Непридуманная биография

Иосиф Иосифович Широкий
Непридуманная биография

Мои молитвы были услышаны. Я вылез из болота, отжал свою мокрую одежду и бегом припустил к шалашу. Оказавшись в нем, я мигом скинул с себя все, надел сменное нательное белье своего дяди, закутался в старенькое одеяло и вышел к дяде. Он в это время рубил дрова. Я подошел к нему сзади, окликнул его. Он сделал взмах топором, обернулся и, увидев меня в таком виде, опешил. Хорошо еще, что топор на меня вместо березы по инерции не опустил. Я все рассказал ему. Дядя отвел меня к шалашу и там растер мое тело докрасна, а затем снова укутал. Сам сходил к озеру, нашел ружье и утку. Крохаль – утка крупная, немногим меньше гуся. Нам хватило ее почти на два дня. Дядя очень переживал за меня и мое здоровье, ведь совсем недавно я оправился от тяжелой болезни. Но все обошлось.

10. Ловля хариусов

Через день или два я, когда окончательно убедился, что со мной все в порядке, отправился к безымянному ручью, который протекал вблизи нашего шалаша. Смотрю, а на воде, у поваленной через речку ели, словно дождь крупными каплями идет. Присмотрелся, а это рыба с селедку величиной – хариус. Вспомнил об удочке. Но где и чем ее наживить? Попробовал размоченный сухарь – не клюет, да и на крючке такая наживка плохо держится. И тут я заметил, что с ели в воду что-то мелкое падало, а рыба это хватала. Подошел поближе, встал на дерево, несмотря на дядин запрет, и тут увидел, что гнилые сучья у ели обломились, она еще больше осела в воду, и из дерева в воду сыпался какой-то мусор. Так я впервые познакомился с короедами, хотя в то время я и не знал, что эти коротенькие толстенькие червячки носят такое название. Они нагрелись на солнце, и именно поэтому падали периодически в воду. Набрал я этих червячков, наживил на крючок, лег сверху на гнилое дерево и замер. Хариус – рыба осторожная, пугливая, но клев не заставил себя долго ждать. Через несколько минут первая рыба была поймана, а потом пошли одна за другой. За час или два я наловил не один десяток. На берегу, подальше от шалаша, я рыбу очистил. На ужин сварил нам уху и еще в виде шашлыка запек рыбу на костре. А ту, что осталась, мы с дядей немного подсолили. Соли было в обрез. На третий день рыба запахла. Дядя Саша сказал, что получился «мезенский посол». Многие поморы едят такую рыбу, да еще и «мачком». От рыбы появились плевки (большие синие мухи), и ее пришлось отнести примерно на километр выше по течению ручья и оставить на берегу.

11. Медведь

Между тем еда была на исходе. На охоту меня дядя не отпустил, и я решил снова порыбачить. Сколько раз я закидывал удочку – не счесть. Менял наживку, но поймал всего одну рыбку с пораненным хвостом. Но не зря меня в детстве дразнили «Ося-Мося-бык» – я твердолоб и настойчив. Подошел к ранее выброшенной гнилой рыбе. На том месте уже ничего не было, лишь какие-то рисунки с углублениями. Рыбы я тогда больше не поймал. Вернулся. Скоро и дядя пришел с работы. Вскипятил чай. Поужинали. Я рассказал дяде о рыбе на берегу и непонятных следах. Подумав немного, дядя решил как-нибудь осмотреть то место. Велел мне помыть посуду, прибраться и готовиться ко сну, а сам куда-то ушел. Я все убрал и стал ждать его. Вдруг вижу, он идет издалека быстрым шагом. Подойдя, сказал мне взволнованно:

– Упаковывайся, а я пока отдохну. Спать некогда. Надо березы все поставить, иначе занесет снегом, и зимой дров будет не найти. А те следы, которые ты видел, медведь оставил. Вылез из берлоги и ночью замять нас может.

Мы принялись за работу – ставили деревья «чумом», начиная от первосрубленных. В мае и июне в Заполярье ночью светло, как днем в пасмурную погоду. Подул ветер. И тут я услышал какие-то непонятные звуки.

– Не медведь ли это хозяйничает в лесу на наших вырубках? – предположил дядя. – Принеси-ка ружье и патроны, которые я спрятал в дупле мертвой березы.

