Костры на улицах ночного города.
Я иду, подбирая с холодного, сырого асфальта фантики и набиваю ими карманы.
Кто эти люди, что жгут костры и сжигают портреты? Я никого не ищу среди них. Я уже давно заблудился в этом городе на этой планете.
Немного надежды или немного сна – разве это не одно и то же? Я хочу лишь немного надежды, но не найду её здесь, и я собираю фантики, веря, что собрав достаточное их количество, смогу купить на них билет, чтобы уехать отсюда.
Я знаю, что поезда давно ржавеют в депо. Но может быть, это всё неважно.
Одна надежда – что это всё неважно.
Что всё как-нибудь само собой образуется. Или кончится, всё наконец кончится, и станет светло, и я буду не здесь.
Где я тогда буду?
Не здесь – это где? На какой планете?
Солдаты варят кашу на походных кухнях как в разрушенном городе – солдаты, призванные защитить горожан от войны.
От дыма першит в горле, и трудно дышать. Но я смеюсь, потому что пьян, и потому что мне ничего здесь не нужно.
Девушка, что сидит у меня на спине, обвив шею руками, смеётся и машет рукой людям у костров, и они приветствуют её и называют по имени,– каждый раз по-другому.
А та, другая, что не устанет каждый день пересчитывать пустые бутылки под моим столом, кто она?
Это всё та же ночь, и количество никогда не перейдёт в качество. Разве что она уйдёт от меня, или эта девушка, наконец, спрыгнет с моей спины, и тогда я смогу увидеть её лицо.
Ведь я даже не знаю, красива ли она.
Поначалу я почти не чувствовал её веса, а теперь мне становится всё труднее и труднее сгибаться, наклоняясь к асфальту, и делать каждый следующий шаг.
За тем перекрёстком я упаду, и она спляшет на мне лихой танец. И эти люди будут хлопать ей в ладоши, сидя вокруг своих костров, и подбадривать её криками.
А мои фантики снова окажутся сором. Или, как сказал апостол Павел, дерьмом.
Но, в отличие от дерьма, они не пахнут, и только это делает их похожими на деньги. А ещё, кто-то сказал мне, что на них можно будет купить билет, нужно только заново отстроить вокзал и починить паровозы, но для этого тоже нужны деньги…
А ещё…
Я падаю.
Я лежу на асфальте, и на мне сверху лежит девушка, которую я ещё не видел в лицо, а вокруг меня горят дымные костры.
Я неудачно упал – кажется, у меня вывихнута лодыжка, и выбито два зуба. А ещё осколок стекла вонзился мне в щёку, но я не могу высвободить руку, чтобы вытащить его.
Сверху на мне что-то происходит, но я не вижу, что.
Я пытаюсь подняться. Я должен дойти до дома, чтобы под моим столом стало на одну бутылку больше, чтобы в моей памяти стало больше женщин, я должен пойти к стоматологу и вставить новые зубы, когда-нибудь количество перейдёт в качество, и фантики превратятся в деньги.
Я стаскиваю в память образы прошлого как обезьян в зоопарк, но кто-то портит клетки, груз вины оказывается неподъёмным, и я снова и снова падаю и каждый раз неудачно.
Я пренебрёг народным искусством этого города – падать так, чтобы не ломать кости и не захлебнуться грязью. Я всегда чувствовал себя здесь чужим.
Я поднимаюсь на ноги. Я иду.
Я иду в кромешной тьме – никаких костров не было.
Я извлекаю из щеки осколок стекла. В детстве мы играли в фантики, воображая, что это деньги.
Но теперь в это уже никто не верит.
Я отстал от времени.
Или эта женщина на моей спине и есть Время?
Дымные костры осенних рассветов… Безмолвие вечной зимы… Моя нация истекла слезами и кровью.
Стоило вспомнить о тяжести, как она вернулась, но теперь эта женщина,– или уже другая?– гладит меня по голове и не смеётся больше. Она сидит у меня на плечах, и я сжимаю руками её лодыжки.
Она всегда за моей спиной, но мне никогда не увидеть её, обернувшись.
Её зовут Таня, ей 25 лет, и она очень красива. Мне повезло.
Мне везёт на красивых женщин, жаль только что они уходят прежде, чем я успеваю затащить их в постель.
