, несомненно, подкрепляет патриотический дискурс национального государства. Не только советского или российского – любого. Жертвы войны – практически универсальный компонент в патриотическом дискурсе современных национальных государств, как восточных, так и западных. Защита Отечества на передовой – будь она победоносная или нет – неотъемлемая составляющая легитимации национального государства[3].

На фоне сражений на фронтах повседневная жизнь тыла в годы войны не кажется героической. Рутина, состоящая из тяжелого труда в промышленности и сельском хозяйстве; постоянная забота об истощенных членах семьи (почти исключительно – о детях и стариках); выживание на скудных пайках в условиях острой нехватки продуктов питания, иногда голода; болезни; пронизывающий холод, в том числе в домах, – все это редко привлекало внимание советских властей и историков. Вероятно, они полагали, что это мало что добавит в величественный метанарратив о Великой Отечественной войне. Нарратив определенно маскулинный, отражавший основополагающее гендерное разделение военного времени: героическое самопожертвование миллионов мужчин, сражавшихся за родину на передовой, затмило казавшиеся прозаическими усилия миллионов женщин, трудившихся в тылу[4].

Однако советские историки были не одиноки, отдавая приоритет фронту перед тылом, мужскому – перед женским. Это вообще преобладающий подход в военной истории. Во многом она отражает гендерную трактовку «тотального» / индустриального противоборства, в котором воюющие государства задействуют все свои социальные и экономические ресурсы, чтобы победить или, как в случае советско-германского противостояния, уничтожить государство-соперника. «Тотальная» война, каковой она была на Восточном фронте, являлась гендерной: мужчины преобладали на фронте, женщины – в тылу.

В предвоенное десятилетие газета «Правда» неоднократно писала, что в грядущей войне сражаться придется и тылу, и это будет сражение в том числе промышленных предприятий и сельского хозяйства; а потому все советские граждане, как мужчины, так и женщины, должны быть к этому готовы – готовы оказаться на передовой. Однако, хотя около миллиона советских женщин и служили в Красной армии, подавляющее их большинство трудилось в тылу[5]. Советский тыл был преимущественно женским, причем в большей степени, чем в любом другом воюющем государстве. К 1944 г. 4,3 млн женщин работали на промышленных предприятиях. Их доля составляла 53 % всей промышленной рабочей силы. Правда, в тяжелой индустрии мужчины все же преобладали[6]. К 1944 г. в колхозах работало 13 млн женщин, что равнялось 78 % – это чрезвычайно высокий показатель – их совокупной рабочей силы. А ведь советское общество все еще на две трети оставалось сельским, крестьянским[7]. Вклад женщин в военную экономику был ключевым, что, в конечном счете, признал Сталин 1 мая 1944 г. Славя работников тыла, создавших условия для решающих побед зимой 1943–1944 гг., он впервые упомянул «неоценимые заслуги» женщин, «самоотверженно работающих в интересах фронта, мужественно переносящих все трудности военного времени, вдохновляющих на ратные подвиги воинов Красной Армии»[8].

По мере того как после побед под Сталинградом и Курском коренным образом менялся ход войны, Сталин все чаще воздавал должное «самоотверженному труду советских людей в тылу». 6 ноября 1943 г. в речи накануне 26-й годовщины Октябрьской революции Сталин с гордостью отметил, что Советский Союз превзошел военно-промышленную мощь Германии, и приписал эту заслугу скорее «всенародной помощи фронту», нежели советскому партийному или государственному аппарату[9]. Ровно год спустя он вспомнил и про сознательные «материальные лишения», «железную волю и мужественный дух советского народа», а также «беспримерные трудовые подвиги» советских женщин, юношей и девушек[10]. Однако, как подчеркивает Виктор Черепанов, Сталин не говорил, да и не мог сказать, чего им это стоило[11].

 

«Все для фронта! Все для победы!» – так звучал советский призыв к тылу времен Великой Отечественной войны. Этот лозунг выражал полную поддержку Красной армии. Ее требовало от тыла советское государство в секретной директиве, принятой через неделю после вторжения сил «Оси» на территорию СССР. Одобренная лично Сталиным, она приказывала всем партийным и государственным руководителям под угрозой военного трибунала «быстро и решительно перестроить всю свою работу на военный лад» и «укрепить тыл Красной Армии, подчинив интересам фронта всю свою деятельность, обеспечить усиленную работу всех предприятий, разъяснить трудящимся их обязанности»[12]. Она стала «программным документом», нацеленным на полное «превращение государства и общества в единый военный лагерь»[13].

Практически аналогичные обязанности Сталин возложил на тыл в своем радиообращении к советским гражданам от 3 июля 1941 г.: «Мы должны немедленно перестроить всю нашу работу на военный лад, все подчинив интересам фронта и задачам организации разгрома врага… Мы должны укрепить тыл Красной Армии, подчинив интересам этого дела всю свою работу, обеспечить усиленную работу всех предприятий».