Я знал эту березу, но о том, что в ней спрятаны патроны, никогда не догадывался.

– Принес, – сказал я, выполнив просьбу дяди.

– Жаканы (так называли самодельные круглые пулиавт.) есть?

– Есть. Два.

– Заряжу на всякий случай.

После этого мы снова взялись за работу и постепенно приблизились к свежесрубленным дровам, там, где я выбросил рыбу. Ветер не стихал, дул нам в лицо, и опять впереди мы услышали необычные чавкающие звуки. Пахнуло чем-то несвежим, и тут дядя все понял.

– Иди позади меня, шагах в десяти, – велел он мне.

Сквозь мелкий кустарник и березы мы увидели некрасивого медведя со скатанной, в клочьях, шерстью. Зверь не слышал нас, да и людей он, наверное, не встречал за всю свою жизнь – непуганый. Медведь был занят, переходил от пня к пню и слизывал только что выступивший березовый сок. Но, видимо, этого ему было недостаточно, и медведь сердился, распространяя в нашу сторону неприятный запах.

– Буду стрелять! Стой на месте! – предупредил меня дядя.

Тихо, как можно незаметнее он приблизился к медведю еще метров на двадцать. Увлеченный косолапый подпустил его совсем близко. Прогремел выстрел. Слава Богу, не было осечки! Ружье-то было ненадежное! Ничего не было видно из-за дыма. Я побежал на звук выстрела. Медведь встал на задние лапы, развернулся, сделал несколько шагов в нашу сторону, а потом рухнул на землю, дрожа всем телом. Дядя тут же его освежевал, снял шкуру. Отрубил хороший кусок от задней части, и мы пошли к своему шалашу, еле волоча ноги. Уже давно наступила ночь и, оказавшись в шалаше, мы сразу же уснули.

Когда мы проснулись, шел дождь. Хорошо, что я перед этим заменил на нашем шалаше засохшие еловые ветки на свежие, поэтому у нас было сухо. Единственный недостаток пасмурной погоды – труднее узнать, который час. Часы в то время были редкостью. Приблизительно к обеду дождь прекратился. Выглянуло солнце. В этот день мы сделали себе выходной. Я хотел спросить у дяди, почему он решил убить медведя. Но так и не решился. Я понимал, что он сделал это для нашей безопасности. Следующие три дня мы работали спокойно.

Обратный путь домой показался мне короче. Харчей у нас поубавилось, идти было легче. Шкуру медведя дядя нес сам. Шли споро, изредка останавливаясь на отдых. По дороге дядя рассказывал о своей жизни: как он воевал под Ленинградом, делил одну винтовку с тремя бойцами, был несколько раз ранен, как после войны дрался с немцами в Чехословакии. Это был первый в моей жизни человек, столько повидавший и вернувшийся домой после войны живым и почти невредимым.

12. Пионерское звено

Дома меня ждал сюрприз. Родители и руководство колхоза решили из нас сделать рыбаков, чтобы мы жили лучше и могли почти наравне со взрослыми ловить сельдь «порядками» (3-4 тридцатиметровых сети), когда сети на больших якорях опускаются в море. У каждого звена был свой буй (плавающая, хорошо и далеко видимая отметка), чтобы ненароком не высмотреть чужой «порядок». Чаще всего для изготовления буя в то время использовали большие стеклянные шары, обтянутые толстой сетью.

Вспоминается случай, когда мы попали в шторм. Наш карбас называли пионерским. Старший Федор Яковлевич Силиверстов – ему было 52 года. Он был звеньевым. И мы, пионеры, – два Федьки, Оська (я) и Алешка.

Несколько слов о наше наставнике. Один раз во время вайны он зимой охотился на морского зверя. Льдину с ним оторвало и унесло открытое в море. 13 суток его носило по морю. Спасся…

Приехав на летние каникулы, мы стали просить бригадира рыбацкой артели Коротаева, чтобы он взял нас в море ловить селедку. Нас поддержал Федор Яковлевич:

– Пусть ребята поработают, привыкают к труду.

– Я не возражаю, – ответил бригадир Коротаев. – Но кто возьмет их. Море – это не шутка, оно не каждого принимает. Взрослым бывает тяжело, а они дети.

