Цыганская песня: от «Яра» до Парижа

Коллектив авторов
Цыганская песня: от «Яра» до Парижа

Цыганская примадонна

После ухода Степаниды примадонной хора стала Татьяна Демьянова. Она родилась и выросла в среде московских цыган-музыкантов. С юных лет Танюша со Степанидой, ее дочерью Ольгой, дядей Александром разъезжала по Москве, привычно пробуждаясь среди ночи на громкий стук любителей «цыганской забавы».

Татьяне не был близок виртуозный концертный стиль Степаниды. Ее исполнительская стихия проявлялась в бытовой песне.

В январе 1833 года П. В. Киреевский писал Н. М. Языкову: «…Я наконец первый раз слышал тот хор цыган, в котором примадонствует Татьяна Демьянова, и признаюсь, что мало слыхал подобного! Едва ли есть русский, который бы мог равнодушно их слышать. Есть что-то такое в их пении, что иностранцу должно быть непонятно и потому не понравится…»

Известно также, что Анджелика Каталани, посетив Москву в 1830 году, слушала хор Соколова и одарила Таню шалью, которую некогда получила в награду за пение от папы римского.

Таня Демьянова. 1870-е


Что пела цыганка Таня?

«Романсов в то время почти вовсе не пели цыгане, – утверждает Мещерский, – первый романс, который в тридцатых годах наделал много шума, был романс А. А. Алябьева “Соловей”, исполнявшийся знаменитой цыганкой Танюшею». О том же говорила и сама певица: «Романсов мы тогда не пели, все больше русские песни народные… Однако, когда я уже петь стала, были в моде сочиненные романсы».

Именно за романсами в исполнении кареокой чаровницы приезжал в Москву, к цыганам, Александр Сергеевич Пушкин.

Пушкин и цыгане

Многие русские классики были страстными цыганоманами, но, пожалуй, больше других был связан с кочевым племенем А. С. Пушкин. Еще в Лицее юный поэт начинал писать роман «Цыган» – текст его, к сожалению, не сохранился.

Оказавшись весной 1821 года в Кишиневе, Александр Сергеевич неоднократно отправлялся кутить в табор, а однажды провел там две недели кряду. Именно в Молдавии он начинает работу над прославившей его поэмой «Цыганы», фрагменты из которой еще при жизни поэта превратились в популярные романсы.

В Москве Александр Сергеевич даже стал крестным отцом внучки упомянутой выше цыганской певицы Стеши – по мнению большинства пушкиноведов, это единственный известный случай его крестного отцовства. «Он был своим человеком, любимым гостем, кумом и сватом у московских цыган в Грузинах, где и до сих пор цыганские хоры имеют постоянное пристанище», – пишет А. И. Куприн в очерке «Фараоново племя».

«Новый год встретил я с цыганами, – признается Пушкин князю Вяземскому в письме от 2 января 1831 года, – и с Танюшею, настоящей Татьяной-пьяной. Она пела песню, в таборе сложенную, на голос: “Приехали сани”…Знаешь ли ты эту песню?»

Впервые увидев африканские черты поэта, молоденькая певица Таня Демьянова тихо произнесла подругам по-цыгански: «Смотри, смотри, как нехорош, точно леший!» Но Александр Сергеевич понял, что речь о нем, потребовал перевода. Гостю объяснили смысл фразы, и он нисколько не обиделся, а позднее говорил приятелю: «Они сказали мне, что я похож на обезьяну. Но представь: они знают наизусть моих “Цыган”. Я был доволен, уверяю тебя».

Известно, что на людях Александр Сергеевич плакал лишь трижды. В третий и последний раз – в 1831 году, накануне свадьбы, после исполнения песни Таней Демьяновой.

Цыганская певица умерла в преклонном возрасте, надолго пережив гения.


Известный публицист того времени Б. М. Маркевич сохранил для нас воспоминания певицы о встречах с поэтом.