Сталин призвал еще жестче развернуть кампанию по «очистке тыла» от всех тех, кто мог бы подорвать военные усилия СССР, на что указывает и Стивен Барнс в своей статье[14]: «Мы должны организовать беспощадную борьбу со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распространителями слухов… Нужно немедленно предавать суду Военного Трибунала всех тех, кто своим паникерством и трусостью мешает делу обороны, невзирая на лица»[15].

Параноидальная мысль Сталина о предательской пятой колонне была навязчивой идеей деспотичной элиты, которая, по утверждению Бернда Бонвеча, боялась собственных граждан. Шпиономания, усиленный партийный контроль, ежедневный террор НКВД свидетельствовали о «панической реакции» режима на потенциального врага. Она улеглась лишь тогда, когда «руководство осознало: люди защищают свою страну и участвуют в военных действиях добровольно, а не из страха наказания». Поскольку на кону стоял вопрос выживания, сталинское государство дало обществу «передышку», чтобы, главным образом, мобилизовать интеллигенцию[16]. И тем не менее на протяжении последующих четырех лет ожесточенной войны режим принуждения вкупе с непрестанной патриотической и антифашистской пропагандой, а также жесткой цензурой стал основным инструментом привлечения женщин и молодежи к труду в тылу под лозунгом помощи фронту[17].

Победа в войне была достигнута вопреки неблагоприятным обстоятельствам и с учетом потери огромных территорий исключительно за счет привлечения всех возможных материальных и человеческих ресурсов СССР. В 1942 г. советская экономика находилась на грани коллапса[18]. По сравнению с довоенным уровнем в первые 18 месяцев войны советское промышленное и сельскохозяйственное производство упало на 23 % и катастрофические 62 % соответственно. Численность рабочих в промышленности и сельском хозяйстве сократилась на 37 и 48 %[19] соответственно.

Вопреки такому экономическому катаклизму Советскому Союзу удалось превзойти производственные показатели промышленно более развитого противника (в 1938 г. подушный доход в СССР составлял лишь 40 % от германского). По утверждению Марка Харрисона, Советский Союз «продемонстрировал способность к военной мобилизации, свойственную более развитой экономике… Его бедность компенсировалась размерами территории, доступом к ресурсам союзников и, главным образом, эффективной системой интеграции; эти факторы придали ему гибкость в условиях внешнего давления, которое в свое время разрушило бывшую Российскую империю в Первой мировой войне. Советская экономика держалась на принудительном управлении, национальном чувстве, централизованном планировании и карточной системе, а также системе продовольственных поставок, гарантирующей продуктовое обеспечение городов»[20].

Действительно, Советский Союз совершил в годы войны не что иное, как экономическое чудо, и сумел, «имея намного меньшую ресурсную базу и менее квалифицированную рабочую силу», к тому же на три четверти уступая Германии в обеспечении своих граждан продовольствием, превзойти ее. В 1943 г. Германия произвела 17 тыс. танков и 27 тыс. орудий, использовав 340 млн т угля и 30 млн т стали, тогда как Советский Союз произвел 24 тыс. танков и 48 тыс. орудий, потребив всего 90 млн т угля и 8 млн т стали. Именно «командная экономика», сочетавшая в себе «планирование, массовое производство и мобилизацию масс», обеспечила Советскому Союзу в войне решающее экономическое преимущество над противником, полагает историк Ричард Овери[21]. Но наиболее значимым фактором в этом смысле было со стороны советского государства безжалостное принуждение рабочих к повышению темпов производства и производительности труда, особенно в военной промышленности; при этом их уровень жизни к 1943 г. снизился на 40 % по сравнению с довоенным[22]. Ни в одной воевавшей тогда стране рабочие «не стерпели бы» подобных материальных «лишений»[23]. Да и никакой другой военный режим не посмел бы требовать подобных жертв от собственных граждан. Даже режим Гитлера, опасавшийся, что мобилизация в духе «тотальной войны» могла бы вызвать еще одну «ноябрьскую революцию 1918 года». Военная экономика Германии, находившаяся под угрозой коллапса в 1942 г., выстояла лишь благодаря принудительному труду «остарбайтеров», насильно вывезенных из оккупированных стран, включая 2,2 млн советских граждан. Тем самым вплоть до 1944 г. Германия могла позволить себе отказаться от использования труда немецких женщин[24].

Только сталинское «военно-мобилизационное» государство могло потребовать от граждан такого самопожертвования в военное время[25], к чему психологически готовило их с 1930-х гг., опираясь на широкий арсенал драконовских трудовых декретов. Следовавшие один за другим с 26 июня 1940 г. по 19 октября 1940 г. законы о труде вводили уголовную ответственность за нарушение трудовой дисциплины, увеличивали продолжительность рабочего дня до 8 часов, устанавливали шестидневную рабочую неделю и, в конце концов, узаконили прикрепление работника к определенному рабочему месту. Как утверждает Бернд Бонвеч, «рабочие были полностью мобилизованы» еще до вторжения стран «Оси». Под пристальным надзором сталинского приспешника Льва Мехлиса, наркома госконтроля, советское производство вооружений росло бешеными темпами.

