Все произведения школьной программы в кратком изложении. 11 класс

И. О. Родин
Все произведения школьной программы в кратком изложении. 11 класс

К. Д. Бальмонт

Краткие биографические сведения

Бальмонт Константин Дмитриевич

1867.4(16).06 – родился в усадьбе Гумнищи Шуйского уезда Владимирской губернии в семье небогатого помещика. Первые 10 лет жизни прошли в деревне.

1884 – исключен из гимназии за принадлежность к кружку, занимавшемуся распространением нелегальной литературы. Переход в гимназию города Владимира.

1885 – личное знакомство с В. Г. Короленко.

1886 – учеба на юридическом факультете Московского университета.

1887 – участие в студенческих беспорядках, исключение из университета, ссылка в Шую.

Конец 80-х – неудачная женитьба, нервное расстройство, бытовые неурядицы.

1890, март – попытка самоубийства. Выход сборника стихотворений («Стихотворения»), который оказался неудачным и большую часть тиража которого Бальмонт уничтожил.

Начало 90-х – работа над переводом книг по истории итальянской и скандинавской литературы, а также Шелли, выступает с публичными лекциями.

1894 – знакомство и дружба с Брюсовым. Сборник «Под северным небом». Бальмонт выступает как один из ранних представителей русского символизма, один из его идеологов.

1895 – сборник «В безбрежности».

1897 – едет по приглашению в Англию, читает лекции по русской поэзии в Оксфорде.

Конец 90-х – путешествие вместе со второй женой во Францию, Голландию, Англию, Испанию, Италию.

1898 – сборник «Тишина».

1899 – выбран в Общество любителей российской словесности.

1900 – сборник «Горящие здания».

1903 – сборники «Будем как солнце» и «Только любовь».

1904–1905 – издательство «Скорпион» выпускает сочинения Бальмонта в 2-х томах. Путешествия в Мексику и США, переводы космогонических мифов ацтеков и майя. К революционным событиям 1905 г. отнесся сочувственно. После возвращения в Россию сотрудничает в большевистской «Новой жизни». Участвует в революционном движении, строит баррикады, произносит речи и проч., после поражения революции уезжает в Париж.

1907–1914 – выходит полное собрание стихов в 10-ти томах.

1912 – кругосветное путешествие.

1913 – после амнистии возвращается в Москву.

1915 – объезжает всю страну с лекциями-концертами.

1917, февраль – ликующе воспринимает падение царизма. После Октября оказывается в стане правых, так как не принял идей большевизма.

Выступал как переводчик: П. Б. Шелли (Поли. собр. соч.), П. Кальдерон, У. Уитмен, Э. По, П. Верлен, Ш. Бодлер и др., первым перевел на русск. яз. поэму Ш. Руставели «Витязь в тигровой шкуре», драмы Калидасы и др.

1920 – эмиграция. За границей выпустил сборники стихов: «Дар земле» (1921), «Марево» (1922), «Северное сияние» (1923), «Голубая подкова» (1937) и др., две книги автобиографической прозы, переводил чешских, болгарских, литовских, польских поэтов, в 1930 г. опубликовал стихотворный перевод «Слова о полку Игореве».

1942 – после продолжительной душевной болезни скончался в Париже.

Фантазия
 
Как живые изваянья, в искрах лунного сиянья,
Чуть трепещут очертанья сосен, елей и берез;
Вещий лес спокойно дремлет, яркий блеск луны приемлет
И роптанью ветра внемлет, весь исполнен тайных грез.
Слыша тихий стон метели, шепчут сосны, шепчут ели,
В мягкой бархатной постели им отрадно почивать,
Ни о чем не вспоминая, ничего не проклиная,
Ветви стройные склоняя, звукам полночи внимать.
Чьи-то вздохи, чье-то пенье, чье-то скорбное моленье,
И тоска, и упоенье – точно искрится звезда,
Точно светлый дождь струится, – и деревьям что-то мнится,
То, что людям не приснится, никому и никогда.
Это мчатся духи ночи, это искрятся их очи,
В час глубокой полуночи мчатся духи через лес.
Что их мучит, что тревожит? Что, как червь, их тайно гложет?
Отчего их рой не может петь отрадный гимн небес?
Все сильней звучит их пенье, все слышнее в нем томленье,
Неустанного стремленья неизменная печаль, –
Точно их томит тревога, жажда веры, жажда бога,
Точно мук у них так много, точно им чего-то жаль.
А луна все льет сиянье, и без муки, без страданья
Чуть трепещут очертанья вещих сказочных стволов;
Все они так сладко дремлют, безучастно стонам внемлют
И с спокойствием приемлют чары ясных, светлых снов.
 
