Эдгар Аллан По и Перуанское Сокровище

Карен Ли Стрит
Эдгар Аллан По и Перуанское Сокровище

Karen Lee Street

Edgar Allan Poe and the Jewel of Peru

© Karen Lee Street 2018

© Старков Д. А., перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Моему отцу и Мило.



Где мой клад похоронен, не знает никто, разве только небесные птицы.

Аристофан, «Птицы»[1].

Глава первая

Филадельфия, пятница, 12 января 1844 г.

Ее оставили у парадной двери с приходом ночи. Работая за столом у кухонного очага, я услышал негромкий стук в оконное стекло – возможно, всего лишь порыв ветра, швырнувший в окно горсть снежной крупы. Звук был почти неразличим, однако что-то в его природе встревожило меня, и я выглянул за окно. Снаружи царила непроглядная тьма. Тогда я прошел к двери и приотворил ее. Внутрь, точно разгневанный дух, ворвалась стужа, но… Нет, вокруг – никого. Ни звука. Ни следа незваных гостей на белом пушистом снегу. Только сверток на ступенях крыльца – круглой формы, складки бурой оберточной бумаги скреплены восковою печатью и перетянуты бечевкой… Спина покрылась гусиной кожей. В тревожном нетерпении внес я посылку внутрь, водрузил на кухонный стол и поднял над нею лампу.

На обертке значилось мое имя и «Филадельфия». Чернила, впитываясь в бумагу, слегка расплылись. Я перерезал бечевку, сломал восковую печать и обнаружил внутри шляпную коробку из белой жести. Тревоги разом исчезли, уступив место радости. Шляпа моя столь изрядно пообносилась, что при внимательном рассмотрении являла собой сущий стыд – должно быть, жена и ее мать сговорились подарить мне новую. Как это на них похоже!

До моего дня рождения оставалась еще целая неделя, но устоять я не смог: в конце концов, обертка все равно снята. Пальцы мои алчно потянулись к защелке. Но, стоило снять крышку и заглянуть в коробку, изнутри на меня уставились три пары обсидианово-черных глаз – глаз демонов! Поспешно прикрыв лицо ладонями, я отскочил назад: там, в шляпной коробке, съежились, хищно разинув прожорливые клювы, три ворона. Сейчас воздух задрожит от хлопанья крыльев, и птицы бросятся на меня! Я схватил кочергу и приготовился обороняться, однако тишину кухни не нарушало ничто, кроме моего собственного неровного дыхания. Не без опаски я снова шагнул к столу и осветил коробку лампой. Да, сомнений не оставалось: птицы мертвы.

Но облегчение оказалось недолгим. Вынув одно из пернатых созданий из сей экстравагантной могилы, я обнаружил, что голова птицы – а также крылья и лапы – отделены от тела. Что может значить этакая жестокость? Содрогаясь от отвращения, едва сдерживая тошноту, я выложил останки расчлененных птиц на оберточную бумагу, пошарил в коробке в поисках какой-либо записки, но не нашел ничего. Странно, но ни смертью, ни разложением из коробки не пахло: по-видимому, птицы были мумифицированы, точно любимые ручные зверушки какого-нибудь египетского фараона, если не самого Владыки Смерти. Разумеется, эти дикие фантазии немедля выветрились из головы, но ужас мой отнюдь не пошел на убыль: ведь я знал, с абсолютной уверенностью знал, кто прислал мне эту троицу черных как смоль птиц. То был мой враг, заклятый, смертельный враг – Джордж Ринвик Уильямс, снова явившийся мучить меня!

Глава вторая

Пятница, 19 января 1844 г.

Мир превратился в собственный призрак. Все краски уступили место белизне, вокруг царил зловещий, жутковатый покой. Деревья так и сверкали в лучах восходящего солнца: за ночь, во время снега с дождем, их ветви покрылись льдом; река тянулась вдаль блестящей шелковой лентой, небрежно брошенной поверх пушистого плаща снегов. Казалось, воды реки тверды, как и окружавшие их земли, но я старательно держался берега, следуя памяти о ныне незримой, неразличимой тропке, которой ходил каждый день. В месяцы более теплые я, по давнему обыкновению, поднимался рано и купался в Скулкилле, а если для купания было слишком холодно, прогуливался вдоль берега, дабы красоты природы придали новых сил духу и телу. Вот и сегодня я следовал привычным путем, глубокий снег заглушал шаги, на поверхности льда буйно плясали отблески солнца, и в этом хрустальном мире, среди этой неземной красоты, не было ни одной живой души, кроме меня.