 

Действительно, советская экономика была «военной экономикой в мирное время». За годы войны ей удалось намного превзойти немецкую, невзирая на катастрофические потери и дезорганизацию после нападения в июне 1941 г.[26]

С наступлением вермахта и первыми поражениями Советский Союз столкнулся с «последним препятствием», ограничивавшим его «возможности вести войну», – хронической нехваткой рабочих рук[27]. Компенсировать ее можно было, лишь мобилизовав миллионы женщин и юных людей. Но «в экстремальных условиях» войны, когда резко сократилось потребление, политические, то есть «внеэкономические», механизмы стали более эффективными для поддержания военного производства[28].

Вопрос о механизмах, с помощью которых сталинское государство мобилизовало советских граждан на изнурительную, но, в конечном счете, победоносную войну, разделил историков – восточных и западных[29]. Принимая во внимание огромные человеческие потери, понесенные советским народом в войне, – около 27 млн погибших, не удивительно, что участие в войне рассматривали как исполнение «священного долга» перед родиной, и мало кто из историков, как советских, так и постсоветских, считал возможным оценивать это критически. Даже когда некоторые аспекты войны мягко ставили под сомнение, власти – как советские, так и постсоветские – осуждали это[30].

Советская пропаганда военного времени и историография Великой Отечественной войны утверждали, что подавляющее большинство работников тыла, откликнувшись на призыв «Все для фронта!», активно и добровольно отдавали ему все свои силы[31]. Однако зачастую западная историография, а подчас и постсоветская подчеркивали, что в годы войны людей принуждали к труду угрозой сурового наказания[32]. В. Черепанов, например, пишет: «Рабочие и колхозники драконовским трудовым законодательством были, как рабы, прикреплены к производству, работая по 12 часов в сутки без выходных дней за скудный паек… у них не было другого выбора»; благодаря этому «Магнитогорск победил Рур»[33]. Другие российские историки, например В. Т. Анисков, пусть и признавая такой трудовой режим суровым, считают все же, что победа была обретена благодаря способности советского государства пробудить боевой дух патриотизма: «Вся страна поднялась на смертельный бой с фашизмом. Не всеобщую растерянность и страх, которые пытались вызвать вероломным нападением захватчики, а великое и нарастающее единение, лютую ненависть к поработителям, готовность биться с врагом до полного его уничтожения встретили фашисты на нашей земле»[34].

Взаимосвязь между государственным принуждением и убеждением была сложной, как показывает В. А. Сомов, исследуя «внеэкономические факторы трудовой мотивации». Принимая жесткие законы о трудовой дисциплине, советская власть, считает он, прекрасно знала, что необходимо активно влиять на сознание населения. И действительно, задолго до немецкого вторжения она подготовила политическое оправдание и законодательное обоснование жертв, которые потребует грядущая война. В 1934 г. Сталин предостерегал: «Дело явным образом идет к новой войне». Но этого обращения к сознанию лишь недавно урбанизированной, а по большей части все еще сельской рабочей силе оказалось недостаточно. Трудовая дисциплина от этого не повысилась. Требовались методы принуждения. Ввиду угрозы войны советское государство задействовало конституционные и «административно-правовые» механизмы, чтобы убедить рабочих в том, что драконовская трудовая дисциплина в интересах не только государства, но и их самих[35].

Новые трудовые законы, как правило, имели преамбулу, сводившую их смысл к необходимости защитить Родину в тяжелую годину. Так государство перекладывало ответственность за это на индивида, зарождая «в сознании трудящегося иллюзию самостоятельного выбора своей судьбы»: подчинись закону и внеси свой вклад в дело победы либо, нарушив его, пострадаешь. Приравнивание трудового дезертирства к дезертирству на фронте, также грозившему военным трибуналом, внушало «ощущение коллективной ответственности за честный труд». Суд общественного мнения, поощряемый государством, не спустил бы нерадивому работнику и тем самым оправдал бы приговор советского суда или военного трибунала. Подобное «апеллирование к сознательности рабочих свидетельствует о характерном сочетании в процессе усиления трудовой мотивации репрессивных и идеологических методов»[36]. Более того, в своем радиообращении к «братьям и сестрам» 3 июля 1941 г., то есть через 11 дней после начала войны, Сталин подчеркивал необходимость осознания неизбежности чрезвычайных жертв в условиях военного времени, когда страна находилась в смертельной опасности: «Необходимо, чтобы наши люди, советские люди поняли всю глубину опасности, которая угрожает нашей стране, отрешились от благодушия, от беспечности, от настроений мирного строительства… чтобы они мобилизовали себя и перестроили свою работу на новый военный лад»[37].