«Я мечтою ловил уходящие тени…»
 
Я мечтою ловил уходящие тени,
Уходящие тени погасавшего дня,
Я на башню всходил, и дрожали ступени,
И дрожали ступени под ногой у меня.
И чем выше я шел, тем ясней рисовались,
Тем ясней рисовались очертанья вдали,
И какие-то звуки вдали раздавались,
Вкруг меня раздавались от Небес и Земли.
Чем я выше всходил, тем светлее сверкали,
Тем светлее сверкали выси дремлющих гор,
И сияньем прощальным как будто ласкали,
Словно нежно ласкали отуманенный взор.
И внизу подо мною уж ночь наступила,
Уже ночь наступила для уснувшей Земли,
Для меня же блистало дневное светило,
Огневое светило догорало вдали.
Я узнал, как ловить уходящие тени,
Уходящие тени потускневшего дня,
И все выше я шел, и дрожали ступени,
И дрожали ступени под ногой у меня.
 
Камыши
 
Полночной порою в болотной глуши
Чуть слышно, бесшумно, шуршат камыши.
О чем они шепчут? О чем говорят?
Зачем огоньки между ними горят?
Мелькают, мигают – и снова их нет.
И снова забрезжил блуждающий свет.
Полночной порой камыши шелестят.
В них жабы гнездятся, в них змеи свистят.
В болоте дрожит умирающий лик.
То месяц багровый печально поник.
И тиной запахло. И сырость ползет.
Трясина заманит, сожмет, засосет.
«Кого? Для чего? – камыши говорят, –
Зачем огоньки между нами горят?»
Но месяц печальный безмолвно поник.
Не знает. Склоняет все ниже свой лик.
И, вздох повторяя погибшей души,
Тоскливо, бесшумно, шуршат камыши.
 
«Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце…»
 
Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце
И синий кругозор.
Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце
И выси гор.
Я в этот мир пришел, чтоб видеть Море
И пышный цвет долин.
Я заключил миры в едином взоре,
Я властелин.
Я победил холодное забвенье,
Создав мечту мою.
Я каждый миг исполнен откровенья,
Всегда пою.
Мою мечту страданья пробудили,
Но я любим за то.
Кто равен мне в моей певучей силе?
Никто, никто.
Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце
А если день погас,
Я буду петь… Я буду петь о Солнце
В предсмертный час!
 
Я не знаю мудрости
 
Я не знаю мудрости, годной для других,
Только мимолетности я влагаю в стих.
В каждой мимолетности вижу я миры,
Полные изменчивой радужной игры.
Не кляните, мудрые. Что вам до меня?
Я ведь только облачко, полное огня.
Я ведь только облачко. Видите: плыву.
И зову мечтателей… Вас я не зову!
 

В. Я. Брюсов

Краткие биографические сведения

Брюсов Валерий Яковлевич

1873.1(13).12 – родился в Москве в купеческой семье. Дед поэта был крепостным крестьянином Костромской губернии; разбогатев на торговле, он откупился от господ. Отец посещал вольнослушателем Петровскую сельскохозяйственную академию, был близок к народникам, увлекался сочинениями Чернышевского и Писарева. В семье царил дух атеизма и уважения к науке. После гимназии Брюсов поступает на историко-филологический факультет Московского университета. Рано начинает писать стихи.

1894–1895 гг. выпустил три сборника стихов «Русские символисты», печатая в них преимущественно собственные произведения. Сближается с кругом русских символистов.

1899 – заканчивает университет.

Обладая необыкновенным трудолюбием и эрудицией, Брюсов выступал не только как поэт; он был историком и литературоведом, беллетристом, переводчиком и драматургом, писал исследования о Пушкине, статьи по теории стиха, читал лекции по истории математики.

Выступил зачинателем декадентства и символизма в России (кн. стихов «Chefs d’oeuvres» 1895, «Tertia Vigilia» 1900, «Urbi et orbi» 1903). Воспевание современного города у него сочетается с темой гибели цивилизации («В дни запустений», «Грядущие гунны» и др.). Брюсов ввел в русскую поэзию образ современного большого города с его людскими толпами и огнями реклам. Стихам Брюсова свойственна рассудочность поэтического мышления, «скульптурность» образов.

