Непридуманная биография

Иосиф Иосифович Широкий
Непридуманная биография

Чтобы помнили

1. Переселенцы

В 1939 году из села Долгощелье Мезенского района Архангельской области судьба забросила моих родителей и еще шестнадцать семей на берег Северного Ледовитого океана, в местечко рядом с мысом Канин Нос, Чешская губа, поселок Волонга Ненецкого автономного округа. Время было тяжелое, и если бы не местные жители, ненцы, мои родители, наверное, погибли бы от голода и холода.

Ненцы – люди природы, кочующие по просторам Заполярья следом за оленьими стадами. Эти животные давали им все, что необходимо для жизни в суровых природных условиях. Они были и средством передвижения, и источником пищи, и материалом, из которого изготавливались жилища (чумы), обувь и одежда.

Выживать в условиях Крайнего севера этому народу помогали не только олени. Ненцы ездили и на собачьих упряжках при добыче морского зверя. Они охотились на тюленей, нерп, куропаток, пушного зверя, ловили рыбу, собирали грибы, ягоды. Ели строганину (сырую замороженную рыбу), оленину и нередко еще пульсирующую печень только что убитого оленя. Пили травяные чаи, словом, жили в полном ладу с природой.

Существуя в таких экстремальных условиях, ненцы умудрялись сохранять завидное здоровье, некоторые из них жили долго, более 90 лет. С недугами (страдали они в основном цингой, суставными и простудными заболеваниями) помогал бороться опыт, накопленный веками их предками, и обычаи, которые они свято соблюдали. Женщины у них, к примеру, рожали в чуме, но не в общем, так как этим, по их поверьям, можно было осквернить жилище, а в отдельном или так называемом, «балагане». Нередко представительницам слабой половины приходилось производить младенцев на свет прямо на улице. В таких условиях выживали наиболее жизнеспособные, говоря научным языком, происходил естественный отбор. Все это пришлось испытать и переселенцам, в числе которых были мои родители.

Основной нашей напастью, с которой приходилось бороться постоянно, были вши. Тяжелее всего приходилось женщинам с их длинными волосами. Мыла в то время не было, и мы мылись щелоком (горячей водой, настоянной на золе). Кроме этого, приходилось также терпеть неприятное соседство с полчищем тараканов, клопов и даже сороконожек. Боролись с ними постоянно, но их не убывало.

2. Детство

Как рассказывала мама, до войны по тем временам мы жили хорошо, дружно и в достатке (были сыты, как-то одеты, да тогда еще здоровы, что еще надо?). Правда, случалось, что кого-нибудь из знакомых мужчин забирали. Впоследствии мы узнавали, что забирали их в тюрьму. Бутарин (по прозвищу Гаврилыч), совершенно неграмотный мужик, настолько, что даже расписаться не мог, вместо этого просто ставил крестик, сказал что-то не то, и исчез. Правда, потом его отпустили. Впоследствии у него было 12 детей от законной жены, и от, как сейчас говорят, гражданской немногим меньше. Так было почти в каждой семье тогда, уже в военные годы. Несмотря на то, что мужского населения заметно поубавилось, жизнь брала свое. Дети были в каждой семье. В нашей было семь братьев от четырех отцов. Своего, Иосифа Александровича, я не знал, потому что он погиб во время большого шторма осенью 1935 года (родился он в 1908 году). Мама тогда была на шестом месяце беременности. Отец трудился мотористом на утлом суденышке, которое как-то попало в сильный шторм. После этого на берегу нашли только одного человека из трех – он был привязан к мачте. После смерти отца мама вышла замуж за его двоюродного брата Ивана Егоровича Широкого (он родился в 1908 году, погиб летом 1943-го). Ее сыновья Федор, Александр и Виктор получили его отчество. А меня назвали Иосифом в честь моего родителя, первого мужа мамы. Иван не усыновил меня, в память о брате и ради продолжения его рода. Именно поэтому я Иосиф Иосифович.