Кроме той одной, которая занята подсчётом пустых бутылок. Но и она уйдёт, как только они перестанут прибывать. Потому что ей больше нечего будет делать там, где я живу.
В этом городе, где холодные костры рассветов обозначают прошедшие ночи.
Или это всё та же ночь?
Теперь я вспомнил – я познакомился с этой девушкой на вечеринке, но я всё ещё не могу понять, зачем она притворяется моим прошлым. У меня нет прошлого в этом городе, ведь я пришёл сюда всего на одну ночь.
Или это ночь императора Отона, что длится дольше чем век?
Римляне понимали в смерти больше. Или просто меньше боялись её?
Или это одно и то же?
Ведь это всё та же ночь, и это всё те же костры.
И историю придумали лишь затем, чтобы научить нас ненавидеть своих врагов?
Что же мне делать с моей ношей? Она так сексуальна.
Впрочем, она уже слезла с моих плеч и теперь идёт рядом со мной, украдкой потирая ягодицы. Мы давно уже прошли мимо моего подъезда и, если я захочу вернуться до завтрака, мне придётся долго идти обратной дорогой.
Но её это нисколько не заботит. Она весело болтает, а у меня слезятся глаза от дыма, но она уверяет меня, что это аллергия на тополиный пух, потому что никаких костров не было. Я всё придумал, и ей было очень смешно.
"Но ведь никакого пуха нет",– возражаю я.
"Конечно",– говорит она и снова смеётся.– "Это потому что сейчас ночь".
У меня нет денег отправить её домой на такси, и я боюсь спросить её, где она живёт.
Как странно, я едва увидел её, а уже боюсь её потерять.
Хотя знаю, что она всё равно уйдёт – они все уходят, как только выясняется, что карманы у меня набиты фантиками, а не деньгами.
Но если нет вокзала, и нет вокзальной кассы, то некому сказать мне, что это не деньги, и меня обманули. Кроме этих глупых женщин.
И я могу жить надеждой.
Да и поезда давно заржавели и продолжают ржаветь.
И всё же, мозги тех облысевших сурков, что спят в своих глиняных склепах, отправив с вечера самолёты, чтобы убить побольше детей в стране, которую они видели по телевизору,– ведь они не могут уснуть без телевизора,– заржавели ещё больше.
Но может ли это быть утешением?
Моя нация истекла кровью, а Европа всё ещё кровоточит.
Кто растопит жир их мозгов, которые были созданы чтобы мыслить? Кто разбудит их этой ночью, чтобы они вспомнили, что когда-то родились людьми!
Или вчерашней ночью. Или завтрашней ночью. Ведь это всё та же ночь.
И расстрелянные теперь города – это новые Герника и Ковентри.
Но этой девушке, что, весело болтая, идёт рядом со мной, всё это безразлично.
И наверное, я должен стараться стать похожим на неё, как она старается быть похожей на моё прошлое, которого не было, стать похожим на отсутствие себя самого!
Но она – моя принцесса, и за неё я умру. Если бы только она захотела меня убить… Но она весело смеётся и вспоминает общих знакомых.
И я думаю, зачем я так долго нёс её на своей спине, когда это так приятно идти с ней рядом.
Я больше не смотрю под ноги, ведь фантики – это всего лишь фантики.
А завтра она научит меня делать из них деньги.
Она ушла.
Она сказала, что я навожу на неё тоску, и ей со мной скучно, и что я пугаю её, а до этого весело смеялась. Но вдруг умолкла и сказала: "Спасибо, что проводил".
И я остался у подъезда.
Нужно было сделать это самому, но они всегда опережают меня. Я расслабился и вновь поверил в чудо, хотя столько раз уже обещал себе ни во что больше не верить.
И в первую очередь женщинам.
И вот я иду, и ничто не клонит меня к земле, и плечи мои свободны.
Я присаживаюсь на скамейку, но тут же встаю, чтобы проверить задний карман джинсов – нет ли там денег, ведь на фантики пиво мне не продадут. И тогда замечаю, что на скамейке кто-то сидит.
– Здравствуйте,– говорю я.
Сидящий на скамейке человек молча кивает мне.
Я продолжаю поиски. Денег нет.