Революцию 1905 г. встретил с сочувствием.

Брюсов выступал как критик, ученый-филолог, исследователь русского стиха, переводчик. С 1906 по 1917 гг. выпустил сборники стихов: «Stephanos» («Венок», 1906), «Зеркало теней» (1912), «Семь цветов радуги» (1916).

1917 – после Октябрьской революции активно сотрудничал с Советской властью, в 1919 становится членом РКП(б).

С 1921 – ведет большую культурно-просветительную работу, возглавляет основанный им Высший литературно-художественный институт. Стихи, написанные в это время, проникнуты революционным пафосом.

1924 – сборник «Меа» («Спеши»).

Тот же год – умер в Москве.

Ассаргадон
Ассирийская надпись
 
Я – вождь земных царей и царь, Ассаргадон.
Владыки и вожди, вам говорю я: горе!
Едва я принял власть, на нас восстал Сидон.
Сидон я ниспроверг и камни бросил в море.
Египту речь моя звучала как закон,
Элам читал судьбу в моем едином взоре,
Я на костях врагов воздвиг мой мощный трон.
Владыки и вожди, вам говорю я: горе!
Кто превзойдет меня? Кто будет равен мне?
Деянья всех людей – как тень в безумном сне,
Мечта о подвигах – как детская забава.
Я исчерпал до дна тебя, земная слава!
И вот стою один, величьем упоен,
Я, вождь земных царей и царь – Ассаргадон.
 
Конь блед

И се конь блед и сидящий,

 

на нем, имя ему Смерть.

Откровение, VI, 8

I
 
Улица была – как буря. Толпы проходили,
Словно их преследовал неотвратимый Рок.
Мчались омнибусы, кэбы и автомобили,
Был неисчерпаем яростный людской поток.
Вывески, вертясь, сверкали переменным оком,
С неба, с страшной высоты тридцатых этажей;
В гордый гимн сливались с рокотом колес и скоком
Выкрики газетчиков и щелканье бичей.
Лили свет безжалостный прикованные луны,
Луны, сотворенные владыками естеств.
В этом свете, в этом гуле – души были юны,
Души опьяневших, пьяных городом существ.
 
II
 
И внезапно – в эту бурю, в этот адский шепот,
В этот воплотившийся в земные формы бред –
Ворвался, вонзился чуждый, несозвучный топот,
Заглушая гулы, говор, грохоты карет.
Показался с поворота всадник огнеликий,
Конь летел стремительно и стал, с огнем в глазах.
В воздухе еще дрожали – отголоски, крики,
Но мгновенье было – трепет, взоры были – страх!
Был у всадника в руках развитый длинный свиток,
Огненные буквы возвещали имя: Смерть…
Полосами яркими, как пряжей пышных ниток,
В высоте над улицей вдруг разгорелась твердь.
 
III
 
И в великом ужасе, скрывая лица, – люди
То бессмысленно взывали: «Горе! с нами бог!»
То, упав на мостовую, бились в общей груде…
Звери морды прятали, в смятеньи, между ног.
Только женщина, пришедшая сюда для сбыта
Красоты своей, – в восторге бросилась к коню,
Плача целовала лошадиные копыта,
Руки простирала к огневеющему дню.
Да еще безумный, убежавший из больницы,
Выскочил, растерзанный, пронзительно крича:
«Люди! Вы ль не узнацте божией десницы!
Сгибнет четверть вас – от мора, глада и меча!»
 
IV
 
Но восторг и ужас длились – краткое мгновенье.
Через миг в толпе смятенной не стоял никто;
Набежало с улиц смежных новое движенье,
Было все обычным светом ярко залито.
И никто не мог ответить, в буре многошумной,
Было ль то виденье свыше или сон пустой.
Только женщина из зал веселья да безумный
Все стремили руки за исчезнувшей мечтой.
Но и их решительно людские волны смыли,
Как слова ненужные из позабытых строк.
Мчались омнибусы, кэбы и автомобили,
Был неисчерпаем яростный людской поток.
 
Грядущие гунны

Топчи их рай, Аттила.