Нам в эту минуту хотелось быть взрослыми, и мы, как по команде, вытянулись, напыжились и сделали серьезный вид. Федор Яковлевич понял нас.

– Я буду вашим звеньевым, – сказал он, пряча улыбку в усах. – Только, ребята, договоримся сразу. Вы во всем будете слушаться меня, соблюдать дисциплину, и с вас я буду спрашивать, как со взрослых.

Мы с большой радостью согласились.

Был ясный солнечный день, на небе – ни облачка. Огромным зеркалом раскинулась морская гладь. Поморы редко видят такую погоду в этих суровых краях. Мы выплыли на просмотр сетей-порядков на карбасе (это большая деревянная лодка; четыре человека гребут, пятый, звеньевой, за рулем; при попутном ветре можно поставить парус). Звеньевой подбадривал:

– Давайте же, ребята, искать рыбу.

Дышалось легко, настроение было бодрое. Весла казались игрушечными. Карбас с легким шумом разрезал морскую гладь. Вот вдали показался буй, потом второй, третий…

– Подходим к сетям, – сказал звеньевой.

Но почему-то он, Федор Яковлевич, не потерявший с возрастом молодого задора, всегда энергичный и целеустремленный, сейчас был хмур. Буденовские усы сникли. Его настроение невольно передалось и нам. Я спросил:

– Федор Яковлевич, почему вы такой хмурый?

Вначале он попробовал, как всегда, пошутить, но потом добавил:

– Рыбы много. Это видно по поведению чаек, да удастся ли только нам высмотреть все порядки.

Мы невольно встрепенулись. Оказывается, погода изменилась. Мутное небо в лиловых подтеках не сулило ничего доброго. На северо-западе показалась темная полоса. Рваные облака закрыли солнце. Темная полоса быстро росла, поравнялась с карбасом и резко хлестнула водой о борт.

Ветер усиливался с каждой минутой. Карбас бросало, как щепку. Звеньевой наш преобразился, как будто кто-то подменил его. Он опять стал таким же бодрым, энергичным, лихим. Настроение у нас поднялось, ведь мы верили в его ум и знания, во многом старались подражать ему, походить на него.

А море шумело, клокотало, как живое, пыхтело и отдувалось белыми барашками. Было очень похоже, что карбас окружило стадо белух. Мы же продолжали смотреть сети. Рыбы в них попало много. Карбас наполнился серебряной сельдью. Наш Федор Яковлевич так умело направлял карбас в разрез волне, что нас только изредка заливало водой. Мы сразу отливали ее и продолжали работать.

 

Звеньевой не спускал глаз с моря, приговаривая:

– Ребята, побыстрей, но не торопясь.

Мы работали дружно, слаженно, быстро. Высмотрели порядки. Поплыли. В реку зайти было невозможно: вода малая. Карбаса все собрались у устья реки, у большой выпуклой кошки (песчано-галечной насыпи, два раза в сутки затапливаемой водой), где можно было переждать шторм и с приливом зайти в реку.

Нас ждали. За нас переживали. Мы прибыли к этой кошке последними, но с рыбой. Нас поздравляли, хвалили, называли смельчаками. А мы начали замерзать. Пока гребли, холода не чувствовали. Сейчас о себе давали знать мокрая одежда и холодный ветер. На кошке нашли железную бочку без верхней крышки. Когда-то из нее смолили карбаса. Помыли ее, почистили песком, и она стала блестеть. Решили сварить уху, но не оказалось дров. Федор Яковлевич разрешил взять доски из карбаса. Воду и соль заменила морская вода. Разожгли костер, сварили уху на всю бригаду. Она, правда, получилась не ахти, а вот рыбка была хороша, можно было и язык проглотить.

Ну, а к следующему лету мы уже были рыбаками со стажем.

Летом на свои заработанные таким образом деньги мы купили темно-красную гармошку 25x25 и самостоятельно учились играть на ней. У брата Федора получалось лучше всех. Мы играли на танцах, летом, в каникулы, на горе (место танцев), потом в интернате, на свадьбах, по праздникам. Позднее мой брат освоил и баян, а затем мы приобрели радиоприемник «Родина». По внешнему виду – это просто большая деревянная коробка величиной с теперешний средних размеров телевизор. Электричества в поселке тогда все еще не было. Однако к приемнику прилагались три большие батареи не менее двух килограммов весом каждая. Тем временем у нас с братом росла своя картошка(привезли из Нижней Пеши). До нас в Волонге картошку никто никогда не выращивал.