Но зато ещё есть сигареты. Я могу, наконец, закурить, ведь эта девушка, которой так не нравилось, когда я курил, ушла и, наверное, больше не вернётся.
Сейчас она ляжет в свою постель, а за стеной её комнаты будут спать её родители, и больше она не вспомнит обо мне.
Как это столько уже раз было, и я столько уже раз обещал себе не начинать всё сначала…
– Напрасно,– говорит человек, сидящий рядом со мной на скамейке.
– Что?– вздрогнув, говорю я.
– Она ещё не весь мир,– говорит он.
– Это я знаю,– отвечаю ему я.– Но от этого не веселее. Остальной мир ещё хуже.
– Это зависит от того, что вы от него ожидаете.
– Скоро начнёт светать. И будет рассвет.
– Да. Летом ночи недолги.
– Слишком поздно, чтобы начинать дискуссию. Давайте лучше покурим.
– Спасибо, я не курю.
Я смотрю на него с неприязнью.
– И вы тоже?
– Что?– говорит он.
– Так озабочены своим здоровьем, что боитесь закурить сигарету?
– Нет,– говорит он.– А впрочем, едва ли я смогу доказать вам обратное.
Я усмехаюсь.
– И напрасно,– говорит он.– Напрасно вы усмехаетесь. Между прочим, если бы сейчас был день, вы бы заметили, что я намного старше вас…
– Я слышу это и по голосу.
– Но это ещё не всё.
– А мне всё равно,– говорю я.– Едва ли вы сможете сказать мне что-то, что поможет мне смириться со всей той мерзостью, что творится в этом мире, и с тем, что творится вокруг.
– И с тем, что от вас ушла ещё одна девушка?
– Та, что устроит мне сцену, когда я вернусь домой, ничем не хуже каждой из них.
– Пожалуй,– соглашается он.– Но что же такого творится вокруг? Я знаю страны, где дела обстоят ещё хуже.
– Даже не начинайте перечислять.Знаете историю Игнатия Лойолы? Он был светским щёголем, и вообще, человеком далёким от религии, и знаете, что отвратило его от мира? Он был страстно влюблён в одну женщину, она же избегала его. Он, не теряя надежды, продолжал её преследовать и добиваться, и вот однажды… Она распахнула перед ним платье, и он увидел раковую опухоль, разъедающую её грудь. Россия… Или эта девушка Таня, двадцать пять лет, хочет стать богатой и уехать в Италию или в Москву, или остаться здесь, неважно…
– Зачем же вы так глупо влюбились,– говорит он.
– Да ну вас!– я выбрасываю окурок и встаю со скамейки.– Пойду-ка я лучше домой.
– Осталось только выяснить, где он, ваш дом,– говорит он.
– Я имел в виду ночлег.
– В таком случае, спокойной ночи,– говорит он.– Встретимся завтра на том же месте.
– Не думайте, что так просто сможете меня смутить.
– Вам некуда ехать,– говорит он.
И говорит что-то ещё, но, зажав уши, я бегу от него прочь.
Я возвращаюсь к скамейке, но человек, сидевший на ней, исчез.
Всё бессмысленно, как если бы я напился, а я до обидного трезв. Но даже трезвый, я не хочу возвращаться к той женщине, которая готова меня терпеть.
Мне не нужна её жертва.
Я не хочу терпеть этот мир, я хочу любить его, но как мне объяснить это тем, кто от рождения умеют лишь жрать, как слепые черви во тьме земли!
Или любить их такими?
Я задаю слишком много вопросов.
Сейчас должно что-то произойти, эта ночь не может кончиться так.
И, конечно же, происходит. Я заметил, что этот город услужлив как слуга-идиот. И так же идиотичен.
Напротив скамейки, через улицу, на полной скорости врезается в столб большая машина.
Внезапная тишина и эта неподвижность металла кажутся пугающе торжественными.
Я раздумываю, стоит ли мне подходить, но тут в машине начинает кричать женщина. Я подхожу.
Из машины выходит мужчина.
– Вы видели?– говорит он мне.
– Что?
– Этого столба здесь не было,– убеждённо говорит он.– Вы свидетель.
– Что?– снова говорю я.
– Его здесь не было,– говорит он и, обхватив голову руками, садится на тротуар.