– Ки-и-рах!

Неумолимую тишину прорезал пронзительный крик – пожалуй, то был крик ястреба или какого-то иного воздушного хищника. Я запрокинул голову и оглядел небо, но не увидел ничего. Вдруг кусочек небес спорхнул вниз, пронесся надо мною и приземлился на обледенелую ветку дуба.

– Ки-и-рах! – крикнула голосом ястреба пересмешница-сойка, задиристо приплясывая на ветке.

– Ки-и-рах! – точно в ответ на вызов, откликнулись с неба.

Растопырив когти, к огромному дубу, где устроилась сойка, пронесся через реку красноплечий канюк. Очевидно, совершенно не рассчитав нападения, он врезался в верхние ветви, в самую крону дуба, много выше обманщицы. Но нет, глаз канюка оказался куда острей моего: его появление спугнуло крупную птицу, которой я и не заметил, – столь превосходно она слилась с корой дерева. Покинув укрытие, виргинский филин мерно, неторопливо заработал крыльями и взмыл в утреннее небо. Канюк, яростно хлопая крыльями, рванулся в погоню и в следующий же миг настиг филина. Острые когти хищника впились в добычу, в воздухе закружились вырванные перья и пух. Филин развернулся и тоже нанес удар, вцепившись когтями в рыжеватое брюхо канюка. Не разжимая хватки, терзая друг дружку клювами, хищники полетели вниз и клубком рухнули в снег. Под ударами крыльев смерчем взметнулись вверх снежные хлопья, девственная белизна окрасилась алыми брызгами, воздух задрожал от режущих уши криков. Надеясь вспугнуть противников и тем принудить обоих к временному перемирию, я поспешно принялся лепить снежок, но прежде, чем мне выпала возможность вмешаться в дела природы, пернатые бойцы вскочили, вместе, точно некие древние демоны из глубин преисподней, взмыли в небо, и тут же разделились – один устремился на север, другой же полетел на юг.

– Ки-и-рах!

В последний раз передразнив канюка, голубая сойка тоже спорхнула с ветки, медленно, как ни в чем не бывало, пересекла Скулкилл и скрылась, я же остался дрожать на берегу. Снежок в руках леденил пальцы, кровавое зрелище наполнило душу тревогой.

Первой, кого я увидел, приближаясь к нашему кирпичному домику на Седьмой Северной, оказалась моя теща, деловито счищавшая лед с дорожки, ведущей к крыльцу. Она постоянно пребывала в движении, без устали работала по дому и твердо отвергала все предложения помощи и уговоры отдохнуть, неизменно отвечая: «Трудолюбие угодно Господу» либо «Усердие – само себе награда». Безделье «Мадди», как называли ее мы с женой, вовсе не радовало, и со временем мы привыкли не возражать, но ценить тот факт, что, благодаря теще, наша жизнь становится куда удобнее. Невзирая на все старания, я все еще не мог зарабатывать редактурой и продажей собственных стихов да рассказов достаточно, чтоб содержать семью на тот манер, на который хотел бы – вернее, на тот, коего они заслуживали, и трудолюбивой, житейски практичной теще был бесконечно благодарен. Сколь часто она спасала нас от впадения в нужду, беря на дом шитье и стирку, собирая съедобные растения, дабы дополнить ими наш рацион, и упорно торгуясь на рынке!

– Прекрасно, не правда ли? – заметил я, указывая на толстый ледяной покров, искрившийся на ветвях деревьев, на крыше дома и на укрытой снегом земле.

– Этим веткам, скорее всего, не выдержать, – сказала Мадди, кивнув в сторону высокого вяза, – а когда снег начнет таять, мы потеряем и кое-какие из деревьев поменьше.

Взглянув на тонкие деревца, изящно изогнувшиеся под тяжестью льда, я понял, что мрачные предсказания Мадди, скорее всего, верны, и несколько пал духом, однако в этот момент на порог вышла моя жена Вирджиния, моя дорогая Сисси, и на сердце снова стало легко и радостно.