Речь Сталина предопределила жесткий подход советского государства к трудовой мобилизации населения в условиях национально-оборонительной войны. Даже когда в войне после битвы под Сталинградом наступил коренной перелом и победные ожидания ослабили напряжение, власть потребовала усилить контроль за исполнением трудового законодательства и ужесточить наказание для «дезертировавших» со своих рабочих мест. К декабрю 1944 г. эта политика смягчилась – рабочих военной промышленности, вернувшихся на рабочие места, амнистировали[38]. Согласно Сомову, «трудящиеся рассматривались властью, прежде всего, как граждане государства, которые обязаны были трудиться. В трудные, критические, сопряженные с опасностью завоевания периоды государство повысило требование к количеству и качеству труда и, соответственно, ужесточило репрессивные меры в отношении дезертиров производства. [Однако], не верно говорить о существовании “полицейской”, “казарменной” системы мотивации труда в годы Великой Отечественной войны. И хотя потенциально каждый рабочий должен был осознавать степень опасности нарушения трудовой дисциплины, принудительные административно-правовые методы усиления трудовой мотивации были лишь частью намного более вариативной системы»[39].

Очевидно, история Великой Отечественной войны продолжает оставаться острой темой для дискуссии, в том числе в отношении малоисследованной проблемы тыла. Однако прошли годы, завершение холодной войны и рассекречивание советских архивных документов дали шанс историкам подойти к ней максимально беспристрастно. Именно с этой целью Беате Физелер из Университета им. Генриха Гейне (Дюссельдорф) и Роджер Марквик из австралийского Университета Ньюкасла, пригласив ученых из разных стран, провели 4–5 декабря 2014 г. международную конференцию под названием «Повседневная жизнь в годы войны: советский тыл 19411945 гг.». Она была посвящена различным аспектам жизни советского тыла в период Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.) и запланирована в рамках совместного исследовательского проекта Б. Физелер и Р. Марквика о роли женщин в советском тылу в годы Великой Отечественной войны[40]. Этот проект сфокусирован на Ярославской области. Однако принять участие в конференции были приглашены и те ученые, которые могли представить заявленную тему во всем многообразии ее аспектов также на примере других регионов Советского Союза. Особый интерес для организаторов представляли новые подходы в изучении столь сложного предмета. Большинство представленных на конференции докладов, переработанных впоследствии в статьи, включены в данный сборник. Организаторы конференции предложили также и другим признанным специалистам по вопросам советского тыла в 1941–1945 гг. написать для него. Результатом стало предлагаемое вашему вниманию издание, затрагивающее широкий круг вопросов и освещающее множество не исследованных до настоящего времени аспектов жизнедеятельности советского общества в период войны, определившей судьбу человечества во второй половине XX века.

* * *

Сталинское «военно-мобилизационное» государство стало оплотом противостояния гитлеровской «войне на уничтожение». Государственный комитет обороны (ГКО), который возглавил Сталин, был центральным военным органом советского государства в 19411945 гг. Он обладал всеми инструментами убеждения и принуждения[41], не последним из которых была апелляция к патриотизму советских граждан. Начиная с 1930-х гг. им настоятельно внушали чувство долга – защитить Родину-мать. В семь часов утра 22 июня 1941 г., спустя три часа после нападения Германии, Сталин в частной беседе сказал, что эта война станет Отечественной, она объединит людей перед лицом угрозы фашистского порабощения. В тот же день митрополит московский Сергий в послании «пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви» призвал к «защите священных границ» Отечества[42]. Архипастырь, «фактический глава Русской православной церкви» (РПЦ), «занял в этом послании глубоко патриотическую позицию», как отмечает Игорь А. Курляндский в своем анализе «Вклада Русской Православной Церкви в победу над врагом», публикуемом в этом сборнике. Даже будучи безжалостно преследуемой на протяжении 1920-1930-х гг., РПЦ с первого дня войны выступила в защиту родины (хотя в своем послании митрополит Сергий не упомянул ни Советский Союз, ни Коммунистическую партию)[43]. А советское государство заняло осторожную позицию – использовало духовное влияние церкви, чтобы через нее мотивировать преимущественно верующее население, но на своих условиях. С 1943 г., с началом нового этапа в отношениях между РПЦ и советским государством, русское православие стало неотъемлемой составляющей санкционированной государством патриотической пропагандистской кампании. Однако на протяжении всего военного периода советская власть все же опасалась церкви, полагая, что РПЦ стремилась вернуть себе утраченную легитимность под лозунгом поддержки войны за свободу Отечества. Церковь находилась под пристальным наблюдением НКВД, центрального ведомства сталинского «гарнизонного государства», как называет его Лэрри Холмс[44].