Я открываю дверцу машины. Женщина, сидящая на заднем сиденье, бьётся в истерике.
Я закрываю дверцу.
– Его здесь не было,– продолжает бессмысленно повторять мужчина.
– Встаньте,– говорю ему я. Он не сразу, но повинуется.
– Сейчас мы поедем ко мне домой. Ничего страшного не произошло, так только, слегка помяли крыло. Мы попьём кофе на кухне и вместе встретим рассвет. Для меня это будет повод избежать скандала, а вам… Да не всё ли равно!
Едва ли он меня слышит.
– Вы слышите меня?
Он смотрит на меня отсутствующим взглядом.
– Вы понимаете, о чём я говорю?
– Его здесь не было.
– Да, да, его здесь не было. Сейчас мы поедем и выпьем кофе.
Женщина в машине перестала кричать, и стало тихо.
– Вы слышите меня?
Он кивает.
Я обхожу машину и сажусь за руль.
Он продолжает сидеть на тротуаре.
– Идите, чего вы ждёте?
Он садится рядом со мной на переднее сиденье. Захлопывает дверцу.
Я поворачиваю ключ зажигания, осторожно сдаю назад и, переключив скорость, выруливаю на проезжую часть.
– Вы удачно врезались,– замечаю я.
Он молчит. Женщина на заднем сиденье продолжает всхлипывать.
– Да?– наконец, говорит он.
– Да,– говорю я.– Вы могли повредить мотор. А ещё хуже, если бы разбились насмерть.
Женщина плачет. Я оборачиваюсь, чтобы попытаться как-то утешить её, но она с безумным ужасом вскрикивает – я отвернулся от дороги.
– Да,– говорю я, вернувшись за руль.– Чувствую, меня ждёт беспокойная ночь.
– Вы можете отвезти нас домой,– разрешает мужчина.
– Ну уж нет,– решительно возражаю я.– Я не намерен менять своё решение – в этом городе и так слишком много неразберихи. Никто не знает, что ему делать и кем быть, или хотя бы, кем притвориться, а между тем мир катится в пропасть.
– Он из неё и не поднимался,– возражает мужчина.– А этот город не хуже других.
– Вы родились здесь?
– Нет.
– Я тоже.
– Но он не хуже других.
– И не лучше.
– И не лучше,– соглашается он.
– И что же? Вас это не тревожит?
– Если бы меня это могло тревожить, вы бы не затеяли этот разговор, не так ли? Ведь вы, насколько я понимаю, пытаетесь отвлечь меня от тягостных мыслей?
– Как зовут вашу спутницу?
– Елена.
– Лена,– говорю я.– Мою первую жену тоже звали Лена.
– Да?– говорит он.
– Да,– говорю я.– Ничего, успокоится. Скоро приедем.
– А где вы живёте?– спрашивает он.
– Да мы бы уже давно доехали,– отвечаю я.– Мы несколько раз проехали мимо. Но я никак не могу попасть на правильную сторону улицы.
– Не понял,– нахмурившись, говорит он.
– Что же тут непонятного,– нервничая, говорю я.– Мы проезжаем мимо, но по другой стороне улицы.
– Так вы… Это что, нельзя?
– Что?
– Ну, просто подъехать к подъезду.
– Ну конечно можно,– говорю я и подъезжаю к подъезду.
Мы выходим из машины.
Лену мне приходится взять на руки, у неё подкашиваются ноги, и она не может идти.
Мы поднимаемся пешком на третий этаж, и, осторожно опустив Лену на пол, я звоню в дверь.
Ждать приходится долго.
Наконец, дверь открывается, и из темноты прихожей раздаётся недовольный и хриповатый, так хорошо знакомый мне голос:
– Кто это ещё с тобой?
– Минуту терпения,– говорю я, поднимая с пола Елену и входя с ней в квартиру.– Эти люди – жертвы автомобильной аварии.
Происходит знакомство. Оказывается, моего спутника зовут Евгений.
Женщина, с которой я живу, встала из постели, мы разбудили её, и она смотрит на нас заспанными глазами.
– Идите на кухню,– говорит она.– Поставьте чайник. Мне нужно одеться.
Мы проходим на кухню.
– Может быть, лучше кофе?– предлагаю я.