Осенью, когда мы были в интернате, мама сообщила нам, что выкопали целое ведро картошки. Дело в том, что меня с братом взрослые определили в семилетнюю школу в поселке Белужье, что в 40 километрах от Волонги. Жили мы самостоятельно, в отдельной комнате в доме у Калининых. Готовили еду и топили печь тоже сами, правда, изредка под присмотром хозяев. Нам выдавали продукты на 7-10 дней и одежду, обувь.

Помнится, мне очень хотелось тогда быть большим, сильным и взрослым. Поэтому я изготовил спортивный снаряд для себя из двух березовых чурок с дряблой сердцевиной, чтобы можно было вставить металлический лом. Это сооружение заменило нам штангу. А чтобы стать выше ростом, в валенки, особенно под пятку, делал вставки до 5-6 сантиметров высотой. Хотя физически в те времена мы были развиты, да и школа этому помогала. Постоянно проводились спортивные мероприятия: зимой соревнования на лыжах, летом кроссы… Сдача зачетов в младших классах на БГТО (Будь готов к труду и обороне), ГТО (Готов к труду и обороне) в старших, ГСО (Готов к санитарной обороне). Все эти значки были у меня, их вручали в торжественной обстановке вместе с удостоверением. Также у меня был 3-й разряд по стрельбе из малокалиберной винтовки (стрельба на 50 метров по мишени №7).

Учеба в Белужье шла своим чередом, хотя брат Федор учился лучше меня. Несмотря на то что жили мы на всем готовом, постоянно пытались подработать, хотя бы на кино. А иногда даже ухитрялись пройти на сеанс бесплатно. На зимние и весенние каникулы ездили домой на лошадях, реже на оленях, или ходили на лыжах.

13. Лебединая верность

Недалеко от Белужья в сторону Нижней Пеши есть речка Гусиха. К ней я и направился как-то в конце мая, взяв видавший виды дробовик, в надежде подстрелить куропатку. По берегам речки много лайды (мелкая жесткая трава), выше – тундра, а на ней дриада точечная. Это «куропаточная» трава, а значит, там должны были быть куропатки. Не доходя до намеченного места, я увидел, как по тропке бежала от меня куропатка. Прицелился. Выстрелил. Но птица улетела. Не спеша пошел дальше. Увидел озера. На одном из них далеко от берега плавали два лебедя. В то время не было запрета на их отстрел. Где-то до этого я прочитал, что лебедь хорошо видит, но плохо слышит. Отметил кочки на берегу озера. Не поднимая головы и не видя лебедей, подкрался. Выстрелил. Когда рассеялся дым, увидел, что достиг цели: кровь из шеи подстреленного лебедя тонкой струйкой лилась в воду. На радостях я поднял птицу на вытянутые руки и заметил, что второй лебедь летал надо мной, и летал долго, кружил, сопровождая меня с добычей. Направился я до дома. По дороге встретил знакомого, который, увидев мою добычу, поздравил меня с удачной охотой. Он же спросил, не я ли подстрелил куропатку, которая еще теплая лежала на тропинке. Я забрал и ее. Шёл по поселку не спеша, гордый, с добычей. Куропатку мы съели, а лебедя послали домой в Волонгу маме. Себе оставил лишь лапы на кошельки.

14. Неудачное плавание

Занятия в школе закончились. Из Нижне-Пешского интерната подъехали братья Селиверстовы (члены нашего пионерского звена) и еще несколько человек. На мотодоре (небольшое открытое деревянное суденышко) пошли в Волонгу. Еще не вышли в море, а в устье реки неожиданно налетел сильный ветер. Был прилив. Начался шторм. Малосильный мотор не мог противостоять разбушевавшейся стихии. Нас понесло обратно, да так быстро, что мы смогли лишь причалить и отстояться в речке Гусиха с вязкими, глинистыми берегами.