Принуждение, жесткая трудовая мобилизация в СССР в годы войны находятся в центре внимания многих авторов этого сборника. Миллионы женщин, детей, стариков работали тогда по 10–12 часов в день и семь дней в неделю под угрозой сурового наказания за нарушение трудовой дисциплины. Их домом зачастую были переполненные, сырые фабричные бараки[45]. Мартин Краг в своей статье «Советские законы о труде» освещает Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1941 г., устанавливавший уголовную ответственность за «дезертирство» с предприятий военного производства: «дела виновных в самовольном уходе (дезертирстве)… рассматриваются военными трибуналами»[46]. Он указывает, что, несмотря на попытки государства принудить людей к труду, «на практике наказания не были эффективны». В том числе и потому, что административно-правовая система была перегружена и пробуксовывала, власти нижнего уровня не хотели «применять к рабочим меры, которые казались излишне репрессивными». Данное нежелание было не столько показателем того, что даже сталинское государство не являлось тотально принудительным, сколько просто того, что руководители предприятий предпочитали не отдавать нарушителей под суд из-за острой нехватки рабочих рук. Вместо этого, чтобы призвать работников к порядку, они чаще прибегали к иного рода наказаниям, таким как конфискация продовольственных карточек. Однако, согласно Крагу, основная причина неэффективности подобных драконовских мер заключалась в том, что они боролись с его последствиями, а не причинами. В частности, «одной из важнейших причин дезертирства» элементарно были «плохие бытовые условия. В среднем в 1942 г. от экстремальных бытовых условий каждый день преждевременно умирали около 2 тыс. гражданских». Тем не менее, несмотря на слабые места экстраординарного, жесткого трудового режима, «сталинская экономика выстояла», утверждает Краг. Какими бы неэффективными ни были карательные механизмы и привязка рабочих к конкретным предприятиям, они работали на поддержание производства и увеличение его объемов.

Трудовое принуждение к защите социалистического государства вызывает вопрос: как объяснить столь тяжелый, угнетающий режим работы? Выражая крайнюю точку зрения, некоторые историки пишут о «крепостных рабочих, насильно прикрепленных к тому или иному заводу»[47]. Другие высказываются более осторожно относительно тотальной «милитаризации» труда в СССР в годы войны. Подобно Крагу, они указывают на de facto слабую трудовую дисциплину, несмотря на всю суровость законов[48]. Вообще этот вопрос вызвал серьезный спор на конференции в Дюссельдорфе, спровоцированный в первую очередь докладом Стивена Барнса «Принудительный труд в советском тылу: ГУЛАГ военного времени». С. Барнс утверждал, что «ГУЛАГ был одновременно микрокосмосом советского тыла и неотъемлемым участником мобилизации советского общества». По сравнению с остальными заключенные ГУЛАГа находились в условиях намного более суровой трудовой дисциплины, более строгих требований к производительности труда, притом уровень их жизни в войну резко ухудшился (это был для них практически смертный приговор, учитывая ужасные условия труда и крайне плохое питание). Но даже в военное время убеждение и политическое воспитание вкупе с принуждением рассматривались как главные рычаги повышения производительности труда в ГУЛАГе. Каким бы экономически неэффективным труд там ни был – а ГУЛАГ являлся важнейшим поставщиком военной продукции, – ГУЛАГ сохранял ключевую функцию «опоры сталинской системы».

В обзоре «будней сельского тыла» Ольга М. Вербицкая решительно указывает на решающую роль женщин в сельском хозяйстве в годы войны. Именно на селе, более чем где бы то ни было, женщинам пришлось взвалить на себя мужскую работу. К 1945 г. они составляли 80 % рабочей силы колхозов, причем в обществе по преимуществу аграрном. В обществе, в котором государство принуждало к труду в сложившихся чрезвычайных обстоятельствах. Трудовой режим, навязанный колхозам, некоторые историки окрестили «сталинской барщиной»[49]. В военное время он стал еще суровее. Убеждая и принуждая под угрозой исключения из колхоза и потери приусадебного участка, сталинское государство обеспечило-таки поставки продовольствия из села в город и на фронт. (В отличие от царской России, потерпевшей крах в войне по большей части оттого, что ей не удалось этого добиться.)[50] В апреле 1942 г., накануне весеннего сева, колхозницы вынуждены были подчиниться увеличению на 50 % минимума необходимых к отработке трудодней, а также безжалостному изъятию семян и повышению налогов. Хотя это и привело их на грань нищеты. Фактически именно они в годы войны снабжали продовольствием Красную армию. Притом женщины в колхозах находились в еще более плохих условиях, чем в городах и на предприятиях. Им отказали в карточках на хлеб. Они вынуждены были полагаться исключительно на личные подсобные хозяйства[51]. Но Вербицкая считает, что именно личные подсобные хозяйства спасли деревню от голода. И вновь мы сталкиваемся с парадоксом: война стимулирует тыл. В целом, «несмотря на огромные нравственные страдания и материальные лишения», исполненная патриотизма решимость женщин-колхозниц не ослабла. Они стали подлинно «вторым фронтом» в войне с Гитлером.