Вяч. Иванов

 
Где вы, грядущие гунны,
Что тучей нависли над миром!
Слышу ваш топот чугунный
По еще не открытым Памирам.
На нас ордой опьянелой
Рухните с темных становий –
Оживить одряхлевшее тело
Волной пылающей крови.
Поставьте, невольники воли,
Шалаши у дворцов, как бывало,
Всколосите веселое поле
На месте тронного зала.
Сложите книги кострами,
Пляшите в их радостном свете,
Творите мерзость во храме, –
Вы во всем неповинны, как дети!
А мы, мудрецы и поэты,
Хранители тайны и веры,
Унесем зажженные светы
В катакомбы, в пустыни, в пещеры.
И что, под бурей летучей,
Под этой грозой разрушений,
Сохранит играющий Случай
Из наших заветных творений?
Бесследно все сгибнет, быть может,
Что ведомо было одним нам,
Но вас, кто меня уничтожит,
Встречаю приветственным гимном.
 
Юному поэту
 
Юноша бледный со взором горящим,
Ныне даю я тебе три завета.
Первый прими: не живи настоящим,
Только грядущее – область поэта.
Помни второй: никому не сочувствуй,
Сам же себя полюби беспредельно,
Третий храни: поклоняйся искусству,
Только ему, безраздумно, бесцельно.
Юноша бледный со взором смущенным!
Если ты примешь мои три завета,
Молча паду я бойцом побежденным,
Зная, что в мире оставлю поэта.
 
Творчество
 
Тень несозданных созданий
Колыхается во сне,
Словно лопасти летаний
На эмалевой стене.
Фиолетовые руки
На эмалевой стене
Плусонно чертят звуки
В звонко-звучной тишине.
И прозрачные киоски,
В звонко-звучной тишине,
Вырастают, словно блестки,
При лазоревой луне.
Всходит месяц обнаженный
При лазоревой луне…
Звуки реют полусонно,
Звуки ластятся ко мне.
Тайны созданных созданий
С лаской ластятся ко мне,
И трепещет тень латаний
На эмалевой стене.
 

А. Белый

Краткие биографические сведения

Настоящие имя и фамилия – Бугаев Борис Николаевич.

1880.14(26).10 – родился в Москве в семье профессора математики. Учился в лучшей московской частной гимназии.

1898 – поступление на физико-математический факультет Московского университета. По окончании учится на историко-филологическом факультете. Еще в детвтве заинтересовался буддизмом и философией А. Шопенгауэра. Главными авторитетами юного поэта были Вл. Соловьев и Ф. Ницше. Любимый поэт – А. А. Фет. Любимые писатели – Ф. М. Достоевский и поздний Г. Ибсен, композитор – Э. Григ. Белый во всем ищет сложные мистические связи. Именно поэтому его первые творения – «симфонии» (ритмизованная проза, построенная по законам музыкальной композиции) лежат как бы на стыке различных видов искусств. Белому оказываются близки идеи символистов, и скоро он входит в их окружение. Но его взгляд на символизм принципиально отличался от программы К. Д. Бальмонта и В. Я. Брюсова (полемика с Брюсовым найдет позднее отражение в романе «Огненный ангел»). В студенческие годы вокруг Белого как идеолога «теургического» символизма складывается своя группировка – московские «аргонавты» (по стихотворению Белого «Наш Арго»). В нее вошли молодые философы, поэты и музыканты (Эллис, С. Соловьев и др.). Их кумиром является ранний А. Блок (тогда еще не опубликованный). Белый вступает с ним в активную переписку.

1901 – знакомство с В. Брюсовым.

1902 – первая книга, написанная ритмической прозой «Вторая, драматическая симфония». Белый отходит от символистов, увлекается Кантом и неокантианством. Роман с Н. И. Петровской.

1904 – выходит книга стихов «Золото в лазури».

1904 – знакомство с А. Блоком, начало многолетней дружбы. Увлечение его женой, Л. Д. Менделеевой-Блок. Отношения отягощались любовью-ненавистью к самому Блоку, в конце концов дошедшей до того, что Белый вызвал Блока на дуэль, которая не состоялась: Л. Д. Менделеева-Блок разорвала с ним отношения из-за публикации рассказа Белого «Куст», в котором нашла отражение история их любви. До 1909 г. – период настроений отчаяния и тоски, пронизывающей творчество Белого. Он резко выступает против «нового» Блока, обвиняя в отходе от прежних мистических идеалов. Когда выпады принимают недопустимо резкий вид, уже Блок вызывает Белого на дуэль, что кончается очередным объяснением и примирением. Скоро Белый и Блок окончательно расстаются.