Когда началась война и всех мужчин, способных держать в руках оружие, призвали на защиту родины, Иван ушел на фронт. Вернулся он в 1942 году инвалидом, с перебитыми ногами. Долго лечился. Чуть оправившись, поехал на заработки в Северную Камбальницу ловить рыбу на еле (утлое деревянное суденышко с шестисильным мотором). Но случилось несчастье. В море команда судна, на котором служил отец, нашла бочку со спиртом. Все, кто его пил, погибли, страшно мучаясь. Помню, жители деревни много дней ждали возвращения своих добытчиков. Наконец среди волн показалась мачта суденышка, а затем и оно само. Но когда оно пристало к берегу, все поняли, что ожидания были напрасны. На еле был только один человек – капитан Иван Николаевич Безбородов. Он не употреблял спиртного, потому и остался жив. Горе затронуло многие семьи. Когда о несчастье узнала моя мама Клавдия Андреевна, то потеряла сознание и за один день стала седой. От отца на память не осталось ни одной фотографии, только шапка, тюни (обувь, сшитая из шкуры морского зверя) и большая солдатская шинель, которая много лет служила мне постелью на чердаке в «балагане».

Но жизнь продолжалась. Холод, голод, карточная система, из-за которой хлеба месяцами не видели. Из обуви одни калиши (низкие валенки с пришитыми голяшками). Одежду нам шила мать, из мешков или из списанных парусов. Она была прочной, долго носилась и летом, и зимой, и переходила по наследству младшим членам семьи. Окрашенные соком ягоды сихи (водяника черная по-научному) в темно-вишневый цвет рубахи и брюки выглядели прилично. А когда цвет становился не таким ярким, одежду подвергали окрашиванию снова…

Пока взрослые думали, как выжить, мы, малые дети, жили своей, детской жизнью и с утра до ночи были предоставлены самим себе. Бродили по тундре, искали гнезда птиц, собирали яйца, удили рыбу, летом в основном камбалу, а зимой – навагу, которая ловилась и без крючков. А вот для ловли камбалы они требовались. Их мы делали из швейной иголки или тонкой стальной проволоки. За это (иглы были в дефиците) я не раз получал хорошую трепку от мамы.

На берегу океана в двух-трех километрах от деревни в местечке Белая Щелья, на высоких крутых скалах, было особенно много яиц, но достать их было труднее. И самое главное в процессе такой охоты – голову сберечь от птиц, которые яростно защищали от нас свои гнезда. А их много – целый птичий базар: и полярные чайки, и буревестники (мы их почему-то называли «поварами»), гагары, гуси, утки и кривки, и петухи, и другие. Бывало, столько яиц в этих походах наберем, что с трудом идем до дому. А сколько птиц мы поймали в капканы, особенно «поваров» и чаек! Мясо их вкусное, жесткое, немного пахнущее ворванью. Так и кормились. С годами птиц стало меньше, они перелетели в другое место – подальше от людей.

Зимой с пропитанием было еще сложнее. Тогда мы ловили в обруч или плашки (дощечка с маленькими силками-петлями из конского волоса) пуланцев, птиц величиной с воробья, вкусных и жирных. А когда немного подросли, стали силками ловить куропаток. Если же пищи не было совсем, питались измельченным ягелем (оленьим кормом), смешанным с остатками муки, – мама пекла лепешки. Ели. Как говорится, на безрыбье и рак – рыба.

Как-то ближе к осени (я как раз должен был идти в первый класс, тогда в школу брали с 8 лет) со мной произошел случай. Мы с ребятами решили искупаться рядом с домом в прохладной реке Волонге. Вода уже убывала – был отлив. Течение быстрое. Ребят на берегу собралось много, в том числе и моя симпатия Саня Шуваева (она и сейчас, наверное, живет в Волонге, работает заведующей медпунктом). Разделись и в чем мать родила прыгнули в воду. Чтобы произвести впечатление на Саню, я нырнул, а плавать в то время умел, как топор. Вынырнул, ноги не достают до дна, от берега далеко, вместо воздуха хватаю воду, а дальше уже ничего не помню. Хорошо, что именно в это время на речку полоскать белье пришли моя мама вместе с тетей Надей. Когда мать увидела, что тонет ребенок, она не раздумывая бросилась в воду, так как плавала очень хорошо, вытащила меня на берег, подняла на уровень груди и, только в это момент увидев, что это я, вскрикнула «Оська!» и уронила меня в няшу (жидкую глину).