Рулевой и еще несколько взрослых ушли в поселок, у них были длинные резиновые сапоги. А мы, пацаны, решили остаться и переночевать на мотодоре. От дождя и холода мы завернулись в паруса, вплотную прижались друг к другу, уснули. Проснулись ранним утром, огляделись, а кругом вода. Прилив оторвал мотодору от берега. При отливе нас понесло в море. В поселке нас скоро заметили и взяли на буксир (мотор от воды и дождя не заводился). Прибыли в Волонгу. Как же хорошо было наконец попасть домой!

Вскоре пошли в море на карбасах ловить селедку. А позже, в начале августа, бригадир Каратаев поставил меня на «Гигант» (большая стационарная ловушка для ловли любой рыбы, в том числе и семги).

Так и прошли мои каникулы. Пролетели быстро, незаметно. После них нас с братом Федором снова определили в Нижне-Пешский интернат.

15. Жизнь в интернате

И вновь учеба, кроты, куропатки, приработок… Но появилось и кое-что новое. Павел Александрович Дорофеев (он работал начальником метеостанции и по совместительству народным судьей) взял над нами шефство. Он не только был мудрым наставником, советчиком, отличным воспитателем, но и в какой-то мере заменил нам отца. Он направлял нас по жизни, помогал материально, покупал одежду. Научил меня фотографировать. Я учился усердно. Мне это занятие нравилось. Самый ходовой фотоаппарат тогда был «Фотокор», размер фото – 9х12. Фотографировать нужно было только со штатива. Сам аппарат был громоздкий, с железными кассетами. Каждая из них сначала заряжалась стеклянной пластинкой с нанесенной на нее эмульсией. Делалось это в полной темноте. Позже появились пленки (как сейчас рентгеновские). После фотографирования пленку необходимо было проявить, промыть в воде и закрепить в специальном растворе, затем снова промыть в воде и просушить в вертикальном положении. А затем можно было печатать фотографии при красном свете. Ввиду отсутствия электричества Павел Александрович использовал аккумулятор. Мне же в интернате приходилось печатать фотографии с керосиновой лампой, стекло которой было выкрашено бычьей кровью, а бумагу я засвечивал спичками «Белка».

16. Павел Дорофеев.

Непридуманная биография

Остров Моржовец… Маленький клочок суши в горле Белого моря, обдуваемый солеными ветрами. Угрюмый, пустынный – ни кустика, ни деревца… Сюда приехал работать старшим наблюдателем метеостанции семнадцатилетний мальчишка Павел Дорофеев из деревни Сура Пинежского района. Приехал по собственному желанию – по желанию быть там, где труднее.

Парнишке посчастливилось – его скромный труд становится частицей событий, которые переживал весь мир.

Старший наблюдатель Моржовецкой метеостанции Дорофеев обслуживал первую экспедицию на Северный полюс отважной папанинской четверки, беспосадочные перелеты через полюс в Америку. На память о тех незабываемых днях остались фотографии, сделанные на острове Моржовец. На них засняты самолеты полярной авиации, один из известных полярных летчиков Мазурук.

Через три года Павла перевели в родные места, где он возглавил метеостанцию и наладил ее работу. Тогда же он повстречал свою любовь, спутницу на всю жизнь – комсомолку Люсю, молоденькую учительницу математики.

Наверно, кое-кому из рассудительных товарищей казалось сумасбродством их решение уехать на Северный Урал. Там не хватало синоптиков-наблюдателей. Люся оставила любимую работу, чтобы помогать мужу. Из Архангельска ехали морем – железной дороги через Печору тогда еще не было. Путь был долгий. На полпути, в Нарьян-Маре, Люся родила дочку. Пришлось пережить немало тяжелых часов – если бы не известный в Ненецком округе заслуженный врач СССР Р. И. Батманова, мать и ребенок погибли бы. В честь спасительницы молодые родители назвали дочку Реной.

Из Нарьян-Мара Павел уехал немного раньше, а Люся с дочкой отправились следом. В дороге их застигла Великая Отечественная война. Добрались – а Павел рвется на фронт. Но его не пустили – синоптики во время войны были особенно нужны.