– О, Эдди, какое великолепие! Совсем как в царстве фей!

Плечи жены украшала та самая пейслийская[2] шерстяная шаль, что я привез ей из Лондона, красота коей никак не могла соперничать с ее собственной. Павший на ее каштановые локоны солнечный свет заставил их заиграть глянцевитыми медными отблесками, словно бы проявив тот разноцветный глянец, что сокрыт в оперении птиц.

– Именно то же думал и я во время прогулки. Просто волшебно, не так ли?

Поспешно поднявшись на крыльцо, я заключил Сисси в объятия.

– Да ты же совсем замерз!

С этими словами она потянула меня в теплую кухню, где в печи бушевал огонь, а на плите грелись овсянка и кофе.

– Расскажи, что ты сегодня видел у реки, – сказала она, накрывая мне завтрак. – Мне так не хватает наших прогулок! Еще немного, и я с ума сойду, сидя здесь, взаперти!

– Река прекрасна – полностью замерзла, сверкает на солнце, а ветви деревьев по берегам все до единой скованы льдом. Однако, – поспешно добавил я, видя тоску в ее взгляде, – вся эта красота крайне коварна. Несмотря на башмаки, я оскальзывался и падал не менее полудюжины раз. Какой урон для моего достоинства!

 

– Думаю, ты преувеличиваешь, чтоб мне было не так обидно!

– Ничуть! И не грусти: весна не за горами. Уж лучше немного потерпеть, чем сломать ногу и провести взаперти, в четырех стенах, еще месяц, а то и больше.

– Я не настолько хрупка, как кажется вам с мамой. И вполне могла бы пройтись по заснеженному речному берегу без всякого вреда для себя.

– Коварен скорее не снег, а лед: его куда труднее разглядеть под ногами, а чтоб не поскользнуться – хоть кошки надевай. А между тем ты вовсе не так крепка, как утверждаешь.

Дабы лишить истину своих слов острого жала, я поцеловал жену в щеку. Сложением Сисси и впрямь обладала хрупким, но искренне сердилась, когда я либо Мадди пытались, как она выражалась, «пылинки с нее сдувать».

– А еще сегодня у реки на моих глазах разыгралось необычайное представление, – добавил я. – Просто-таки… птичья война!

Рассказ о столкновении канюка с филином Сисси слушала, точно завороженная.

– Как все это странно и чудесно! Даже не знаю, кому бы желала победы, филину или канюку. Пожалуй, все-таки филину. Совы да филины – столь загадочные, таинственные ночные создания… и как это, должно быть, волнующе – увидеть одного из них при свете дня!

– Но ведь и красноплечий канюк великолепен, – возразил я. – Такой смелый, отчаянный малый, и как элегантен: пестрые перья, желтые когти и клюв!.. И как величаво парит в облаках, в токах теплого воздуха!

– Однако виргинский филин столь же прекрасен на вид. Золотистые глаза, полосатые, будто тигриная шкура, перья, и кажется необычайно мудрым! Думаю, это из-за тех перьев над глазами, что так похожи на брови.

– Этак ты вскоре заставишь его щеголять в жилетке, с моноклем в глазу, да дымить пенковой трубкой, точно мудрого гнома из детских сказок, – улыбнулся я. – Ну, а что скажешь о плутовке-пересмешнице, о голубой сойке? Как по-твоему, каковы могли быть ее побуждения? Ведь это же она посеяла меж ними вражду.

– Самосохранение, – поразмыслив, ответила Сисси. – Сойка ведь понимала, что легко может стать завтраком и для канюка, и для филина, вот и решила стравить их друг с дружкой. Если ей повезет, ни тот ни другой, опасаясь новой встречи с заклятым врагом, не вернется туда, на берег Скулкилла, а значит, ее гнезду на том дубе больше ничто не грозит.

Объяснение жены выглядело вполне правдоподобным, и посему привело меня в великолепное расположение духа. Утренние впечатления были настолько странны и ярки, что я едва не принял происшедшее за дурное знамение, каким-то непостижимым образом связанное с ужасающей посылкой, оставленной кем-то на нашем парадном крыльце неделю тому назад.