Обязательный труд женщин, как сельских, так и городских, образовывал хребет советской лесной промышленности военного времени, о чем свидетельствует исследование Роджера Марквика и Беате Физелер, посвященное ярославской лесной промышленности той поры. Лес стал тогда главным источником энергии (топливом) как для промышленного производства, так и для транспорта. Лесоповал до войны был вотчиной ГУЛАГа. Теперь же этот тяжелейший и опасный труд лег на хрупкие женские плечи. Большинство из них никогда прежде не держало в руках топора. И хотя их материально стимулировали, поощряли, тем не менее потребовалось принудительно мобилизовать миллионы женщин на лесозаготовку. А отказ или неспособность справиться с этой работой расценивали как «дезертирство» и соответствующим образом наказывали.

Важными действующими лицами «второго фронта» были также дети. Как замечает Джули К. де Граффенрид, «тотальная война требовала тотальной мобилизации». Детский труд играл существенную роль в военное время, особенно в сельском хозяйстве. К 1942 г. привлечение детей к труду стало не только средством восполнить нехватку рабочих рук, но и контролировать беспризорников. Советское военное детство было неразрывно связано с трудом. Труд рассматривали как часть воспитания детей. Воскресники, субботники, сбор металлолома и макулатуры, лекарственных трав и грибов, подготовка подарков для фронта, «добывание» самого необходимого, в том числе еды и денег, занимали все их силы и время. Де Граффенрид признает, что, хотя в известном смысле имела место добровольная, спонтанная мобилизация, «советское государство в годы войны нуждалось и в контроле над молодежью, и в участии с ее стороны». В самом деле, как отмечает другой автор, в условиях военного хаоса на первый план выступала охрана «общественного порядка» перед лицом армии «беспризорников», а не благополучие детей в абстрактной советской «большой семье»[52].

Государственный контроль над информацией, установленный в СССР еще до войны, стал особенно важен с начала войны, как показывает Карел Беркхоф в своей статье «Газеты и радио советского тыла». 24 июня 1941 г. было учреждено Советское информационное бюро (Совинформбюро), гарантировавшее правительству «монополию» на радио- и печатную пропаганду. Однако, как считает Беркхоф, не столько для «очевидных целей мобилизации и воспитания», сколько для обеспечения абсолютного контроля над населением, даже в ущерб мобилизации. Были конфискованы частные радиоприемники (уникальный шаг со стороны воюющего государства!), ужесточена цензура, усилен контроль за прессой на местах. Предпочтение было отдано не радио, а газетам, публикации в которых внимательно отслеживали. В этом смысле знаменитое радиообращение Сталина 3 июля 1941 г. явилось событием исключительным, ведь Сталин и его окружение предпочитали, чтобы их речи зачитывал Юрий Левитан. Но инфраструктура для радио была крайне неразвитой, особенно на селе, да и не хватало бумаги, чтобы напечатать достаточно газет[53].

Помимо монополии на информацию воюющее советское государство прибегало и к другим механизмам мобилизации людей и ресурсов, в том числе к «ритуализованному» «принудительному социальному давлению», о котором пишет Кристи Айронсайд в статье «Деньги для победы: социальная динамика привлечения средств населения СССР в тылу». Она утверждает, что сбор средств в СССР в военное время следует рассматривать как продолжение довоенной политики привлечения ресурсов для сталинской индустриализации на основе «круговой поруки», вынуждавшей всех в той или иной мере принимать в этом участие. Соответственно «добровольные» денежные вклады в период войны были стилизованы под «священный долг» каждого советского гражданина. Так удалось выудить «у граждан миллиарды рублей». Более того, постоянное социальное давление подпитывалось «личными мотивами»: у каждого на фронте был родственник или близкий человек. Вклады в государственные фонды военного времени сочетали в себе, таким образом, добровольное пожертвование и государственное принуждение, заключает Айронсайд.