…И стал он <…> часто к нам ездить, один даже частенько езжал и как ему вздумается, вечером, а то утром приедет. И всё мною одной занимается, петь заставит, а то просто так болтать начнет, и помирает он, хохочет, по-цыгански учится… Тут узнала я, что он жениться собирается на красавице, сказывали, на Гончаровой. Ну и хорошо, подумала, господин он добрый, ласковый, дай ему Бог совет да любовь! И не чаяла я его до свадьбы видеть, потому, говорили, все он у невесты сидит, очень в нее влюблен. Только раз, вечерком, – аккурат два дня до свадьбы оставалось, – зашла я к Нащокину с Ольгой. Не успели мы и поздороваться, как под крыльцо сани подкатили и в сени вошел Пушкин. Увидал меня из сеней и кричит: «Ах, радость моя, как я рад тебе, здорово, моя бесценная!» – поцеловал меня в щеку и уселся на софу. Сел и задумался, да так, будто тяжко, голову на руку опер, глядит на меня: «Спой мне, – говорит, – Таня, что-нибудь на счастье; слышала, может быть, я женюсь?» – «Как не слыхать, – говорю, – дай вам Бог, Александр Сергеевич!» – «Ну, спой мне, спой!» – «Давай, говорю, Оля, гитару, споем барину!..» Она принесла гитару, стала я подбирать, да и думаю, что мне спеть… Только на сердце у меня у самой невесело было в ту пору; потому у меня был свой предмет, – женатый был он человек, и жена увезла его от меня, в деревне заставила на всю зиму с собой жить, – и очень тосковала я от того. И, думаючи об этом, запела я Пушкину песню, – она хоть и подблюдною считается, а только не годится было мне ее теперича петь, потому она будто, сказывают, не к добру:

 
– Ах, матушка, что так в поле пыльно?
Государыня, что так пыльно?
– Кони разыгралися… А чьи-то кони, чьи-то кони?
– Кони Александр Сергеевича…
 

Пою я эту песню, а самой-то грустнехонько, чувствую и голосом то же передаю, и уж как быть, не знаю, глаз от струн не подыму… Как вдруг, слышу, громко зарыдал Пушкин. Подняла я глаза, а он рукой за голову схватился, как ребеночек плачет… Кинулся к нему Павел Войнович (друг поэта П. В. Нащокин. – М. К.): «Что с тобой, что с тобой, Пушкин?» – «Ах, говорит, – эта ее песня всю мне внутрь перевернула, она мне не радость, а большую потерю предвещает!..» И недолго он после того оставался тут, уехал, ни с кем не простился…

«В табор! К цыганам! Гони!..»

Новый, XIX век ознаменовался повальной цыганоманией среди просвещенной публики.

«…Во дворцах аристократов, в усадьбах помещиков, домах потомственных дворян распевали цыганские романсы, песни. Одеваясь под цыган, учились плясать как цыгане, играть на гитаре. Семиструнная гитара стала любимым инструментом почти в каждой семье… После 1812 года в Москве вошли в моду парадные обеды в трактирах, на которые обязательно приглашался хор цыган, – рассказывает патриарх цыганской культуры И. И. Ром-Лебедев. – Это было очень красивое зрелище: цыганки приходили празднично одетые, в расшитых золотом шалях, пристегнутых к одному плечу, в монистах и серьгах из мелких золотых монет. И плясали и пели с огромным воодушевлением».

В конце XVIII века в «Сборнике русских простых песен с нотами» Трутовского, дополненном Львовым и Иваном Прачем, помимо русских народных песен впервые в отдельный раздел были вынесены песни цыганские.

Какие песни звучали в первом московском цыганском хоре? Все те же русские «Во поле береза стояла», «Ах вы, сени, мои сени», «Из-под дуба, из-под вяза» и т. п. Авторы сборника писали: «Песни сии, также русскими сочиненные, переменили название свое и образ своего напева по причине употребления их нашими цыганами, которые придают им пением своим такой живой наряд, в котором они весьма отличны от русских и для скорой пантомимной пляски стали несравненно оных удобнее, будучи и для голоса лучше многих простонародных. В них более прочих мелодии, более веселости…»


Тройка у ресторана «Эльдорадо» в Москве


К 1820-м годам открываются первые трактиры и рестораны, где вечерами чаруют слух гостей плачем скрипки и услаждают взор жаркой пляской.