Между тем Сисси слегка задрожала и плотнее закуталась в шаль.

– Идем, посидим в гостиной? Мадди затопила камин, а мне хотелось бы сыграть тебе одну вещицу.

– Разумеется, дорогая.

Стоило мне следом за Сисси пройти из кухни в гостиную, Катарина, свернувшаяся калачиком в моем кресле, подняла взгляд, выгнула спину и потянулась, но насиженного места не оставила – просто позволила мне присесть и снова свернулась калачиком, уже у меня на коленях. Дважды моргнув на меня зелеными глазами, кошка вновь погрузилась в дрему и довольно замурлыкала. Моя ладонь легла на черепаховый мех ее спинки, а пальцы Вирджинии коснулись струн, извлекая из них первые ноты.

 
– Как-то утречком весенним прогуляться вышел я,
Чтоб послушать птичий щебет да рулады соловья,
Вижу: юная девица нежным голосом поет:
«Там, за тем кустом зеленым, он меня смиренно ждет».
 

Узнав эту народную песню, я улыбнулся, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Как же приятно было слушать голос Сисси, сопровождаемый мурлыканьем Катарины! Жена чудесно играла на фортепьяно, однако стоило ей взяться за арфу – и душа моя неизменно воспаряла к небесам.

 
– Не нужны мне ленты, юбки, и сорочка не нужна.
Идти замуж ради шелка? Не настолько я бедна!
Обещаешь быть мне верен до доски до гробовой?
Так и быть: любовь забуду, назовусь твоей женой.
 

Наслаждаясь стихами, я принялся безмолвно, не нарушая красоты голоса Сисси собственным, подпевать жене. Едва песня завершилась, рядом захлопали в ладоши. Открыв глаза, я увидел в соседнем кресле тещу. Целиком сосредоточившись на пении Сисси, я даже не заметил ни ее прихода, ни появления на столе, совсем рядом со мной, конверта и пары свертков в коричневой оберточной бумаге.

– А ты уж думал, мы обо всем позабыли, – со смехом воскликнула Сисси. – Мама не верила, что ты поддашься на нашу хитрость, но, судя по твоему взгляду, сюрприз удался.

– В самом деле, любовь моя. И ваша жестокость радует меня не меньше, чем вас самих.

Признаться, я сам запамятовал о собственном дне рождения, но, дабы не портить их розыгрыша, ни словом о сем не заикнулся. Жена (ведь ей-то всего двадцать один) от души радовалась всем этим годовщинам рождения и прочим праздникам, находя в них лишь повод порадовать любимых, но я в свои тридцать пять только тревожился обо всем том, чего еще не достиг.

– Попробуешь угадать, что внутри? Или снова оставишь нас в тревоге, вцепившись в какой-нибудь новый рассказ, будто пес в мозговую кость?

– Конечно, я уже пытаюсь! Применяя к сему все известные мне принципы аналитического мышления.

– И… ваш вердикт, сэр? – осведомилась жена.

Изображая предельную сосредоточенность, я впился взглядом в свертки и конверт на столе.

– Полагаю, вот здесь – волшебный кошелек, в котором никогда не иссякнет золото. А здесь – неисчерпаемый кладезь идей. Но этот, последний, драгоценнее всех прочих, ибо там, внутри – сосуд вашей любви ко мне, что никогда не ослабевает, несмотря на все испытания, через которые я вас провел.

– Все верно! И как ты только догадался?

Окинув взглядом нас с Сисси, Мадди с добродушным недоумением покачала головой, как делала всякий раз, когда наши причуды брали над нами верх.

– Что ж, давайте посмотрим на эти чудесные дары!

Приняв из рук Мадди первый сверток, я развернул бумагу. Внутри оказался шарф и пара теплых носков – то и другое связано из шерсти цвета слоновой кости.

– Великолепно, – сказал я, трижды обернув шарфом шею. – Он так длинен, что в странствиях я больше не рискую ни замерзнуть, ни заблудиться. И носки… боюсь, вам жутко надоели мои жалобы на пальцы, мерзнущие холодной зимой!

– Так и есть, – с улыбкой подтвердила жена. – И матушка взялась решить сию задачу.