– Я бы выпила водки,– тихо просит Елена.
Я киваю и достаю из холодильника бутылку.
– А вы?– спрашиваю я Евгения.
– Я как все,– говорит он.– Только мне ещё ехать домой, поэтому лучше кофе.
– Да бросьте,– говорю я.– Никто не остановит.
– С помятым крылом могут и остановить,– возражает он.– А впрочем, если вы разрешите нам заночевать у вас, то я выпью со всеми.
– Значит, кофе,– заключаю я.
Мы смотрим на друга и начинаем смеяться.
Я обрываю смех, а он продолжает смеяться, и по его глазам я вижу, что он не может остановиться. У него истерика.
Я набираю в рот воды из-под крана и брызгаю ему в лицо. Получается плохо, но смеяться он перестаёт.
– Спасибо,– говорит он.
И тут начинает смеяться Елена.
– Ничего,– говорит Евгений, заметив моё движение в сторону мойки.– Я сам.
Он бьёт её наотмашь по щеке ладонью.
Она перестаёт смеяться и изумлённо смотрит на него. Он на всякий случай бьёт её ещё раз. Потом ещё. Кажется, он вошёл во вкус. Я бью его кулаком в поддых, и мы все успокаиваемся.
На кухню входит женщина, которую мы подняли из постели – её зовут Катя.
Она смотрит на бутылку водки на столе, потом на меня.
– Это для гостей,– объясняю я.– Можешь выпить и ты с нами.
– Спасибо,– саркастическим тоном говорит она.– Без твоего разрешения я бы не осмелилась.
Я приношу из комнаты рюмки и наливаю всем.
Мы выпиваем.
Потом выпиваем ещё.
Потом мы с Евгением закуриваем и начинаем решать, кому идти за бутылкой. И тут я вспоминаю, что у меня есть ещё одна, спрятанная в фортепиано – мне очень не хочется снова выходить на улицу.
Я приношу бутылку, и мы снова пьём.
Елена, сославшись на тяжёлый вечер, уходит в комнату, и мы остаёмся на кухне втроём.
– Значит, так и живёте?– говорит Евгений.
– Да,– говорю я.– Так и живём. Только это не моя квартира.
– Это моя квартира,– объясняет Катя.– А зачем я живу с этим алкоголиком, знает, наверное, только он один.
– Я тоже не знаю,– говорю я.
Евгений вежливо улыбается и наливает всем ещё по одной.
– Ой, нет, я не буду,– с нарочитой решимостью говорит Катя.– Хотя, раз уж вы уже налили…
– Вы хоть понимаете, что происходит сейчас в мире!– говорю я.
– Да,– говорит Евгений, поднимая свою рюмку и подавая мне мою.– Ночь.
Катя смеётся.
– Вы такой остроумный,– говорит она.
– Да,– скромно говорит он.
– Вы что, и правда, ничего не понимаете, или только разыгрываете из себя идиотов?– возмущаюсь я.
Евгений кивает мне на мою рюмку.
Они с Катей выпивают.
– Ведь это конец мира, прежнего мира!– не сдаюсь я.– Отныне всё будет диктовать сила, закон растоптан, человеческая жизнь больше не стоит ничего!
– Да ладно,– отмахивается Евгений.– Так всегда и было. Кто сильный, тот всегда был и прав.
Катя смеётся.
Я смотрю на неё. Потом на него.
– Значит, это конец только моего мира,– заключаю я, поднимаясь из-за стола.– И вообще, я вам не мешаю?
– Мешаешь,– говорит Катя, глядя на Евгения.
Они придвигаются ближе друг к другу.
"Смешно, что всегда есть мужчины, которые вожделеют женщину, которую ты уже не хочешь. И хорошо, что есть женщины, которых они уже не хотят",– думаю я, выходя с кухни и прикрывая за собой дверь.
Я иду в комнату, где на расстеленном диване лежит Елена и молча страдает в одиночестве.
Я опускаюсь на пол подле неё.
– Ты не спишь?– говорю я.
Она не отвечает, но я знаю, что она не спит.
– И ты тоже?– говорю я.– Ты тоже не видишь ничего страшного в том, что бомбы убивают детей?
– Это ужасно,– говорит он.– Мне очень жалко детей.