Неприветливо встретила их зимовка. В дряхлом домике с подслеповатыми оконцами хозяйничал ветер. Кругом на сотни километров не было ни одного человека. Только звери, лес и горы с отвесными скалами и обманчивыми ущельями.

Здесь, на зимовке, родился их второй ребенок. Назвали его Костей. Павел сам принимал роды, ухаживал за женой…

Шесть лет прожила семья Дорофеевых вдали от людей. Не раз присылали им в помощь других работников, но, как назло, ни один не выдерживал, убегали с зимовки. А Дорофеевы стойко переносили все трудности, суровые условия жизни и работы…

Был теплый солнечный день августа. Кругом тишина – лишь комарье звенит в воздухе. Вдруг собака Матрос – верный друг и помощник – забеспокоилась, заскулила, прижимаясь к стене. «Что-то не то…» – подумал Павел. В густом непроходимом лесу раздались выстрелы. Павел схватил дробовик – единственное свое оружие: «Люся, закрой детей и дай патроны». А выстрелы все тревожнее и настойчивее взрывали прочную тишину зимовки.

Это пробирались в Центральную Россию сбежавшие уголовники – самые отпетые, голодные, готовые на все. Путь их лежал через Северный Урал и Печору. И на этом пути – одинокая, затерянная в лесу зимовка Дорофеевых. На счастье, вовремя настигла бандитов преследовавшая их охрана…

Как-то Павел вез домой продукты. Их доставляли на зимовку раз в год. Снег был глубокий, рыхлый, вязкий. Обессилели олени. Приходилось протаптывать для них дорогу. С огромным трудом давался каждый шаг к зимовке, где Люся с двумя ребятишками ждала мужа. Наконец, добрались. Невозмутимый проводник Павла не на шутку удивился, увидев на зимовке женщину с детишками. «Баба? Одна? Однако храбрая ты…» – сказал старый, немало повидавший на своем веку человек. Он и не подозревал, каких усилий стоили Люсе такие ожидания.

Когда прошли эти суровые, но незабываемые шесть лет зимовья, семья Дорофеевых переселилась в Нижнюю Пешу, где Павел Александрович работал начальником метеостанции, а его жена – синоптиком-наблюдателем. Дорофеев окончил десятилетку, заочно учился в техникуме. Общественные его нагрузки трудно перечислить. Много лет он был народным заседателем и заместителем народного судьи. Коллектив руководимой им метеостанции завоевал звание коллектива коммунистического труда.

17. Студенчество

5 марта 1953 года умер Иосиф Виссарионович Сталин. Вся страна погрузилась в траур. Я не стал исключением. В этом году я поехал в город Вельск, хотелось поступить в сельскохозяйственный техникум. Задуманное осуществил. Так началась новая пора в моей жизни – учеба по специальности «техник-механик». Моя стипендия на первом курсе составляла 14 рублей. На эти деньги я оплачивал проживание в общежитии, покупал учебники, письменные принадлежности. На них же нужно было питаться, одеваться, а хотелось еще сходить в кино или на танцы.

Общежитие, где я квартировал, находилось в старинном двухэтажном здании. В одной комнате жило по 6-8 человек. Комендант общежития была строгая. Требовала, чтобы ровно в 23 часа все находились у себя в комнатах, лежали в постелях с выключенным светом. Именно в это время входная дверь закрывалась на засов. Все. Внутрь не попадешь. Злостных нарушителей этого правила лишали стипендии, могли и из техникума выгнать. Но на случай, когда в назначенный час добраться до ночлега не удавалось по какой-либо причине, мы знали, что не все потеряно. В комнате на втором этаже всегда кто-нибудь «дежурил», он опускал из форточки нитку, к которой был прикреплен небольшой груз, другой конец он привязывал себе к руке или к ноге. Опоздавший подходил к нитке и дергал за нее. Тогда «дежурный» открывал засов на входной двери. И обязательно перед сном – перекус, состоявший из краюхи черного хлеба и куска сахара, порой величиной с детскую голову – приходилось колоть на мелкие кусочки.

 

Когда же прижимало безденежье, мы шли на станцию разгружать вагоны. За разгрузку, особенно негашеной извести, платили хорошо, потому как работа тяжелая. В противогазе, духоте и такой пыли, что свету не видно, больше получаса не выдерживали. Приходила другая смена.