Протянув мне второй сверток, она принялась с радостным нетерпением наблюдать, как я разворачиваю бумагу. Внутри оказался шейный платок черного шелка – элегантный, прекрасно сработанный, обшитый по кайме крохотными стежками, как нельзя лучше свидетельствовавшими о долготерпении швеи.

– Лучшего и вообразить невозможно, – сказал я. – Когда же ты успела сшить его, да так, что я и не заметил? Должно быть, это заняло немало времени.

– Пока ты гулял или работал за письменным столом, я бралась за шитье. Надеюсь, ты наденешь его сегодня вечером.

С этими словами жена придвинула ко мне конверт.

– Еще и зрелища? Да вы меня просто балуете!

– Это уж точно, – согласилась жена.

Вскрыв конверт, я обнаружил внутри два билета на сегодняшнее вечернее представление Театра на Уолнат-стрит.

– «Мстительный дух»? Вот уж не думал, что тебя может привлечь пьеса с подобным названием!

– О самой пьесе мне почти ничего не известно, но главную роль в ней исполняет миссис Рейнольдс, снискавшая немалую известность среди театральной публики Чарльстона, Ричмонда, а теперь и Филадельфии.

– Да, наслышан, наслышан. Интересно, ее актерское мастерство действительно под стать репутации? И стоит ли внимания сама пьеса?

– Надеюсь, ты не станешь ворчать всякий раз, как что-либо вызовет твое недовольство. Для окружающих это весьма утомительно.

– Но не настолько же, как скверная пьеса.

Прежде чем жена успела хоть что-нибудь возразить, в дверь постучали. Мадди поспешила отворить и спустя пару минут вернулась к нам в сопровождении высокого, широкоплечего джентльмена под пятьдесят. Голову его венчала густая копна волнистых седых волос, глаза блестели пронзительной синевой, а одет он был в черную сутану со скапулярием[3]. Поднявшись на ноги, я пожал ему руку.

– Отец Кин! Какая радость! Прошу, садитесь.

– Как я рада видеть вас, отец Кин, – сказала и жена. – Не пропустили ли вы сегодня утром прогулки по берегу Скулкилла? Эдди пытался убедить меня, что там очень скользко и оттого опасно.

– Боюсь, пропустил, – отвечал отец Кин, усаживаясь на софу. – А что касается гололеда, ваш муж совершенно прав. Скользко так, что хоть коньки надевай.

С этим священником я свел знакомство около года назад, вскоре после того, как мы поселились в домике на Седьмой Северной. Пути наши пересеклись на речном берегу, где отец Кин почти каждое утро наблюдал за птицами и записывал свои наблюдения. Он оказался весьма образованным монахом-августинцем, рожденным в западной Ирландии, на берегах Шаннона, а после, согласно его собственному выражению, выброшенным волнами на берег в филадельфийском порту. Будучи также орнитологом-любителем, он преподавал естествознание ученикам Академии Святого Августина. Осведомленный во множестве областей знания, никогда не пытавшийся внушить мне собственные религиозные взгляды и не отказывавшийся порой перекинуться в карты, он быстро сделался моим другом.

Достав из складок сутаны деревянную сигарную коробку, отец Кин протянул ее мне.

– Это не то, о чем вы могли подумать, – предупредил он, заметив огонек предвкушения в моих глазах и изумленную мину жены.

Стоило мне открыть коробку, и мимолетное разочарование сменилось искренним удовольствием. Внутри обнаружился пузырек чернил, склянка угольного порошку и три птичьих пера, искусно превращенных в ручки-вставочки для стальных перьев. Первое было черным, как смоль, второе – нежно-серым, третье же – бурым в мелкую белую крапинку.

– Ворон, гусь и индейка? – догадался я, внимательно осмотрев их.

– Совершенно верно. И все найдены у реки. Истинный дар от наших крылатых соседей.

Мадди склонилась к коробке, чтоб разглядеть перья поближе.

– Очень красиво. Вы сделали их сами?

– Да, – подтвердил отец Кин. – Крайне полезное хобби.

Жена поднесла индюшачье перо ближе к свету и залюбовалась его пестротой.

– Великолепно! Разумеется, для мужа это прекрасный подарок.

– Еще какой! – согласился я. – Просто драгоценный, и пользоваться им я буду часто: ведь это, несомненно, придаст моей работе оттенок загадки, инакости. От всей души благодарю вас, сэр!