Обладатели первейших в империи фамилий любят на борзой тройке умчаться ночью в табор[5], где богатым гостям всегда рады и готовы петь и плясать с ними хоть до рассвета.

 
Когда в Москве первопрестольной
С тобой сойдемся мы вдвоем,
Уж знаю я, куда невольно
Умчит нас тройка вечерком…
 

Так со знанием дела написал Алексей Николаевич Апухтин в 1873 году в посвященном А. И. Гончарову стихотворении «О цыганах».

Наследники миллионных состояний кидали под ноги Стешам и Грушенькам пачки ассигнаций. Смуглянки, сверкая агатовыми очами, угощали прибывших шампанским. За каждый бокал, каждую песню и каждый танец полагалось платить отдельно.

В зарисовках сцен купеческого быта писателя Горбунова находим выразительные строчки о лихом кутеже:


Хор цыган во время ярмарки в Харькове. Гравюра Л. Серякова. 1871


Вот она, жизнь-то моя! Капиталу много, а тоски и еще больше!

 
Спрятался месяц за тучки,
Больше не хочет гулять.
 

Кабы в этом разе цыганов не было – помирать бы пришлось. Фараоны в линию! Конокрады по местам!

…Как чумовой бросился в Грузины, да две недели без просыпу там и орудовал. От коньяку шею свело!.. Два протокола составили! В тюрьме сидел за безобразие! В сером пальто ходил! Одно только таперича и осталось: фараоны в линию! Конокрады по местам!

 
 
Спрятался месяц за тучки,
Больше не хочет гулять…
 

А вот еще одна яркая картинка угарного веселья, обнаруженная мною на страницах популярного дореволюционного журнала «Столица и усадьба» за подписью некоего Дон-Жуира:

В глубокой тарелке принесли водку, подали бокалы, и наша дама приступила к мистерии. Высыпав золото в тарелку, она стала вынимать по монете и бросать в бокалы, которые тут же наполнялись вином. Когда все было окончено и пятьдесят бокалов были полны, цыгане должны были пить. Кто выпивал сразу, брал золотой, кто не допивал – не получал его и должен был начать сначала. Эта игра продолжалась несколько часов…А цыганка пела с непередаваемым надломом:

 
Расставаясь, она говорила:
Не забудь ты меня на чужбине.
Одного лишь тебя я любила
И любовь сберегла, как святыню…
 

И слезы блестели на глазах, и их не было стыдно. Цыгане, вино, бессонная ночь, – но эти слезы были святою данью чистому искусству, и после этой минутной дани такому настроению бурным вихрем влетал оргиастический мотив —

 
Живо, живее,
Целуй меня скорее…
 

И комната тонула в бешеной пляске, где все и пили, и плясали. Три дня мы не уезжали от цыган…

Из газеты «Утро России» от 10 июля 1910 года:

«В Петербурге много говорят о необычном случае похищения из одного из известных увеселительных заведений 17-летней очень красивой цыганки Вари Д., за которой одновременно ухаживали двое молодых людей высшего петербургского общества. На днях, когда цыгане целым табором под утро возвращались из сада домой, на одной из улиц красавица-цыганка вдруг упала в обморок. Неожиданно тут же появился автомобиль, шофер которого предложил отвезти ее домой. Лишь только цыганку уложили в автомобиль, как шофер дал полный ход и быстро скрылся из вида. Говорят обморок был симулирован, а шофером был один из молодых людей. В течение двух дней поиски цыганки не дали никаких результатов. Сегодня вечером второй претендент В. выехал вслед за бежавшими за границу».