3. Начальная школа

Помню, как в 1943 году я пошел в первый класс первого сентября. Мама сшила мне новые брюки и рубаху из списанного паруса, сумку для книг из мешка. Попросила покружиться, приговаривая: «Пня наряди, и тот будет красивым». Хорошо, что в доме имелась и безотказно служила долгие годы швейная машинка «Зингер». Школа находилась в 50-60 метрах от дома. Бывало, я, как только покажутся проталины, босиком бегал на уроки. Располагалась школа в избе. Учились в две смены: 1-3 классы и 2-4 классы, 14 учеников. Учительница для всех нас была второй мамой. Писать мы учились между строк в старых книгах, или, в лучшем случае, на серой упаковочной бумаге. Учительница выдавала одно перо рондо на весь учебный год. У девочек (они аккуратнее и бережливее) оно, может, и служило столько. У нас же, мальчишек, не получалось, мы их теряли или ломали. Тогда приходилось использовать перо от крупной птицы. А вот чернила в порошке учитель выдавала нашим родителям и тоже на весь год. Как бы мы их ни экономили, хотя и были чернильницы-непроливайки, на год этого количества все равно не хватало. Поэтому делали заменитель – обыкновенную сажу из печной трубы, разведенную водой. После написания такими чернилами лист для проверки подавали учительнице осторожно, чтобы она могла прочитать и поставить оценку. А затем встряхивали исписанный лист, осторожно, не нажимая, проводили по нему сухой тряпкой, и следов от сажи на листе почти не оставалось. Можно было на этой же бумаге выполнять новое задание.

Чистописание, как и все остальные уроки, у нас вела Любовь Ивановна, моя первая учительница. Мы очень старались на ее уроках, а она, несмотря на то что мы порой писали птичьими перьями, всегда оценивала наш труд справедливо.

После уроков разбегались по домам. Дом наш стоял как раз посередине деревни. Четверть избы занимали русская печка, сени, коридор и построенный из торфа хлев для коровы. Печь топили дровами, за которыми ездили за много километров вверх по реке Волонге на собаках, оленях, лошадях. А когда дров совсем не было, мы с братом Федей ходили с чункой за реку за ерой (мелкий кустарник). Мать готовила в печке пищу, а мы, пацаны, в ней мылись. За водой с ушатом на чунке (больших санках) приходилось ходить за 1-2 километра на ключи. Зимой в нашем доме было относительно тепло, потому что снегом его заметало почти до крыши. Зато весной, когда снег начинал таять, в доме было настолько сыро, что половицы плавали. Тогда я садился в корыто и представлял, что плыву на лодке.

 

В нашей деревне напрочь отсутствовала связь. Даже о начале войны мы узнали только спустя месяц, когда приехали забирать наших отцов. Электричество появилось только в 1960 году, и то включалось только на несколько часов по вечерам. На весь поселок – две керосиновые лампы. Позднее, конечно, появились и другие – «Молния» и фонарь «Летучая мышь». Но до этого большинство жителей обходилось сальниками (светильниками), благо тюленьего сала было достаточно (кроме того, из шкур тюленя шили одежду, а мясо шло в пищу). Рыбий жир тоже использовался для освещения. Если не было сала – жгли лучину.

Помню, как впервые в одном из домов я увидел немое кино. К скамейке прикрепляли динамо-машину – генератор, вырабатывающий электричество. Какому-нибудь крепкому парню поручали равномерно прокрутить две части (полностью фильм состоял из 4-8 частей). Когда я подрос, то мне тоже доверяли крутить эту машину. За это можно было один сеанс посмотреть бесплатно. Киномеханики не только крутили кино, но и читали текст, если он был написан. Если же текст отсутствовал, они попросту пересказывали содержание фильма. А затем взрослые, договорившись предварительно с хозяйкой дома, танцевали под патефон (а когда не было музыки – под «тра-ля-ля») вальс, танго, фокстрот, краковяк, играли в козла. Мы же, дети, забирались на печку, на полати (настил досок выше печки под потолком), и наблюдали за весельем.