– Не стоит благодарности. Надеюсь, день рождения доставит вам еще немало радостей, – откликнулся отец Кин, резко поднимаясь на ноги. – Ну, а засим прошу прощения, я должен поспешить. Через полчаса у меня урок. Возможно, увидимся завтра утром, на берегу Скулкилла.

Пожав мне руку, он поклонился дамам. Мадди начала было подниматься с кресла, но отец Кин сказал:

– Прошу вас, мэм, не беспокойтесь. Провожать меня ни к чему. Всего хорошего!

С этим он и ушел – упорхнул, словно перелетная птица.

Глава третья

Вечер застал нас в задних рядах Театра на Уолнат-стрит – позиция не идеальная, однако сцену и с этих мест было видно неплохо. Сисси откровенно наслаждалась театральной атмосферой: блеском золотой лепнины в свете газовых рожков, роскошным, малинового бархата занавесом и публикой – филадельфийцами в лучших нарядах, словно слегка охмелевшими от предвкушения вечерних развлечений. Конечно, жена моя не одевалась по самой последней моде и не сверкала множеством драгоценностей, будто рождественская елка, зато весьма изобретательно перелицевала шелковое платье цвета «шампань», вышедшее из моды три сезона тому назад, украсив рукава и лиф кружевом, а подол оторочив тесьмой, расшитой алыми розами. На мой взгляд, в этом наряде она затмевала всех вокруг.

Когда представление, наконец, началось, все мои предположения на предмет возможных достоинств пьесы немедля подтвердились. Написанный кем-то из труппы и недавно впервые представленный в Ричмонде, «Мстительный дух» завоевал немалую популярность у публики, однако критиками был высмеян беспощадно. Набор персонажей оказался обычным для мелодрамы подобного сорта: ангелоподобная девица, ее престарелый отец, подлый злодей и, конечно, благородный герой. Началось все тоже в манере вполне ожидаемой: злодей лишил отца девушки всего состояния, да вдобавок опорочил его репутацию, но обещал восстановить доброе имя сего старца в обмен на руку и сердце ангелоподобной девицы. На этакое скандальное требование престарелый отец, разумеется, ответил отказом, вследствие чего оказался в тюрьме, где поведал о своем горе юному красавцу, взятому под стражу за долги, а после, следующей же ночью, таинственным образом умер в собственной камере. Однако спокойно лежать в могиле он не пожелал, но воротился в мир в виде мстительного духа из заглавия пьесы, дабы вечно служить злодею безмолвным укором. Увы, его призрачные старания никакого эффекта не возымели: злодей принудил ангелоподобную девицу выйти за него замуж, пообещав обелить доброе имя ее покойного отца (явная ложь, даже если ее отец и впрямь обладал добрым именем). И вот эти двое уже готовы пойти под венец, но тут в церковь, по наущению бесплотного духа, является главный герой (весьма кстати освобожденный из заключения) и убивает несостоявшегося жениха метким выстрелом. Как ни странно, съехавшиеся на свадьбу гости бурно радуются лютой смерти жениха и хором подпевают задорной, игривой песенке, исполняемой лично ангелоподобной девицей, за пару минут до этого обвенчавшейся с главным героем. В конце концов все, кроме злодея, зажили долго и счастливо, а следы хладнокровного убийства почли за благо замести под половичок. Одним словом, полная околесица, но все мои негромкие замечания насчет недостатков пьесы жена гасила в зародыше, яростно хмуря брови и бормоча:

 

– Тихо!

Когда ангелоподобная дева вышла на поклоны, Сисси зааплодировала вместе с остальной публикой и сказала:

– Возможно, сюжет и нелеп, но игра миссис Рейнольдс абсолютно убедительна, как и сказано в ричмондских отзывах.

Актриса принимала бурные аплодисменты с неумеренной показной скромностью, явно свидетельствовавшей о том, что она ценит свой сценический дар весьма и весьма высоко.

– Не могу отрицать, миссис Рейнольдс – актриса талантливая, и мастерство ее намного выше этой пьесы, но если уж она желает соперничать с миссис Берк и миссис Френч, ей лучше бы подыскать для этого более впечатляющие средства самовыражения.