Просадить состояние на цыган, по словам Льва Толстого, считалось особым шиком. Лев Николаевич даже придумал особое слово для обозначения поголовного увлечения искусством цыган – «цыганерство». По молодости лет он и сам частенько наведывался в табор, а двое его близких родственников – брат Сергей Николаевич и дядя Федор Толстой-Американец, знаменитый авантюрист, картежник и бретер, – взяли в жены цыганских певиц. Женились на цыганках поэт Афанасий Фет, князья Витгенштейн и Массальский, уральский миллионер Нечаев…


Певица Зинаида Хлебникова


Но просто так сосватать цыганку было невозможно. В хорах царила железная дисциплина и культивировалась строгая нравственная атмосфера. Вступить в законный брак было возможно, только заплатив главе семьи огромный выкуп в 50 000 рублей (в то время как, например, крепостной крестьянин стоил 150).

Игра стоила свеч. Цыганские жены были не только красивы и ласковы, но верны и преданы своим супругам в любых ситуациях.

В канун свадьбы Толстой-Американец проиграл в карты 60 000 рублей. Его невеста певица Авдотья Тугаева для выплаты долга, не раздумывая, продала бриллианты, которые он же ей раньше и подарил.

В путевых заметках о России Теофиль Готье свидетельствовал:

Цыганки воздержанны <…> и целомудренны… Их добродетель славится в России. Никакой соблазн не приводит к желанному исходу, и молодые и старые господа растрачивали на цыганок баснословные деньги, нисколько не приближаясь к цели. Однако в их поведении нет ничего дикого и непримиримого. Цыганку можно взять за руку, за талию, иногда она возвращает похищенный у нее поцелуй. Если для всех недостает стульев, она фамильярно садится вам на колени и, когда начинается пение, кладет вам свою сигарету в зубы, а затем забирает ее обратно…

Маркиз де Кюстин в книге «Россия в 1839 году» делится впечатлениями от выступления цыганской труппы, которое он лицезрел, будучи в Нижнем Новгороде:

В тот вечер, когда я вместе с губернатором смотрел представление на русском языке в совершенно пустом зале, встретился мне, по выходе из театра, один знакомец и повел в трактир с цыганками, расположенный в наиболее оживленной части ярмарочного городка. Близилась полночь, но внутри было еще людно, шумно и светло. Цыганские женщины показались мне очаровательны; одеяние их, внешне то же самое, что и у других русских женщин, выглядит как-то необычно; во взгляде и чертах у них есть нечто колдовское, в движениях же изящество сочетается с величавостью. Одним словом, у них есть своеобразный стиль, как у сивилл Микеланджело.

Пели они примерно так же, как и московские цыгане, но, на мой вкус, еще выразительней, сильней и разнообразней. Говорят, что душа у них гордая; они страстны и влюбчивы, но не легкомысленны и не продажны и зачастую с презрением отвергают выгодные посулы…

Новые песни

«А хочешь пари, что я заставлю спеть, и ты не узнаешь: песня это или романс?…Давай пари. Что, заробел?»

Л. Н. Толстой. «Живой труп»

Менялись времена, менялись песни…

Постепенно места дворян в зале стали занимать купцы, чиновники, студенты… Отныне вкусы купеческого сословия диктуют репертуар. Центр цыганского хорового пения постепенно сместился в рестораны.

Благо к 1850-м годам их в Петербурге, Москве и других крупных городах открывается огромное количество. В 1846 году распахивает свои двери переехавший с Кузнецкого на Петербургское шоссе легендарный уже тогда воспетый Пушкиным «Яр». Вскоре конкуренцию ему составят «Стрельна», «Мавритания», «Эрмитаж»…

Но если в шикарных залах фешенебельных заведений звучали песни в исполнении лучших семейств хоровых цыган, то в заведениях попроще раздавались напевы, ужасавшие публику, знавшую других цыган:

 
Хорошо песни цыганочки поют,
Еще лучше с купцов денежки берут.
Молодая только глазом поведет,
Он тотчас ей депозитную дает.
Когда ж станет весь кошель его пустой,
Тогда купчик просим милости домой.
Я весела всегда бываю,
Когда со мною ты, мой свет,
Когда ж я деньги получаю,
Тебя милей на свете нет!
 