В то время все, кто имел корову, а она была почти в каждом дворе, обязаны были сдавать государству по 46 килограммов мяса. Помню, у нас теленок родился мертвым. Было голодно. Нас семь ртов, один другого меньше. Мы его съели. Откуда нам было знать, что необходимо в таких случаях писать документы со свидетелями? Мы этого не сделали, поэтому вскоре забрали нашу кормилицу на мясо. Лишь благодаря правлению колхоза имени Громова и его председателю Н. Н. Сычеву корову нам вернули, а расходы взял на себя колхоз. Когда совсем было голодно, я брал топорик и шел в тундру, куда относят пропащую скотину, падаль…

В первом классе зимой я сильно простыл и заболел воспалением легких. Подозревали у меня и брюшной тиф. Еле выкарабкался. А летом этого же года колхоз направил меня в оздоровительный пионерский лагерь в Волоковую. Но я доехал только до райцентра, села Нижняя Пеша. Там я впервые узнал, что такое рентген. Электричество от передвижной установки. Врач был в длинном фартуке из толстой резины, а в районе его сердца большая круглая свинцовая пластина. Признали у меня туберкулез легких – чахотку, и отправили домой, лечиться по месту жительства. В те времена это не было редкостью для поморских детей. Местный знахарь из ненцев вылечил меня с помощью ворвани, собачьего мяса и отваров целебных трав.

4. Уха

Помню, тогда внизу деревни стояли большие экспедиционные палатки, много, около десятка; недалеко от нашего поселка была буровая вышка. Участники экспедиции искали уголь, нефть, а может, и еще что-то. Жили в этих палатках и дети. У приезжих мама обменивала молоко на крупу, консервы. А однажды принесла американскую джинсовую фуфайку. И как-то (было холодно, конец августа) мама разрешила мне одеть ее. Обычно она не позволяла этого, говорила, что это одежда только «на выход». И в таком виде отправился я с приятелем Васькой Владишиным вверх по реке на рыбалку. С собой у нас была списанная семужья 30-метровая сеть, которую мы подобрали у рыболовецкого склада и отремонтировали, как смогли. Поставили мы ее по малой воде около Белого ручья, где добывали белую глину и сдавали государству за деньги. А затем стали ждать. Когда устали, отправились бродить по тундре, ели «рохлую» (еще не зрелую) морошку. Заигрались. За время нашего отсутствия прошел прилив, и уже начался отлив. Мы поспешили домой и зашли проверить сеть. Оказалось, в ней запуталась семга на 5-6 килограммов. В лодке у нас была консервная банка, у Васьки были спички (он уже курил), правда, они отсырели. У меня в кармане отыскалось маленькое увеличительное стекло (выменял у сверстника из экспедиции на маленького цыпленка от чайки). Погода была солнечная, и мы с помощью всего этого не сразу, но смогли разжечь огонь. Из головы (остальное – домой) сварили уху (вода в реке была солоноватая), наелись до отвала. Мне стало тепло, я снял фуфайку и, чтобы не запачкать ее, повесил на куст, подальше от костра. Легли мы с Васькой и уснули. Проснулись от дыма. Перед тем как лечь спать, костер мы затушили, да видно, плохо. Рядом лежало Васькино хламье, целое. А от моей американской фуфайки один рукав остался. По возвращении домой мама меня наказывать не стала, но наплакались мы с ней оба вдоволь.

Когда я окончил первый класс, меня устроили мыть носилки из-под рыбы и просеивать соль от рыбьей чешуи. Зарплата была небольшая, но хоть какая-то помощь маме. На работе выдавалась свободная минутка. На берегу камней лежало множество, были и совершенно плоские. Мы, пацаны, бросали их в воду, устраивали своеобразные соревнования – кто дальше бросит и больше «съест блинов». Помню, я стоял внизу, у воды. Нагнулся, чтобы взять камень и бросить его в воду. Когда выпрямился и уже замахнулся, кто-то из ребят, стоявших выше, опередил меня. Брошенный камень угодил мне в голову. Очнулся я в медпункте от запаха нашатырного спирта. Фельдшер Ольга Аминовна мне сделала перевязку. Несколько дней после этого случая я ходил с повязкой, и мне казалось, что я похож на солдата, которого видел в немом кино.

