Когда я захожу в дом, прикованные к экрану планшета дети едва удостаивают меня взгляда. Но тетю Мелиссу они встречают с куда большим энтузиазмом. Не проходит и пяти минут, как она уже возится с ними на полу и уползает в коридор, где, судя по шуму, идет нешуточная борьба. Появляется Грег, хмуро всматривающийся в смартфон, который торопливо прячет, едва завидев меня.
– О… привет, – говорит он голосом, максимально похожим на голос Иа-Иа.
– Это у тебя на лице следы подушки?
– Я… я, должно быть… задремал чуток… – щеки у него краснеют.
«И награда “Отец года” достается…» – проносится у меня в голове.
– А я вот люблю покемарить, – жизнерадостно подает голос Мелисса. – Все равно что два дня в одном.
– Э-ээ… ну да. Чаю?
– Спасибо. Зеленого, – отвечаю я, и он ковыляет на кухню, чтобы поставить чайник.
Я осматриваюсь. Никаких признаков пакета с плавательными принадлежностями. Ранец Шарлотты для занятий фортепьяно по-прежнему на том же месте в коридоре, где я оставила его вчера. Грег точно забыл об этих мероприятиях, желая побыстрее разобраться с продуктовым набором, который я заказала вчера для детей…
Я осторожно опускаюсь на кухонный стул, прислушиваясь к волнам тошноты в животе и опасаясь возобновления извержения в любой момент. Мне хочется лишь одного – забраться под теплое одеяло с бутылкой «Lucozade Zero». Я мысленно издаю стон. Я же мать двоих детей, у меня много обязанностей. И, возможно, немного рвоты, застрявшей где-то в лифчике…
Выполнив дыхательные упражнения, а также проглотив и отправив на место комок желчи, я разглядываю разбросанные по кухонному столу полупустые упаковки еды навынос и обертки от сэндвичей, похожие на какую-то модернистскую инсталляцию.
– Вижу, ты не забыл о сбалансированном питании…
– Чего?
– Ты в кастрюлю заглядывал с тех пор, как я уехала?
Грег напускает на себя вид усталой обреченности, а я придаю своему лицу хорошо заученное выражение снисходительности. Неплохая комбинация, позволившая нам прожить последние несколько лет. «Нет смысла сейчас раскачивать лодку», – думаю я, вставая в поисках парацетамола. Или лоботомии. Или желудочного зонда. Сейчас я согласилась бы на что угодно.
И только теперь я замечаю след из сухой грязи (земли? навоза?), петляющий по белому кафелю кухни и ведущий прямиком к… моей сестре.
– Ботинки! Немедленно! Сняла!
Нехотя она сбрасывает ботинки, и в это же мгновение меня едва не сшибает с ног «аромат из прошлого».
– О боже! Это твои носки? Что за вонь! – я прикрываю рот ладонью в страхе, что меня опять вырвет.
– Что? Это мои счастливые носки!
– А ты когда-нибудь их стираешь?
Она удивленно смотрит на меня.
– Но тогда удача смоется!
– Мне наплевать! Надевай ботинки обратно, – я указываю на коврик у двери. – Я дам тебе чистые носки.
– Они не грязные, просто нестиранные, – возражает Мелисса.
– А это не одно и то же? – спрашиваю я недоверчиво, находясь уже на самой грани рвоты, а сестра снова глядит на меня, как на тупицу. – Неважно, просто стой здесь. Я дам тебе пару своих носков. Все равно мне нужно их сменить.
Поднявшись наверх настолько быстро, насколько позволяет похмелье, я направляюсь в спальню с до сих пор опущенными жалюзи и прохожу мимо покрытой пуховым одеялом корзины с бельем для стирки. Запах далеко не первой свежести снова заставляет меня почувствовать тошноту, и я машинально опускаю руку в карман для телефона в поисках какой-нибудь спасительной пилюли… Черт, он же до сих пор в моей сумке… Такое впечатление, будто меня ограбили. Натягивая джинсы и свежую блузку, я беспокоюсь о том, как бы мой загадочный абонент не начал снова названивать или писать сообщения. Или, что хуже, как бы ему не ответил Грег. Я понимаю, что у меня нет выбора, кроме как взять носки и спуститься обратно. К своей жизни…
– Что на обед? – встречает меня Грег вопросом, когда я доставляю чистые носки и возвращаюсь на кухню.
Я вытягиваю свой телефон из сумки и проверяю его: еще два пропущенных звонка, причем один из хирургии, а также одно сообщение.
«Это я ☺»
Мне становится дурно.
«Из прошлой ночи», – продолжается оно.
Значит, это точно не Стив из хирургии. Мистер Зубы… Я не хочу знать его настоящее имя. Вообще ничего не хочу знать про него. Сейчас мне хочется снова проблеваться, а потом спрятаться под стол, заткнув уши пальцами, пока все не пройдет и все не уйдут. Но я не могу. Потому что я тут взрослая…
«Не звони и не пиши мне больше, – печатаю я ответ, добавляя после некоторых раздумий: – Пожалуйста».
Вежливость ничего не стоит.