1909 – трудный период мрачного отторжения Белым прежних связей, однако именно в это время появляются самые его знаменитые произведения: сборники стихов «Пепел», «Урна», роман «Серебряный голубь», написанный ритмической прозой.

1910–1914 – обретение «второй зари», новый подъем в мироощущении. Женитьба на А. А. Тургеневой, молодой художнице. Создание романов «Котик Летаев» (1917–1918) и «Петербург» (окончен в 1916), явившегося одной из вершин символистского творчества. Написание работ по теории символизма: «Символизм» (1910), «Арабески» (1911), «Трагедия творчества. Достоевский и Толстой» (1911).

1914 – поездка в Германию в общину мистика-антропософа Р. Штейнера. Размолвка с женой, которая после отъезда Белого остается в Германии.

1917 – возвращение в Россию совпадает с революционными событиями, которые Белый воспринимает с энтузиазмом. После Октября работает в Московском Пролеткульте, занимается с молодыми поэтами, сотрудничает в Театральном отделе Наркомпроса, в Отделе охраны памятников старины. Знакомство с С. Есениным.

1918 – полемизируя с поэмой Блока «Двенадцать», создает поэму «Христос воскресе», свой вариант «осанны» революции.

1918–1922 – издает журнал «Записки мечтателей».

1921 – поэма «Первое свидание». Поездка в Берлин с целью примирения с женой. Попытка окончилась неудачей.

1923 – приезд в Россию.

1923–1933 – переработка прежних стихов, написание романа «Крещеный китаец», создание многотомного романа «Москва», литературно-критические статьи «Поэзия слова» (1922), «Мастерство Гоголя» (1934) и др., работа над мемуарами, которые вошли в число основополагающих книг по истории символизма и литературы начала ХХ века (три тома: «На рубеже столетий», «Начало века», «Между двух революций»).

1927–1929 – три путешествия в Закавказье, книги путевых заметок «Ветер с Кавказа», «Армения».

1934 – умер в Москве.

На горах
 
Горы в брачных венцах.
Я в восторге, я молод.
У меня на горах
очистительный холод.
Вот ко мне на утес
притащился горбун седовласый.
Мне в подарок принес
из подземных теплиц ананасы.
Он в малиново-ярком плясал,
прославляя лазурь.
Бородою взметал
вихрь метельно-серебряных бурь.
Голосил
низким басом.
В небеса запустил ананасом.
И, дугу описав,
озаряя окрестность,
ананас ниспадал, просияв,
в неизвестность,
золотую росу
излучая столбами червонца.
Говорили внизу:
«Это – диск плазмезарного солнца…»
Низвергались, звеня,
омывали утесы
золотые фонтаны огня –
хрусталя
заалевшего росы.
Я в бокалы вина нацедил
и, подкравшися боком,
горбуна окатил
светопенным потоком.
 
Петербург

Роман начинается с того, что описывается Петербург – «настоящая столица великолепной Российской империи, единственный ее Город»; «прочие русские города – лишь куча деревянных домишек».

Аполлон Аполлонович Аблеухов – важный государственный человек, сенатор – собирается на службу в Учреждение. Мир вокруг него отлажен, как механизм. Вещи лежат на строго пронумерованных полках, а старый камердинер заучивает их номера наизусть. Аблеухов любит каламбурить, шутки его не совсем ясны, но старик-камердинер делает вид, что понимает их. Где-то в глубине роскошного сенаторского дома спит Николай Аполлонович, сенаторский сын. Его поведение не слишком нравится в последнее время отцу. Сенатор садится в свою карету. Ему нравится находиться в ней, так как карета представляет собой замкнутое пространство, отгороженное от мира, она является символом любимого сенатором квадрата (зигзагообразную линию он не мог выносить). Кругом шумит Невский, но сенатору нет дела до «муравьев». Острова кишат людьми в разночинных одеждах. Там, на островах, в грязном доме живет Незнакомец с черными усиками. Он выходит из дома и устремляется в город, через мост, на проспект. В руках у него узелок – не то чтобы маленький, но и не так чтобы большой. Аблеухов сквозь стекло спасительной кареты видит вдруг ужасные, жуткие, ненавидящие его глаза, весь мир плывет перед сенатором, он чувствует, как страшно набухает в груди шар – Аполлон Аполлонович страдает расширением сердца.