Тяжелая жизнь и общее горе сплачивают людей. Дети и взрослые жили дружно и помогали друг другу чем могли. Один раз, собравшись на горе возле речки, мы были заняты игрой в выручалки. И в это время, посмотрев в сторону моря, мы все увидели птицу, которая летела на деревню. Она все увеличивалась в размерах. Сашка, мой брат, громко закричал от страха, решив, что это орел. Но он ошибся. Так мы впервые увидели настоящий гидросамолет. Он сел на воду и подплыл к нашему берегу. Тогда летчик прокатил над деревней некоторых ребят. Я не попал в их число и жалею об этом до сих пор.

Начался новый учебный год. Зимой мы удили рыбу навагу, чтобы заработать денег. Мама пообещала мне, что если я наловлю и сдам столько рыбы, чтобы хватило на валенки, то она мне их купит. Месяц или больше я старался, чтобы выполнить этот уговор, и чтобы у меня появились валенки. Ловил столько, что даже нам самим на пропитание оставалось. Валенки я честно заработал, но мама мне их так и не купила, деньги она израсходовала на питание. Сколько я тогда пролил слез по этому поводу!

5. Конец войне, или Послевоенное детство

Закончилась война. Кто-то вернулся, кто-то нет. Многие пропали без вести. Жизнь стала налаживаться. В третьем классе меня приняли в пионеры и назначили старостой класса: теперь у меня хранились учебники в одном экземпляре на весь класс. Домашнее задание выполняли группой или по очереди. Как-то по моей вине несколько дней класс занимался вовсе без учебника. Я подрался с двоюродным братом Федором (по прозвищу Баркас) – сыном моей тети Надежды. Разбил ему нос. Зная, что за это мне от мамы попадет, домой после занятий не пошел, а сумку с учебниками оставил в сенях под сеном. Назавтра все сено перерыл, но сумки не нашел. Обнаружил ее случайно. Возвращаясь домой, заметил лямку от нее в окошечке хлева, из которого мама навоз выбрасывает. Оказалось, мама в темноте бросила корове вместе с сеном и сумку, которая замерзла в навозной жиже на сорокаградусном морозе. Пришлось потихоньку, топориком, которым мясо в тундре добывал, вырубать сумку и доставать книги. Получилось. Достал. Книги оттаяли, но приобрели стойкий запах и характерный цвет навоза. И наш класс весь год учился по таким учебникам.

Когда мне исполнилось десять лет, у нас впервые появился и заговорил круглый бумажный репродуктор. Радости нашей не было предела! Я как-то дождался, когда останусь дома один, разобрал репродуктор в надежде отыскать в нем маленьких человечков. Но так и не нашел, а за сломанный прибор мне досталось на орехи.

Перешел я в четвертый класс, брат Федя – во второй. Нам, старшим, доставалось больше. Многое нужно было сделать, везде успеть. Да и со сверстниками пообщаться хотелось. Я очень любил читать. Помнится, электричества не было, на улице темно, а читать хотелось, особенно если книга интересная. Бывало, прижимался почти к самому стеклу, покрытому слоем льда, у окошка, дул на него, чтобы оно оттаяло и светлее было. Мама, видев это, вырывала у меня книгу со словами «Книга-то тебя накормит!» и посылала на работу. Тогда я брал книгу, лучше старую и потрепанную, по листочку вкладывал ее в учебник и читал, делая вид, будто готовлю домашнее задание. Но и эту мою хитрость вскоре раскрыли. Несмотря на это, пристрастие к чтению у меня осталось до сих пор.

6. Пастбище

Два года в 11-12 лет я с одногодкой Саней Бутариной пас коров. Жители поселка доверили нам ответственное и очень хлопотное дело. От пастуха зависело, сколько молока корова принесет домой. А как известно, у коровы молоко на языке.