Несмотря на подработку, денег не хватало, а выглядеть хотелось прилично, чтобы перед девчонками не стыдно было показаться. Я понимал, что учиться в техникуме на прежних условиях буду долго, самостоятельно и достойно зарабатывать стану еще не скоро, а помощи ждать неоткуда. Тогда решил продолжить учебу в сельскохозяйственном училище, которое тоже располагалось в Вельске. Его учащиеся получали готовое питание, обмундирование, место в общежитии и даже деньги на карманные расходы. Учебный год в училище давно уже начался, но у них был недобор, и меня приняли. По окончании вручили аттестат и предложили три рабочих места на выбор: в Шенкурском районе, в Усть-Ваеньге, в ремонтные мастерские в церкви, где я проходил практику, в Шеговарах – бывшем районном центре Устьянского района, в городе Сольвычегодске – районном центре в то время. Я решил ехать в Сольвычегодск.

18. Рабочие будни

Сольвычегодск я выбрал не случайно. Не так далеко, в строящейся тогда Коряжме и в Котласе у меня жили родственники, дядя и две тети. Меня послали в Новиковский сельсовет. Определили мне трактор ДТ-54. Это был лучший трактор в те времена. Когда Н. С. Хрущев (генеральный секретарь ЦК КПСС) съездил в Америку и, решив догнать ее и обогнать, распорядился взрастить на полях русского Севера кукурузу. Подчиняясь указаниям генсека, и поля в Новиково засеяли этой культурой. Но она, капризная, не уродилась, выросли одни сорняки. Деревня обнищала. А на следующий год выросли километровые очереди за хлебом, колбасой и другими продуктами. От голода спасала треска сухого посола и Москва. Там всегда было сытно.

Машинно-тракторная станция, где я работал, платила заработную плату за проделанную работу, но этого было мало. Колхоз давал молоко и мясо за проделанную работу. Жил я в квартире, хозяевами которой были пожилые люди, и помогал им с работой по дому, так как с детства был приучен к труду.

Дом у них был большой, старинный, с взвозом и подвалом, где хранилось сено и инвентарь. Туалет был устроен со второго этажа прямо на землю, и это мне не нравилось. Поэтому в первую очередь я привел в порядок отхожее место. Сделал ограждение и поручни, чтобы не упасть с двухметровой высоты вместе со своими отходами. Вспомнилось, что туалеты в Усть-Ваеньге, где я проходил практику, находились на огороде или были переносными. Вместе с тем люди, которым приходилось жить в таких условиях, болели намного реже. А моя мама рассказывала, что женщины в то время совсем не носили штанов (ей об этом поведала бабушка, дожившая до 94 лет). Только длинные юбки, сарафаны даже в лютый мороз.

Случилось однажды так, что лучший трактор вышел из строя, заклинило поршень у «пускача». А была пахота. Горячая пора. Трактор не заводился. Поехал на «Москве» (речной трамвай) в МТС г. Сольвычегодска (райцентр). Заменили запчасть у трактора, а в поломке, не разбираясь долго, обвинили меня. Три месяца бесплатной работы – таково было мое наказание. Обида заставила меня уволиться с работы.

19. Всесоюзная стройка

Рассчитался я с долгами и не без труда устроился на новое место – на всесоюзную стройку в будущую Коряжму. Тогда после МТС, а тем более с колхоза со справкой, без паспорта, устроиться на работу было сложно.

Город Коряжма строился в лесу, на пустом месте. Щитовые домики, бараки. Народ здесь собрался со всего СССР и разный. Солдаты из строительного батальона хулиганили, особенно с молодыми женщинами не церемонились.

Благодаря родственникам удалось избавиться от штампов в паспорте. Поставили другие, выписали новую трудовую книжку. Прошел технику безопасности по работе с лесом. Определили меня на бревнотаску, которая должна укладывать бревна в штабеля. Сначала бригадир послал меня на укладку «четверок» (бревен длиной 4 метра), а затем «пятерок», «шестерок». План я выполнял. Платили хорошо.

Один раз встретил в Коряжме Петра. В Вельске в сельхозтехникуме дружили, вместе на танцы ходили. Решили отметить встречу. В щитовом магазине с высоким многоступенчатым крыльцом, который находился в еще не вырубленном лесу, перед самым закрытием нам отпустили вино. Продавцы за нами закрыли дверь изнутри.