«Было время, когда на Руси ни одной музыки не любили больше цыганской, когда цыгане пели русские старинные хорошие песни: “Не одна”, “Слышишь”, “Молодость”, “Прости” и т. д. и когда любить цыган и предпочитать их итальянцам не казалось странным, – напишет о золотом веке цыганского пения Л. Н. Толстой. – Теперь цыгане для публики, которая собирается в пассаже, поют водевильные куплеты: “Две девицы”, “Ваньку и Таньку” и т. д. Любить цыганскую музыку, может быть даже называть их пение музыкой, покажется смешным. А жалко, что эта музыка так упала. Цыганская музыка была у нас в России естественным переходом от музыки народной к музыке ученой».

«Неизвестно, к чему привел бы кризис, если бы уже в 1830-е годы не появился новый жанр – романс. Ему суждено было постепенно окрепнуть и оставаться основой репертуара вплоть до запрета уже во времена советской власти», – соглашается с классиком Т. Щербакова.


Хоревод Иван Васильев (гитарист, дирижер, композитор)


В середине XIX века в Петербурге были известны хоры племянника Ильи Соколова – Григория Ивановича, позднее лучшим коллективом стал хор Шишкина. На Москве гремели коллективы Николая Хлебникова, Федора Соколова, Ивана Васильева. Последний считался преемником Ильи Соколова. Современники считали, что он, будучи человеком иного темперамента, лишил прославленный коллектив былого огня, заставил звучать его более меланхолично, тягуче. Но так ли это?

Трудно судить об этом, не имея возможности сравнить.

Быть может, стареющему поколению екатерининских времен просто казалось (как это обычно бывает), что все лучшее осталось в прошлом. «…Да, были схватки боевые, да, говорят, еще какие…»

Однако, читая воспоминания современников о выступлениях цыган, верится в стремительный упадок едва ли. Тот же Лев Николаевич Толстой в «Живом трупе» вкладывает в уста Афремова слова, ну никак не стыкующиеся с внезапной «заунывностью», якобы зазвучавшей вдруг в цыганской песне: «…Когда я умру… понимаешь, умру, в гробу буду лежать, придут цыгане… понимаешь? Так жене завещаю. И запоют “Шэл мэ верста”, – так я из гроба вскочу, – понимаешь?..»

Да и не все слушатели и тогда были согласны с тем, что «цыгане уже не те». Так, журнал «Пантеон» в рецензии на выступление труппы Ивана Васильева весной 1853 года писал: «Хор их, состоящий теперь только из одиннадцати человек (6 женщин и 5 мужчин), значительно улучшился. Нет уже диких, неистовых криков, осталось одно тихое, звучное, приятное пение, дышащее родною, русскою заунывностью. Да и надо отдать полную справедливость дирижеру их, Ивану Васильеву. Обладая небольшим, но довольно гибким голосом, он искусно умеет употребить свои преимущества».


Правнук И. В. Васильева – музыкант и певец Николай Васильев (с гитарой) – в фильме «Жестокий романс» Э. Рязанова спел дуэтом с Никитой Михалковым знаменитый романс «Мохнатый шмель на душистый хмель»


Годом позже на страницах того же издания читаем рецензию на выступление васильевского хора в Сокольниках: «Кто из наших отъявленных любителей цыганских хоров не помнит молоденькой певицы Маши, Ивана Васильева, а тем более старой Матрены, с ее бронзовым лицом, покрытом будто бы ржавой латунью, и с ее седыми, вечно висящими на ветру волосами. Эта певица, удивлявшая, может быть, наших отцов, особенно нынче вошла в моду <…> своими неистовыми телодвижениями и своим резким, нисколько теперь уже не женским голосом. Старая певица, более похожая с виду на древнюю пифию, возбуждает каждый раз неистовые рукоплескания, когда после возгласа знатоков цыганского пения – “Матрена, чхни” – тотчас же исполнит это судорожное движение и, некартинно делая немецкий книксен, произносит хрипло французское мерси. Это мерси производит такой фурор, какого вероятно не производили у нас никогда самые лучшие места Марио и г-жи де Лангранж…»