Рано утром по холодку, когда меньше гнуса, комаров, слепней и оводов, мы гнали коров на пастбище. Чем дальше их угонишь, тем дольше они, может быть, задержатся.

Дело в том, что ближе к обеду теплеет, вся живность «насекомая» оживает и становится злой, беспощадно кусает коров, особенно вымя. Коровы становятся дикими, разбегаются в кустарник, воду, болотную топь. Было у нас два случая, когда коровы не могли самостоятельно выбраться из болота без помощи взрослых сельчан. За всем этим нам надо было следить, и отвечать в случае чего – хоть мы и были детьми, ответственность с нас не снималась. А если коровы рано придут домой, молока у них будет мало. В таких случаях хозяйки скотины были недовольны…

В те времена не было осеменаторов. Колхоз держал своего быка. А тот был очень злой, бросался на людей. И повинны в этом были мы, дети, которые хвастались друг перед другом, дразнили его, злили из-за укрытия.

Однажды произошел случай, который чуть не закончился трагедией.

Отогнав коров за Вотяков ручей (с крутыми берегами, коровы с трудом преодолевали его), мы успокоились. У Сани была привычка сидеть на корточках, раскачиваясь, и тихо петь. А я невдалеке рассматривал кресты на ненецком кладбище и интересовался растениями.

Откуда взялся бык, мы не заметили. Он побежал к моей качающейся напарнице. Услышав, как сзади приближался бык, она с визгом побежала под гору, но не успела.

Погода была прохладная. Девчонка была одета в родительскую фуфайку (не по росту), опоясанную отцовским ремнем с петлей сзади. Бык догнал несчастную и сзади поддел за ремень на рога.

Брызжа слюной, с закрытыми глазами он пытался стряхнуть ненавистную ему ношу. Я схватил часть старого повалившегося креста и стал лупить быка по заду. Он еще больше рассвирепел, подался вперед и кубарем покатился по крутой песчаной горе вниз метров на 30. Ноша с его рогов слетела. Насмерть перепуганной, на время обезноженной и поцарапанной подруге я помог забраться на гору.

Забыв о быке и коровах, мы пришли в поселок одни. Животное потом увезли в Н. Пешу на мясо. Пока искали замену, коровам было тяжко, они прыгали друг на друга, плохо ели, давали мало молока, некоторые повреждали соски на вымени. Природа требовала своего.

До начала учебного года я продолжал пасти коров. Впереди были интернат, пятый класс…

7. Интернат

После окончания четвертого класса с грамотой и свидетельством об окончании начальной школы поехал в интернат в Нижнюю Пешу. Вот там-то я добрался до чтения, потому что никто не мешал. Те первые книги, прочитанные мною в Волонге («Георгий Саакадзе», «Иван Грозный», «Суворов», «Даурия», книги Джека Лондона и другие), останутся в памяти на всю жизнь.

В интернате о хлебе насущном думать было не надо. Худо– бедно кормили три раза в день, а плюс к этому еще и булочка в большую перемену. Душа болела о младших братьях, о маме. Все думалось, как они там. В интернате я учился хуже, чем дома. Особенно трудно мне давался немецкий язык, да и по русскому выше тройки я не получал. На учебу не было времени. Даже домашние задания выполнял на перемене, сколько успею. После школы меня ждала работа. Кому-то дров напилить, наколоть и в костер уложить. И туалеты чистил. До боли в ногтях и пальцах теребил перо с куропаток. Но самым любимым моим занятием уже тогда было общение с природой. С сентября и до заморозков ловил в капканы кротов и сдавал в заготпункт. За одну шкурку первого сорта давали 25 копеек. Удавалось поймать до десяти кротов за один выход. Но как я ни старался, первого сорта никак не получалось. Процесс поимки крота очень интересен. Капканы я ставил там, где была свежая земля у норы. По ходу норы вырывал широкое отверстие, ставил капкан вплотную у самой норы, настраивал его так, чтобы он сработал от малейшего прикосновения. Затем очень осторожно зарывал его этой же землей. Вскоре приходил крот, чтобы зарыть открытый выход норы, и попадался. Тут же, пока он теплый, осторожно, чтобы не повредить шкурку, снимал ее. В интернате кровати были железные, лежанка из досок. На эти доски вверх мездрой, вниз мехом прибивал в обтянутом виде шкурки для сушки в надежде, что из-под меня их не украдут менее удачливые, ленивые и завистливые интернатские ребята. Хотя и это не всегда срабатывало. То ли на перемене из другого класса, а бывало, и ночью шкурки, чаще полностью высохшие, готовые к сдаче, исчезали. До слез было обидно! Видно, в крови у нас, русских, воровство.