«Неуловимый!» – слышит Незнакомец позади себя восхищенный шепот. Это две курсистки, замерев, глядят ему вслед. Пройдя через дверь и грязную лестницу по заплеванному полу Незнакомец попадает в ресторан. Он трижды «оглушает себя ядом водки». Мир вертится и плывет, но лишь на одну минуту. В ресторанчик входит «агент» – «особа», которую ожидает Незнакомец. Это некий Липпанченко – толстый и гадкий. Он просит «передать заодно» письмецо Аблеухову-младшему. Темно-желтый цвет пиджака Липпанченки напоминает Александру Ивановичу (Незнакомцу) такой же цвет обоев в его ободранной комнатке на островах.

Николай Аполлонович просыпается, как всегда, поздно. В комнате книги Канта, его бюст. Мать Николая Аполлоновича сбежала два года назад с итальянским артистом, и Николай остался один – отца он мало интересовал. Николай сумел превратить комнату (при помощи книг и Канта) в бесконечно расширяющуюся Вселенную, в «общий бытийственный хаос». Это было его убежище, его «карета, его куб, его квадрат». От костюмера ему приносят алое домино с черной маской, «превратившее затрепетавшего сенаторского сына в демона пространства».

 

Между тем Аполлон Аполлонович вспоминает, что видел Незнакомца с усиками раньше у себя дома – тот приходил к сыну Николаю.

Николай Аполлонович стоит у дома с колоннами. Софья Петровна, его возлюбленная, одетая в черную плюшевую шубку, спешит к подъезду, «входит в темноту пространства», звонит в дверь. Маврушка, прислуга, открывает и с ужасом видит, что позади хозяйки стоит страшный паяц в красном домино и со стоном тянет руки к Софье Петровне. Софья Петровна захлопывает дверь и с колотящимся сердцем бежит в свою «японскую» комнату. В «Дневнике происшествий» петербургских газет сообщается о нашествии на город «жуткого снежно-хохочущего» алого домино в черной маске.

Софья Петровна Лихутина влюбилась в «божественное» выражение лица Николая Аполлоновича, когда он был шафером на ее свадьбе с Сергеем Сергеевичем, офицером, заведующим провиантом. Однако после свадьбы она увидела, что лицо Николая больше похоже на лягушачье, и мстила сенаторскому сыну за то утраченное выражение. Их отношения мучительны. Когда он однажды кинулся на нее в порыве страсти, она укусила его до крови в губы и крикнула: «Урод, лягушка, красный шут!» На что Николай Аполлонович в ответ называет ее «японской куклой» и уходит прочь. Она умоляет его остаться, но он уходит, даже не обернувшись. Теперь красный шут появляется у Софьи Петровны за спиной. Ей «обидно и сладко» от этого.

Александр Иванович, то есть Незнакомец с усиками, входит в дом, где его ждет Николай Аполлонович. Николай Аполлонович нервничает: летом он опрометчиво пообещал помощь одной политической партии, и теперь за это надо отвечать. Николай Аполлонович с облегчением узнает, что от него требуется лишь спрятать у себя узелок. Незнакомец тем временем погружается в задумчивость и вспоминает свою жизнь: якутская каторга, побег в бочке из-под капусты. Он не читал Маркса, зато с удовольствием читал Конан-Дойля. У Александра Ивановича есть одна навязчивая галлюцинация: ему кажется, что на обоях проступает желто-шафранное лицо то семита, то монгола. Александр Иванович (его фамилия Дудкин) часами стоит в позе распятого Христа – это помогает, но ненадолго: галлюцинация является вновь и вновь. Ему слышится странное слово «Гельсингфорс!» В дверь входит Аполлон Аполлонович. Он здоровается с «усиками». Александр Иванович ненавидит эту «особу»

«Вздыбил копыта Медный всадник. Расколота Россия надвое – копыта в воздухе, копыта твердо упираются в землю. Что будет с тобой, страна? Что сделаешь ты, Медный?»

«Старички» собираются на большой прием. В каждом холодном огромном доме на набережной достают белоснежные штаны и золоторасшитые мундиры, щелкают коробочки с орденами. Облачается и Аполлон Аполлонович.