Откуда ни возьмись появилась группа парней из неместных, неблагонадежных. Начали стучаться в дверь магазина. Перепугавшиеся женщины не открывали.

За то, что их в магазин не пустили, злость решили выместить на нас. Вначале махали клаками, потом взяли жерди из огорода. Я понял, что дело плохо. Мы с товарищем побежали в разные стороны. Они – за нами.

Недалеко от магазина меня настиг удар жердью по голове. «Как легко умирать», – подумал я. Ощущение было, словно я провалился в мягкую пуховую перину. Тепло было, видимо, от крови.

Я очнулся рано утром. Лежал в луже на обломках кирпича. Было холодно, зуб на зуб не попадал. Кровь на голове запеклась. На всю жизнь остались коряжемские отметины.

Вскоре меня призвали в армию. Определили в танковые войска. Не помню, чтобы кто-то раньше бегал от службы, но у меня чуть не случилось именно так. Со сборного пункта в Котласе, куда я приехал из Коряжмы, я отправился в гости к родственникам. Копал картошку, с дядей Юрой (братом моей мамы) и тетей Клавой (его женой).

Несколько слов о дяде. Он воевал во время Великой Отечественной войны. При Прохоровской танковой битве отличился. Командовал танковым батальоном. Затем был ранен, контужен. Награжден орденом Кутузова и множеством других орденов и медалей.

В Лимендке бреднем ловили рыбу. Затем уха и прочее, и я совершенно забыл об армии. А когда следующим утром, страшно переживая, явился на сборный пункт, узнал, что будущие танкисты, в чьи ряды определили и меня, уехали. Мне сделали замечание и отправили служить на флот в город Молотовск (сейчас Северодвинск). Вначале на флоте служили пять лет, а позднее, при моей службе – четыре года.

Вагоны-теплушки. Печка, отапливаемая углем – из бочки. Но на дворе стоял ноябрь, и все равно было холодно. Нары в два ряда. Из продуктов – банка мясных консервов. В углу теплушки – мешок сухарей, вода. И на каждый вагон – по два старшины. Начальник эшелона – капитан третьего ранга. До Молотовска ехали трое суток, подбирая по пути новобранцев из других районов.

На место прибыли ранним утром, только начинало светать. Толпу оборванцев (одеты мы были в то, что можно выбрасывать, хорошую одежду оставили дома) привели в бараки, где раньше жили заключенные. Сам Молотовск и завод только отстраивались. Поделили нас на отряды по 50-60 человек, затем перекличка, команда «Вольно!», и мы разошлись по казармам. На отдых дали три часа.

Позавтракали в громадной холодной столовой, в окнах которой были разбиты стекла. На четверых – булка черного хлеба, масло, чай. Ощущение голода не покидало никогда. Неудивительно, что все матросы с нетерпением ждали, когда их назначат в наряд по кухне (а на корабле – камбуз). Только тогда можно было наесться досыта.

Три месяца длился курс молодого матроса. В увольнения не отпускали. Да и не пошел бы никто, на матросов мы тогда были мало похожи. Ими мы стали только, когда приняли присягу и надели ленточки на бескозырки.

20. Боевая тревога

Как-то поздно вечером нас подняли по боевой тревоге. Строем, человек 50 отправили на железнодорожный вокзал, посадили в электричку и отправили в Архангельск. А из Архангельска ночью пешком в Соломбалу, в дивизион охраны водного района. У пирса стояли корабли: большие охотники и малые тральщики, две плавбазы «Пина» и «Днестр». Я попал на «Пину». Там нас учили на сигнальщиков. Сигнальщик – это глаза и уши корабля. Он должен все видеть и слышать. Мы осваивали азбуку Морзе, свод сигналов, флажки и так далее. Там кормили хорошо. Рис, макароны по-флотски, компот, рыба, мясо и другое. А я скучал по перловой, пшенной и особенно овсяной каше. И однажды вместо рисовой каши нам дали овсянку. До сих пор помню ее вкус! С тех пор я и полюбил овес: овсяная каша, печенье, кисель и прочее.

Рейтинг@Mail.ru