 

Зимой силками ловил куропаток. Для этого приходилось часто проверять ловушки. Если этого не делать, на месте лова можно увидеть только перья и следы горностая или лисицы. За куропатку, зайца, тем более за горностая платили по тем временам неплохо. На эти деньги я сам одевался, да еще и домой посылал.

8. Приключение в весенние каникулы

Однажды по какой-то причине в весенние каникулы за нами из Волонги не приехали ни лошади, ни олени, как это было обычно. А домой очень хотелось! Тогда я решил идти один на лыжах. А это 20 километров до поселка Белужье, 20 до Прещатинницы и еще 20 до Волонги. Солнце припекало, но снег еще не таял. По наезженной дороге путь был короче, но дорога неровная. Решил идти по реке Пеше. Снег был твердый, ровный, идти легко. Прошел уже больше половины пути. Впереди меня ждал узкий, густо заросший ивняком островок длиной до километра. Уже почти миновав его, я услышал какой-то треск. Подумав, что заросли сейчас закончатся, и я увижу попутчика, с которым дальнейший путь будет веселее, я прибавил шагу. Но неожиданно увидел большую серую собаку. Я остановился. Собака тоже остановилась, присела на задние лапы, подняла голову вверх и взвыла. Я отродясь не видел таких больших собак. Но в интернате слышал разговор о том, что в Белужье райрыбинспектор Бурков привез немецкую овчарку из Архангельска на самолете. Подошел к ней поближе, а она зигзагами пятится от меня и зубы скалит. Тут меня словно током ударило! Это не собака, а волк! В момент я взобрался по отвесному ледяному берегу на гору, потеряв при этом одну лыжную палку. Откуда только такая прыть взялась! Я удирал от волка, а волк в это же самое время удирал от меня.

Отошел я от потрясения, лишь только когда пришел наконец в Белужье и остановился у С. Д. Прелухина. Ему и рассказал об этой встрече. До Волонги (40 километров) меня увезли на почтовой лошади. После этого боялся идти дальше один.

Десять дней каникул пролетели незаметно, и я с попутчиками вернулся в интернат. Но на второй после каникул день объявили карантин – началась эпидемия сыпного тифа. Больница быстро переполнилась, болели в основном дети. Под больничные палаты пришлось использовать классы в школе. Тогда многие воспитанники интерната и жители поселка переболели тифом. Меня эта участь миновала. Учиться начали лишь после снятия карантина. Но вскоре я все же попал в больницу: простыл, купаясь по ночам в майне (длинной проруби во льду, где полощут белье) с некоторыми смельчаками. Мне поставили диагноз – экссудативный плеврит. Откачали литр жидкости. С тех пор прошло 65 лет, но я и сейчас с благодарностью вспоминаю врачей Павла Ивановича Рехачева и его жену Софью Тимофеевну. Про таких говорят «врачи от бога». В 1977 году, когда меня со страшнейшими почечными коликами на самолете из Котласа доставили в областную больницу, я вновь встретился с Павлом Ивановичем. Он тогда был главным хирургом области.

После болезни я восстанавливался быстро. А когда окончил пятый класс, появилась необходимость заготовки дров на зиму и сена для коровы. Мамин знакомый дядя Саша взялся за это дело и прихватил меня с собой, как он выразился, «для веселья». Путь предстоял долгий – на 7-10 дней. Много с собой не унесешь. Собирались под контролем дяди. Я, разузнав предварительно, есть ли там, куда мы направляемся, рыба, захватил с собой удочку. Взял недавно появившийся у меня старенький 20-го калибра «дробовик». Я уже успел подстрелить из него много куропаток и уток.