1Первую критику «обезличенных» описаний «беспримерного героизма», которыми изобиловала советская историография Великой Отечественной войны, игнорировавшая всю «полноту человеческого опыта и выбора», см.: The People’s War. Responses to World War II in the Soviet Union / eds. R. W. Thurston, B. Bonwetsch. Urbana; Chicago: University of Illinois Press, 2000. P. 1–6.
2См. в настоящем сборнике: Журавлев С. Мода и война: к изучению советской моды 1941–1945 гг.
3Markwick R. D. The Great Patriotic War in Soviet and Post-Soviet Collective Memory // The Oxford Handbook of Postwar European History / ed. D. Stone. Oxford, UK: Oxford University Press, 2012. P. 692–713.
4См.: Егорова А. Д., Шляхов М. Ю. Трудовой подвиг женщин в годы Великой Отечественной войны в отечественной историографии // Научно-исследовательские публикации. 2013. № 4. С. 21–29.
5Conze S., Fieseler B. Soviet Women as Comrades-in-Arms: A Blind Spot in the History of the War // The People’s War. P. 211–234; Markwick R. D., Cardona E. Ch. Soviet Women on the Frontline in the Second World War. Houndmills; Basingstoke: Palgrave McMillan, 2012; Fieseler B., Hampf M. M., Schwarzkopf J. Gendering Combat: Women’s Military Status in Britain, the United States and the Soviet Union during the Second World War // Women’s Studies International Forum. 47 (2014). P. 115–126.
6Barber J., Harrison M. The Soviet Home Front, 1941-45: a social and economic history of the USSR in World War II. London; New York: Longman, 1991. Tables 4, 5. P. 216.
7Анисков В. Т. Крестьянство против фашизма 1941–1945. История и психология подвига. М., 2003. Табл. 2. С. 87.
8См.: Приказ Верховного главнокомандующего № 70 от 1 мая 1944 г. // Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 2002. С. 117.
926-я годовщина Великой Октябрьской социалистической революции, 6 ноября 1943 г. // Там же. C. 99.
1027-я Годовщина Великой Октябрьской социалистической революции, 6 ноября 1944 г. // Там же. C. 126–127.
11Черепанов В. В. Власть и война. Сталинский механизм государственного управления в Великой Отечественной войне. М., 2006. С. 125.
12См.: Директива Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) партийным и советским организациям прифронтовых областей, не ранее 29 июня 1941 г. URL: http://encyclopedia. mil.ru/files/morf/VoV_Vol10_Dokumenti.pdf (приложение) [03.01.2017].
13Черепанов В. В. Власть и война. С. 95.
14Barnes S. A. Motivating Forced Labor on the Soviet Home Front: The Gulag at War.
15Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 14–15.
16Bonwetsch B.. War as a “Breathing Space”: Soviet Intellectuals and the “Great Patriotic War”// The People’s War. P. 142–146.
17См.: Байрау Д. Механизмы самомобилизации и пропаганда в годы Второй мировой войны // Советская пропаганда в годы Великой Отечественной войны: «коммуникация убеждения» и мобилизационные механизмы / авт. – сост. А. Я. Лившин, И. Орлов. М., 2007. С. 25–38.
18Harrison M. Why Didn’t the Soviet Economy Collapse in 1942? // A World at Total War. Global Conflict and the Politics of Destruction, 1937–1945 / eds. R. Chickering, St. Förster, B. Greiner. Washington, D. C.; Cambridge, UK: German Historical Institute and Cambridge University Press, 1998. P. 137–156.
19Barber J., Harrison M. The Soviet Home Front, 1941-45. Tables 8, 9. P. 218–219.
20The Economics of World War II. Six Great Powers in International Comparison / ed. M. Harrison. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998. P. 11, 19, 24.
21Overy R. Why the Allies Won. New York; London: W. W. Norton & Co., 1996. P. 182–187.
22Harrison M. Why Didn’t the Soviet Economy Collapse in 1942? P. 146.
23Overy R. Why the Allies Won. P. 188.
24Mommsen H. The Impact of Compulsory Labor on German Society at War // A World at Total War. P. 181, 186; Bonwetsch B. Sowjetische Zwangsarbeiter vor und nach 1945. Ein doppelter Leidensweg // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1993. Nr. 41. S. 532–546.
25Черепанов В. В. Власть и война. С. 183.
26Бернд Бонвеч ссылается здесь на: Sapir J. Die Sowjetunion im Zweiten Weltkrieg 1941 bis 1945: der “Große Vaterländische Krieg” // Jahrbuch für historische Kommunismusforschung. 2005. S. 19–21.
27Barber J., Harrison M. The Soviet Home Front, 1941-45. P. 143–145.
28Сомов В. А. Потому что была война… Внеэкономические факторы трудовой мотивации в годы Великой Отечественной войны (1941–1945). Н. Новгород, 2004. С. 6–7: «В тяжелых условиях войны заинтересованность трудящихся в материальной выгоде как мотивации труда не имела решающего значения. Внеэкономические факторы трудовой мотивации, не связанные с прямым материальным стимулированием или материальными условиями труда».