– Ты слишком суров, дорогой. Возможно, справедливость действительно восторжествовала уж очень легко и просто, но счастливый конец желаемое воздействие на публику оказал. Выходит, драматург вполне справился со своим делом.

– Не могу с тобой спорить, так как болтовня вокруг наглядно свидетельствует о твоей правоте, – пробормотал я. – Увы, здесь никто, кроме нас, не способен отличить Искусство от обычного развлечения.

– Я бы на твоем месте с выводами не торопилась, – возразила Сисси. – Вечер нехитрых развлечений – прекрасное снадобье от долгой холодной зимы, проведенной в четырех стенах. И в легком увеселении наверняка нуждаюсь не только я.

Но вот овации наконец-то стихли. Мы поднялись, следом за публикой вышли из зала в фойе и оказались в толпе поклонников, ожидавших, когда же актриса одарит их своим высочайшим присутствием. Я начал было пробираться к выходу, но Сисси придержала меня за плечо.

– Мне хотелось бы поздравить миссис Рейнольдс, – пояснила она.

– В самом деле?

– Ее талант актрисы подарил мне восхитительный вечер. Подумай: должно быть, и твоя мать тоже радовалась зрительским похвалам.

Не дожидаясь ответа, Сисси примкнула к толпе приверженцев таланта миссис Рейнольдс. Побуждаемый к сему скорее словами жены, чем хоть малейшим желанием взглянуть на Прекрасную Деву, я неохотно последовал за ней. Кто-кто, а Вирджиния прекрасно знала, что всякий раз, посещая театры, я с удовольствием представляю там, на сцене, собственную мать, проведшую в театре большую часть своей недолгой жизни, начиная с дебюта (тогда ей было всего девять), и до безвременной смерти в возрасте двадцати четырех, когда я был младенцем.

– Миссис Рейнольдс, ваша игра была великолепна!

Сей зычный голос привлек мое внимание к толпе обожателей. Толпу возглавлял рослый человек с корзиной алых роз такой величины, что выглядело это скорее претенциозно, чем элегантно – вполне под стать его собственной внешности. Пышная темно-рыжая шевелюра, щегольское до фатовства, слишком уж вычурно скроенное платье, а уж вышивка, украшавшая ярко-фиолетовый шелковый жилет, выглядела бы куда уместнее на одеяниях китайского богдыхана.

– Мы, «Друзья театра», хлопотали о том, чтоб вас пригласили в Филадельфию, что было сил, и представление того стоило!

Врученная актрисе корзина цветов совершенно скрыла ее от наших взглядов.

– Благодарю вас, сэр, – откликнулась миссис Рейнольдс, перекрывая ропот толпы. – Миссис Лэрд, будьте любезны, отнесите это в мою гримерную, – распорядилась она.

Цветы унесли прочь, что позволило мне разглядеть фигуру актрисы, одетой в ярко-зеленое.

– Вы просто чудо, миссис Рейнольдс! – воскликнул один из поклонников.

– Экстраординарно! – подхватили другие.

– Благодарю, благодарю вас. Удовольствие зрителей стоит любых усилий, – весьма чистосердечно отвечала актриса, ловко, будто невзначай, отвернувшись от человека, вручившего ей цветы.

Самодовольная улыбка на тонких губах щеголя сменилась злобным оскалом. Более не обращая на него внимания, миссис Рейнольдс сделала вид, будто целиком поглощена банальностями, посыпавшимися на нее со всех сторон. Щеголь растерянно потоптался на месте и двинулся прочь, раздраженно постукивая об пол наконечником вычурной серебряной трости. Должно быть, за всей этой неловкой сценой крылась какая-то история. Интересно, какая?

– Примите мои поздравления, миссис Рейнольдс.

А это был чистый, нежный голос моей жены. Я двинулся сквозь редеющую толпу вперед, дабы присоединиться к Сисси и разглядеть предмет ее восхищения получше. Первым, что бросилось мне в глаза, оказался густой слой белого театрального грима. Вблизи он превращал лицо миссис Рейнольдс в жуткую, зловещую маску, однако вздрогнуть, очнувшись от праздного созерцания, меня заставило иное – ее фиалковые глаза, подведенные сурьмой и устремленные прямо на меня.