– А взрослых?– спрашиваю я.
Она некоторое время молчит. Потом говорит: "И взрослых тоже. Всё это ужасно".
– Почему люди не видят того, что очевидно?– сокрушаюсь я.– Вот это-то и позволяет всяким шарлатанам изображать из себя пророков, изрекая прописные истины и, даже не понимая их, поучать других.
– Истина не может быть прописной,– неожиданно серьёзно возражает она.
Я вздрагиваю. Неужели?..
– Что?– с замиранием спрашиваю я.
– Истина всегда одна,– говорит она и приподнимается с постели.
– Ты понимаешь это?– говорю я, чувствуя, что сейчас расплачусь.
– Да,– говорит она.
Я бросаюсь к ней, и мы начинаем целоваться.
– Я нашёл тебя, я нашёл тебя…– безумно шепчу я, покрывая её лицо поцелуями.
– Молчи, молчи,– шепчет она.
У неё мягкие губы и большие глаза, которые кажутся огромными в полутьме.
За дверью кухни свет.
– Что они там делают?– спрашивает она.
– Твой спутник соблазняет мою женщину,– шёпотом отвечаю я.
– Ты любишь её?– спрашивает она.
– Нет,– говорю я.– И никогда не любил.
– Не ври мне,– предостерегает она.
– Это правда.
– Тогда зачем ты с ней живёшь?
– А зачем ты ехала в этой машине?– парирую я, и мы снова начинаем целоваться.
– Чтобы встретить тебя,– шепчет она.
– Чтобы встретить тебя,– шепчу я.
– Нет, нет, не здесь, не в этой постели,– шепчет она, сопротивляясь.
Я отступаю.
Она ложится головой на подушку, а я сижу на полу подле неё и поглаживаю её руку.
– Я не думал, что останусь здесь так надолго,– говорю я.– А теперь уже поздно пытаться что-то изменить.
– Ты не можешь знать этого,– говорит она.– Ты можешь только пытаться или не пытаться.
– Пытаться?..
– Уехать. Или остаться.
– Выбор сделан давно и не мной,– возражаю я.
– Конечно,– говорит она.– Но мы встретились, а могли и не встретиться.
– Ты думаешь?– говорю я.
Мы целуемся.
– Да,– говорит она.– Если только что-то можно изменить.
– Что?– говорю я.
– Не знаю,– говорит она.– Не спрашивай меня ни о чём. Когда я ещё училась в школе, я слушала группу "Пинк Флойд", и мне казалось, что раз уже есть такая музыка, то значит, вот-вот наступит рай.
– То же самое было и со мной,– говорю я.– Только я слушал группу "Queen".
– А он не наступил.
– Не наступил.
– Но ведь мир не изменился. Просто мы стали видеть больше и узнали что-то ещё. Что-то, чего мы раньше не знали.
– Дрянь,– говорю я, отпуская её.– В мире есть много вещей, которые нам не следовало бы знать.
– А мы всего и не знаем,– говорит она, снова ложась на подушку.
Мы молчим.
– Ты не пустишь меня к себе?– говорю я.
– Нет,– твердо отвечает она.
– Полежать рядышком.
– Нет,– снова говорит она.
– Почему?
– Потому что сюда могут войти.
– Они только и ждут, когда можно будет это сделать.
– Но ведь это невозможно, пока здесь мы.
– Вот и решение проблемы,– говорю я.– Нужно сделать так, чтобы нас тут не было.
– И ты уже придумал как?
– Ну конечно,– говорю я.
Она отрывает голову от подушки и вопросительно смотрит на меня.
– Мы просто должны уйти.
– Да,– соглашается она.– Но куда?
– У нас есть машина,– говорю я, поднимаясь с пола.– А колёса лучше чем ножки кровати.
Она садится на диване.
– Ты это серьёзно?
– Как видишь,– говорю я и направляюсь в прихожую.
Я жду её.
Она поднимается и идёт за мной.
– Только тихо,– приложив палец к губам, говорит она.
– Да они и так уже всё поняли,– говорю я.– Тем более, что они только того и ждут.
Она пожимает плечами.
Мы одеваемся.
На кухне притихли. Я выключаю свет и открываю входную дверь.
Мы выходим, и я закрываю дверь.