29Там же. С. 22–47 («Историография проблемы»).
30Markwick R. The Great Patriotic War. P. 701–702. См. URL: https://lenta.ru/ news/2016/03/16/mironenko/ («Назвавший мифом подвиг 28 панфиловцев глава Госархива ушел с должности») [16.03.2017].
31См.: Единство фронта и тыла в Великой Отечественной войне (1941–1945): Материалы Всероссийской научно-практической конференции 21–22 апреля 2005 г. / отв. ред. А. А. Чернобаев. M., 2007; Куманев Г. А. Подвиг и подлог: страницы Великой Отечественной войны. 1941–1945 гг. M., 2007.
32Западная историография акцентирует принуждение советских граждан к труду в годы войны, см.: Ganzenmüller J. Mobilisierungsdiktatur im Krieg: stalinistische Herrschaft im belagerten Leningrad // Osteuropa. 61 (2011). Heft 8–9. S. 117–134; Berkhoff K. C. Motherland in Danger. Soviet Propaganda During World War II. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2012. В той же тональности оценивали это, напр.: Соколов А. Влияние Второй мировой войны на социально-трудовые отношения на советских предприятиях // Победители и побежденные от войны к миру: СССР, Франция, Великобритания, Германия, США / отв. ред. Б. Физелер, Н. Муан. M., 2010. С. 183212; Зефиров М. В., Дегтев Д. М. Все для фронта? Как на самом деле ковалась победа. М., 2009.
33Черепанов В. В. Власть и война. С. 136–137.
34Анисков В. Т. Крестьянство против фашизма 1941–1945. С. 30.
35Сомов В. А. Потому что была война. C. 63.
36Там же. C. 61–62, 64.
37Сталин И. В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 13.
38Сомов В. А. Потому что была война. C. 77–78.
39Сомов В. А. Потому что была война. C. 80. Того же мнения придерживался и Ричард Овери, см.: Overy R. Why the Allies Won. P. 189–190: «Коллективизм военного времени, как и военное планирование, был чем-то большим, нежели просто партийным лозунгом. Списывать страдания и усилия советских рабочих лишь на безысходное подчинение принуждению есть умаление как первого, так и второго. Планирование, массовое производство и мобилизация масс были столпами советского выживания и его последующего возрождения».
40Этот проект финансировал Австралийский исследовательский совет (ARC) в рамках гранта DP110100533 («Женщины, сталинизм и советский тыл, 1941–1945 гг.»). Конференцию в Дюссельдорфе спонсировали Фонд Фритца Тиссена, Общество друзей и попечителей Университета им. Генриха Гейне (Дюссельдорф), а также Философский факультет Университета им. Генриха Гейне.
41Черепанов В. В. Власть и война. С. 185, 341, 468–469.
4224 июня в газетах «Правда» и «Красная звезда» было опубликовано стихотворение Василия Лебедева-Кумача «Священная война». Несколько дней спустя композитор Александр Александров обратил его в военный марш, которым впервые прощались с солдатами Красной армии, отправлявшимися на фронт с Белорусского вокзала. «Священная война» была принята с энтузиазмом, хотя и стала советским «военным гимном» лишь 15 октября. См.: Bonwetsch B. Die Sowjetunion im Zweiten Weltkrieg 1941 bis 1945: Der “Große Vaterländische Krieg” // Jahrbuch für historische Kommunismusforschung. 2005. S. 13–43; здесь цит. по: Ibid. S. 17–18.
43См.: Reese R. R. The Russian Orthodox Church and ‘Patriotic’ Support for the Stalinist Regime during the Great Patriotic War // War & Society. 33 (2), May 2014. P. 134.
44Холмс Л. Е. После потопа: сопротивление советской эвакуации военного времени на местах, 1941–1945.
45Bonwetsch B. Die Sowjetunion im Zweiten Weltkrieg. S. 31.
46Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 декабря 1941 г. «Об ответственности рабочих и служащих предприятий военной промышленности за самовольный уход с предприятий», см.: www.libussr.ru/infdoc3.htm [08.10.2018].
47Дегтев Д., Зубов Д. Будни советского тыла. Жизнь и труд советских людей в годы Великой Отечественной войны 1941–1945. М., 2016. С. 105.
48Samuelson L. Tankograd. The Formation of a Company Town: Cheliabinsk, 1900s to 1950s. Basingstoke, UK: Palgrave McMillan, 2011. P. 228.
49Зефиров М. В., Дегтев Д. М. Все для фронта? С. 420.
50Сомов В. А. Потому что была война. C. 74–75; The Economics of World War II. P. 24.
51Bonwetsch B. Die Sowjetunion im Zweiten Weltkrieg 1941 bis 1945. S. 31–32.
52Kucherenko O. Without a Family: Public Order, Social Welfare and Street Children in the Wartime Soviet Union // Australian Journal of Politics and History. 58 (3). 2012. P. 421–436; ead. Soviet Street Children and the Second World War. Welfare and Social Control under Stalin. New York: Bloomsbury, 2016. P. 4–5, 59, 175.
53См.: Lovell St. Russia in the Microphone Age. A History of Soviet Radio, 1919–1970. Oxford, UK: Oxford University Press, 2015. Ch. 4.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31 
Рейтинг@Mail.ru