Конец мая. Весна. Все ожило. Снег почти везде сошел. Идем. Изредка отдыхаем. Километров двадцать-тридцать мы тогда прошли по тундре. Кругом вода. Чем ближе мы подходили к речке, тем крупнее и выше встречались нам березы, а ели так и вовсе громадные. Так неожиданно мы увидели лес. Красотища необыкновенная! Вода на порогах бурлит и пенится, из-за этого шума наших голосов почти не слышно… А когда речка несет тебя на лодке, только шапку держи! Вот какое там течение. А вверх по реке пойдешь, и уходить не хочется. Лес, скалы отвесные, воздух прозрачен и чист. Можно сохатого встретить, медведя.

Начинается речка Волонга на Тиманской возвышенности. Вытекает из озера, заполненного рыбой, извиваясь голубой лентой на протяжении полутора сотен километров. Вода в ней такая прозрачная, что, пожалуй, всю рыбу пересчитать можно, а ее много, в основном семга. Десятки тонн дает маленькая, но необыкновенно красивая речка Волонга, речка-кормилица. В устье реки стоит деревня, которая также называется Волонга.

Остановились, выбрали место для шалаша с таким расчетом, чтобы вблизи было много берез. Обустроились. Познакомились с окружающей местностью. Рядом слева был узенький, метра 3-4 шириной, быстрый ручей. Через него, с берега на берег, в метре от воды, лежала поваленная громадная старая ель. Справа стоял наш шалаш, березняк, метров через 50-100 – тундра и озера, за ними река Волонга. Решили мы сперва перекусить, а после уснули, как убитые. Проснулись только поутру от щебетания птиц. Позавтракали и нашли себе работу. Дядя Саша стал рубить деревья, а я их от сучьев очищал. Когда пообедали, он мне сказал: «Своих харчей нам хватит дней на пять, на озерах должны быть утки. Может, подстрелишь на «уху»?»

9. Охота на уток

Уток действительно там было много. Они летали и просто сидели парами на воде, ныряли. Спрятался я за бугром (возвышенность из торфа) и стал ждать. Так просидел я недолго. Подплыла пара чирков на расстояние выстрела, метрах в 20-30 от меня. Я прицелился и выстрелил. Одна утка перевернулась кверху животом, ногами задрыгала. Вскоре ветром ее прибило к берегу. Дядя, увидев, мою добычу, сказал: «Ну, и что мы с ней будем делать? Это же только на один зуб! Может, еще счастья попытаешь?» Когда я выстрелил, убив утку, все остальные поднялись в воздух, их было не меньше сотни. Теперь оставалось только ждать, пока они сядут обратно. К озеру я подошел с другого конца. Прокрался за кочками и кустарником поближе. Высмотрел крупных уток – крохалей. Прицелился. Выстрелил. Был ветер, а от выстрела поднялся дым – ничего не видно. Дым от того, что мы часто вместо пороха использовали головки от спичек – селитру. На один заряд требовалось от 5 до 8 коробков спичек. Дробь («сечку») делали из свинца. Когда наконец рассеялся дым от выстрела, я заметил метрах в трех от берега убитую утку. Она застряла в растительности. Как ее достать оттуда? Не поленись я и сходи ближе к лесу за длинной палкой, все было бы в порядке. Я же в азарте и на радостях просто подошел к берегу и… провалился в болото, в холодную весеннюю воду. Хватаюсь за берег, а он обрывается. Но мой ангел-хранитель и на этот раз не оставил меня. Я каким-то непостижимым образом сумел добраться до ружья, которое, направившись за убитой уткой, отбросил на край берега. Рядом с ружьем был маленький серый пенек, оставшийся от срубленной много лет назад березки. Изловчился, закинул ремень от дробовика за пенек и призвал на помощь Бога, хотя нас и учили, что его нет. Я в тот момент забыл все, чему нас учили и молил Всевышнего, чтобы пенек выдержал нагрузку, равную тяжести моего тела, чтобы ремень у ружья не порвался…

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10 
Рейтинг@Mail.ru