– Благодарю вас. Вы очень любезны, миссис По, – отвечала актриса, не сводя взгляда с моего лица. Немало удивленная ее словами, Сисси, однако ж, изо всех сил постаралась не выказывать этого. – А как поживаете вы, мистер По? Давненько мы с вами не виделись.

Миссис Рейнольдс склонилась в намеке на насмешливый реверанс, и в этот миг я наконец-то понял, кто передо мною на самом деле.

– Миссис Фонтэн? – пролепетал я. – Простите, я не…

– Боюсь, вы ошибаетесь, – надменно сказала она. – Я – миссис Рейнольдс. Со времени нашего лондонского знакомства многое изменилось.

– Да, понимаю, – откликнулся я, хотя на деле не понимал ровным счетом ничего. – Мы с женой весьма восхищены вашей игрой.

Последнее было добавлено в надежде увести разговор прочь от Лондона и гнусных бесчинств, сотворенных там ею и ее возлюбленным.

– Благодарю вас. Пьеса написана моим мужем, Джорджем Рейнольдсом. Понравилась ли она вам?

Вызывающие нотки в ее голосе так и подталкивали отринуть такт в угоду честности, но тут в беседу вмешалась жена.

– Конечно же, пьеса привела зрителей в восторг. Нечасто мне доводилось слышать столь долгие овации, – с искренне любезной улыбкой сказала Сисси.

Дама, известная мне как миссис Фонтэн, возлюбленная моего злейшего врага, Джорджа Ринвика Уильямса, повернулась к ней и взглянула на нее так, словно видит ее впервые в жизни.

– Я спрашивала не совсем об этом, миссис По, но благодарю вас за восхитительно деликатный ответ. У мужа есть некоторый, недавно открывшийся в этом прекрасном новом мире талант к сочинению мелодрам, способных затрагивать чувства, и наше сотрудничество оказалось весьма успешным. Да, критики не всегда к нам столь благосклонны, однако наши ужины оплачивают не они.

С этими словами она улыбнулась, что оказало потрясающий эффект на ее грим: гладкая белая маска подернулась множеством глубоких морщин, разом состарив актрису лет этак на двадцать. Леди слегка пошатнулась, будто вот-вот лишится чувств, и я поспешил подхватить ее под локоть.

– Пожалуй, мне необходимо ненадолго присесть, – пробормотала она.

– Разумеется, – поддержала ее жена. – Должно быть, вы очень устали, а тут еще мы не даем вам отдохнуть.

Миссис Рейнольдс покачала головой, словно бы собираясь с мыслями, и вновь устремила взгляд на меня.

– Прошу вас… и вас, миссис По: пройдемте со мною в гримерную. Чашечка чаю поможет взбодриться, а между тем мне нужно кое-что вам сказать.

Не дожидаясь моего ответа, она скрылась за дверью, из которой вышла, и мы со сгорающей от нетерпения Сисси не без душевного трепета последовали за ней.

По-видимому, небольшая гримерная была превращена в особое место отдохновения «миссис Рейнольдс, актрисы, бесспорной королевы театральных подмостков», как утверждала одна из приколотых к стене театральных афиш. Прочие афиши изображали хозяйку комнаты в разнообразных драматических позах и затейливых одеяниях. В углу, под газовым рожком, висело зеркало. Перед зеркалом стоял стол, а на столе – невероятной величины ящик с множеством разнообразных снадобий, непременных принадлежностей актерского ремесла. Миссис Рейнольдс уселась в кресло перед зеркалом, и в тот же миг из сумрака, заставив меня вздрогнуть от неожиданности, возникла невысокая пухлая леди средних лет.

– Ну, вы готовы уделить мне время, дорогая? – спросила она.

– Еще минутку, миссис Лэрд.

– Ваш следующий выход через час, а на смену грима понадобится не меньше тридцати минут, – возразила миссис Лэрд. – Позвольте, я смою краску и причешу вас, пока вы беседуете с поклонниками.

1Пер. С. К. Апта.
2«Пейсли» – набивной или тканый рисунок, имитирующий узоры кашемировых шалей (здесь и далее – прим. переводчика).
3Скапулярий – длинная широкая полоса ткани с прорезью для головы, элемент одежды католического священника.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24 
Рейтинг@Mail.ru