Ангел Пери (как называет Николай Аполлонович Софью Петровну) тоже спешит на праздник. Там ее поджидает подруга, Варвара Евграфовна Соловьева (революционерка), она говорит, что Софья Петровна должна передать письмо Николаю Аполлоновичу. Софье Петровне «стыдно и сладко». Она спешит домой и вдруг замечает, что ей навстречу сквозь снег бежит ярко-красное домино, заламывает руки, гнется и извивается. Потом падает в снег. Софья Петровна узнает Николая Аполлоновича, этого «шута». Оскорбленная Софья Петровна рыдает, мчится домой и кидается к мужу – тихому Сергею Сергеевичу, предоставившему ей полную свободу. Она все рассказывает ему. Софья Петровна рыдает в своей комнате – муж ходит по своей. Она читает письмо, которое должна передать Николаю Аполлоновичу на завтрашнем карнавале у Цукатовых, и ее охватывает радость, так как теперь он в ее власти. Сергей Сергеевич ходит по комнате и думает «о чем-то страшном». Внезапно он говорит, что Софья Петровна не должна ехать на бал. Она в ответ презрительно смеется, хотя от слов мужа и его тона ей становится страшно.

Аполлону Аполлоновичу тяжело засыпать в огромной спальне. В полусне ему чудится в зале цоканье копыт. Сенатор встает с постели, идет в зал и видит, как в неверном лунном мерцании посреди залы танцует монгол, присвоивший себе лицо Николая Аполлоновича. Ветер врывается в форточку и уносит с собой сознание сенатора – «златоперой звездочкой кружится оно в вихре вселенной». Аполлон Аполлонович видит себя со стороны в виде ощипанного куренка. Затем сознание возвращается обратно, Аполлон Аполлонович понимает, что это был сон, «душное марево».

Николай Аполлонович спешит в Летний сад. В полученном им накануне письме некая С. назначает ему там свидание. Он думает, что под подписью «С.» скрывается Софья Петровна. Окрыленный надеждой, он не чует ни времени, ни пространства. Однако в Летнем саду его ждет Варвара Евграфовна: она предлагает Николаю Аполлоновичу гражданский брак в «интересах дела». Николай Аполлонович уходит от назойливой поклонницы.

К желтому сенаторскому дому подходит дама средних лет. Лакей узнает в ней барыню, Анну Петровну (сбежавшую с итальянским артистом). Она вернулась обратно, ей грустно в старом доме. Она знает, что муж простит ее, но знает также, что она его не простит никогда. На вопрос обрадованного лакея Анна Петровна отвечает, что остановится в гостинице.

На балу у Цукатовых кружатся пары, ждут масок, а в большой комнате настоящий салон: пожаловал сам Аблеухов-старший. В открывшуюся дверь боком входит красное домино. Оно умоляет не изгонять его на мороз, в петербургскую слякоть, а оставить в доме. Домино зорко оглядывает гостей, но ангела Пери среди гостей не замечает, и «сгибается алой грудой атласа в углу». Тем временем Софья Петровна собирается на бал, стараясь не думать о Сергее Сергеевиче с его угрозами и словами «можете не возвращаться». Она надевает юбочку а-ля Помпадур, и скоро «в вихре масок, капуцинов, арлекинов» «юбочка с валансьеновыми кружевами» несется к алому домино. Николай Аполлонович не узнает Софью Петровну. Та передает ему письмо. Николай Аполлонович читает письмо, маска сдвигается, и все узнают в ярко-красном домино сына сенатора. Николай Аполлонович спасается бегством, «домино как кровавый шлейф волочится за мертвецом». Аполлону Аполлоновичу сообщают, что красное домино – его сын, что он связался с подозрительными личностями, за которыми установлена слежка. Аполлон Аполлонович называет сына негодяем, говорит, что он вырастил чудовище, и бежит прочь. Софья Петровна внезапно понимает до конца, что в письме писалось о том, что Николай Аполлонович должен кинуть бомбу в сенатора, т. е. в собственного отца. Софья Петровна вспоминает о словах мужа «можете не возвращаться», и ее охватывает отчаяние. Она видит в пустой зале кого-то, одетого в белое домино, и надеется, что это ее муж, который одумался и приехал за ней. Белое домино усаживает ее в карету, довозит до дома и исчезает. Софья Петровна звонит в дверь своей квартиры, но ей никто не отвечает, только где-то в глубине квартиры с глухим стуком падает человеческое тело.