Имя Ивана Васильева неразрывно связано с рождением такого «заунывного» танца, как «Цыганочка», и с появлением бессмертной «Цыганской венгерки» А. Григорьева, что, согласитесь, не вяжется с каким бы то ни было упадком жанра. Впрочем, о рождении легендарных композиций мы поговорим ниже, а пока устроим небольшой перерыв и предоставим слово счастливцам, лично лицезревшим и слышавшим цыганские хоры старой России.

«Наконец-то повеселимся!»

Французский журналист и писатель Пьер Жюль Теофиль Готье (1811–1872) посещал Россию дважды, в 1859 и 1861 годах. Оба раза ему посчастливилось услыхать хоровых цыган.

Москва. Бал-маскарад… Несмотря на некоторые скромные попытки запустить парижский канкан, праздник несколько скучен, и медные взрывы музыки не очень-то согревали атмосферу. Ожидалось прибытие цыган, бал сопровождался их концертом. Когда цыганские певицы показались на помосте, глубокий вздох удовлетворения вырвался у всех из груди: «Наконец-то повеселимся!» Начинается настоящее развлечение. Русские страстно любят слушать цыган. Их песни, полные ностальгии и экзотики, заставляют вас мечтать о свободной жизни на лоне природы, вне всякого стеснения, вне всякого закона, божьего или человеческого. Я разделяю эту страсть и довожу ее до бреда. Итак, я поработал локтями, чтобы пробраться к помосту, где стоят музыканты.

Их было пять-шесть молодых особ, суровых и диких, с тенью испуганной растерянности на лицах – так яркий свет действует на таящиеся и бездомные ночные существа. Можно было подумать, что с лесной поляны неожиданно прямо в гостиную ввели ланей. В их одежде не было ничего примечательного, они, вероятно, чтобы прийти на этот концерт, сняли свои национальные одежды и приоделись «по моде». Так они походили на дурно одетых горничных, но достаточно было движения бровей, взгляда черных диких глаз, туманно окинувших публику, чтобы цыганки мгновенно обрели всю свою колоритность.

 

Началась музыка… Хоры прерывались чечеткой и выкриками… Иногда мотив песни был заимствован от вульгарной мелодии, которую бренчат на пианино от нечего делать. Но в звуках, расцвеченных трелями, игрой голоса, подвластной капризам темперамента, впечатление вульгарности исчезало: оригинальность вариаций заставляла забыть о банальности мотива. Нет слов описать энтузиазм столпившейся вокруг помоста публики. Разразилась буря аплодисментов, выкриков, люди покачивали головами, перебрасывались словами восхищения, повторяли припевы. Эти таинственно-странные песни действительно обладали колдовской силой, от них у вас кружится голова и вы начинаете бредить, они ввергают вас в самое непонятное состояние духа, слыша их, вы чувствуете смертельное желание исчезнуть навсегда из окружающего вас цивилизованного мира и отправиться бродить по лесам в сопровождении одной из этих колдуний с кожей сигарного цвета, с глазами как горящие угли. Магически соблазняющие цыганские песни – это сам голос природы, подхваченный на лету одинокой душою…

5Выходец из старинного рода И. И. Ром-Лебедев поясняет в своей книге: «Наш дом в Петровском парке в Москве был цыганским домом, подобно петербургским домам на Черной речке. В них жили семьи хоровых цыган и знаменитых дирижеров Н. И. Шишкина, Н. Д. Дулькевича… В прежние времена такие дома назывались “табором”…»
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13 
Рейтинг@Mail.ru