Николай Аполлонович бежит по улицам, путаясь в красном домино. «Рушатся линии проспектов и улиц, пульсирует лихорадочно мысль: узелок – бомба – отец». Его останавливает «какой-то гаденький человечек», кривляясь, предлагает пойти поговорить. Николай Аполлонович покорно идет за ним.

У Лихутиных (Софьи Петровны и Сергея Сергеевича) тем временем происходит следующее. Сергей Сергеевич выгоняет Маврушку, выключает везде свет, намыливает веревку, накидывает ее на крюк в потолке и отталкивает ногой столик. Крюк вырывает кусок потолка, Сергей Сергеевич падает на пол. Он с облегчением вздыхает, так как счастливо избежал смерти, а нервный припадок прошел. Он отпирает дверь Софье Петровне, извиняется перед ней, Софья Петровна раскаивается и с рыданиями кидается к мужу. Супруги мирятся, «плачут, смеются, шепчутся».

Аполлон Аполлонович идет вместе с некой «особой», которая сообщает ему, что против него готовится теракт. Аполлон Аполлонович ощущает дыхание смерти, вспоминает о негодяе-сыне, неверной жене и приходит к выводу, что, вероятно, именно такая смерть и нужна ему. Внезапно он видит, как девочку лет пятнадцати догоняет «гнусный детина». Аполлон Аполлонович берется ее проводить. Она цепляется за его рукав, так как для девочки сенатор был просто добрый старик.

Николай Аполлонович тем временем разговаривает с «гаденьким человечком», Павлом Яковлевичем Морковиным, незаконным сыном Аполлона Аполлоновича и белошвейки, т. е. своим сводным братом. Морковин знает о сенаторском сыне все: в том числе и о революционном кружке, т. к. работает в охранке. Он предлагает Николаю Аполлоновичу выбрать между арестом, убийством и самоубийством. Николай Аполлонович едет в карете домой. На мосту он обгоняет сенатора, и их глаза встречаются. Сенатор содрогается от этого взгляда: так на него смотрел разночинец на проспекте, а теперь так смотрит собственный сын.

Дома Аполлон Аполлонович узнает новость о том, что его жена, Анна Петровна, вернулась, и он словно молодеет на глазах. Николай Аполлонович, видя это, чувствует прилив любви к отцу, но тот отталкивает его. Николай Аполлонович в приступе ярости, словно в бреду, кидается в свою комнату, хватает узелок, извлекает оттуда бомбу, вмонтированную в консервную банку из-под сардин, и поворачивает ключ. После этого падает воспаленной головой на бомбу – и его окружают Будда, нирвана.

Александр Иванович Дудкин (Незнакомец) просыпается в своей желтой каморке. Он выходит на лестницу, закиданную очистками и яичной скорлупой. Из темноты появляется Николай Аполлонович и говорит, что не может и не станет совершать преступления. Александр Иванович не понимает, в чем дело, так как ничего не слышал о приказе, который получил Николай Аполлонович. Александр Иванович обещает заступиться, а бомбу просит выкинуть в Неву.

У некой Зои Захаровны Флейш собираются «товарищи». Глава революционного кружка Липпанченко тоже здесь. На вопрос Александра Ивановича о готовящемся теракте он отвечает, что приказ отдан правильно, советует не лезть не в свое дело, иначе Александра Ивановича ждет расправа. Александру Ивановичу становится страшно, он боится подняться на лестницу собственной квартиры, ему чудятся на ней какие-то тени, пришедшие за ним. В сознании дикое слово-заклинание «Енфраншиш!». У Александра Ивановича начинаются видения, из тьмы появляется странная фигура вертлявого и болтливого человека, который представляется как персидский подданный, Шишнарфнэ. Затем он слышит на лестнице страшные тяжелые шаги – это Медный Всадник входит в его квартиру. Александр Иванович чувствует себя пушкинским Евгением, который целое столетие напрасно бежал от всадника. Александр Иванович падает к ногам Медного Всадника с воплем «Учитель!» Металл расплавленной десницы вливается в мускулы Александра Ивановича. Александр Иванович бежит в лавку, чтобы купить финский нож. Финских ножей нет, и он покупает ножницы.

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39  40  41  42  43  44  45  46  47  48  49  50  51  52 
Рейтинг@Mail.ru