Я засовываю телефон в карман, чтобы он всегда находился при мне, и придаю своему лицу наилучшее «безмятежное выражение». Чайник вскипел, кружки стоят на сушилке. На сегодня это самое большее, что сделал Грег для приготовления чая.
– Я спросил, что на обед, – повторяет Грег.
– Не знаю, – отрезаю я. – А какое полезное и питательное блюдо ты приготовил?
– Э-мм…
– Вот именно, – я распахиваю дверцу холодильника и осматриваю содержимое. – Тогда давай я приготовлю, ладно?
Я начинаю вынимать упаковки разных форм и размеров и расставляю их в том порядке, в котором, по моему мнению, их нужно подавать.
– Дети? Еда! Мелисса? Присоединишься? Если не против…
Я надеюсь, что она откажется.
– Я бы попробовала, – она внимательно рассматривает упаковки. – «Рагу из тофу»…
Я буквально ощущаю, как она передумывает, когда я протыкаю пластиковую пленку вилкой и ставлю лоток в микроволновку.
– Не волнуйся, – уверяю я ее. – Парочка «микроволн» тебя не убьет. Если кто хочет, есть и мясной вариант.
Она облегченно опускает плечи. Грег тихо уходит заниматься какими-то своими делами, а Мелисса нехотя кладет свои «счастливые носки» в кучу одежды для стирки. Ожидая сигнала микроволновки, я атакую замотанную в пленку брокколи – мою единственную уступку «домашней кухне» – и разогреваю ее в сковородке со спагетти.
– Ну вот, еда готова. Внимание всем!
Никакого ответа.
– Обед! – кричу я.
– Нет! – кричит один ребенок, после чего заливается смехом.
– Да!
– Так… – я глубоко вдыхаю и сжимаю пальцами виски в попытке унять пульс, пока смесь в сковороде побулькивает.
– Мы смотрим видео с Тейлор Свифт! – жалобно тянет старшая.
– Тейлор кто? – моя сестра слабо разбирается в поп-культуре.
– Свифт. С длинными ногами. Выгодно расстается с ухажерами, – быстро ввожу я ее в курс дела. – Детям нравится смотреть ее видео на YouTube.
– А тебе не кажется, что рановато? В их годы мы играли с кукольными домиками и игрушечными фермами.
– Правда? – рассеянно говорю я, отвлекаясь на боль, которая, как кажется, теперь переместилась за глазницы и в мое только что обожженное запястье.
Это не похмелье, а пытка какая-то…
– Конечно, в наше время не было таких технологий… – Мелисса произносит это слово таким тоном, будто это какая-то причуда, с которой она не желает иметь ничего общего.
– Ну, давайте! – пытаюсь я снова. – Кто хочет брокколи?
Молчание.
– М-ммм, брокколи… обожаю брокколи!
– Слова, которые не скажет ни один ребенок на свете, – шутит Мелисса.
Я встречаю ее взглядом, говорящим: «Не смей приходить в мой дом и критиковать мои съедобные растения из семейства крестоцветных».
– О, извини. Ладно, считай, что я тоже в деле.
Я раскладываю на столе ножи, вилки, салфетки и баночки с приправами в надежде вернуть контроль над днем, который уже безнадежно сошел с рельсов. Мы все можем сесть за стол и вместе пообедать. Как это делают в фильмах. Как нам говорят журналы. Можем поговорить. И поесть. И все будут рады, – решаю я.
В дверях появляется Грег и слегка усмехается.
– Ты чего это стол накрыла?
– Прошу прощения?
– Почему бы не поесть перед телеком, как нормальные люди?
– Потому что это воскресный обед, когда дома собрались все, – голос мой невольно повышается, и мне приходится немного сдерживать себя. – И я подумала, что мы могли бы поесть все вместе. Что это было бы неплохо. Но вот тебе еда. Делай что хочешь.
Он и делает. Нагружает тарелку и уносит ее к дивану, где будет поглощать еду в одиночку перед телевизором. «По примеру папы» Шарлотта и Томас врываются на кухню и со смехом делают то же самое, хватая свои глубокие тарелки и унося их в свою берлогу, откуда доносятся обрывки записей Тейлор Свифт. И только Мелисса садится со мной за стол и основательно принимается за еду, одобрительно кивая.
– Знаешь, какой самый главный ингредиент любого блюда? – спрашивает она с набитым ртом.
– Мясо? – смотрю я с недоумением на ее тарелку.
– Нет! – она поднимает вилку и чокается своим стаканом с водой с моим. – Хорошая компания!
– О… – я чувствую, что она хочет меня приободрить, но это у нее не получается.
Я вижу, что у нее между зубов что-то застряло. И это не похоже на рагу или остатки пирога… Сдается мне, она даже не прикасалась к набору зубных нитей, который я ей послала…
Я ем без удовольствия и без аппетита. Брокколи с капельками соевого соуса: потому что мне надо поесть. Потому что так бы поступила ответственная, следящая за своим здоровьем мать двоих детей, которая не испытывает ужасного похмелья после бесшабашно проведенного вечера. Я прикладываю немало усилий, чтобы проглотить пищу, сражаясь со своим пищеводом за право самой определять, что должно падать вниз, а что должно выходить наверх. И я побеждаю. Как обычно. Или, по крайней мере, как бывало прежде. Потом я гоняюсь за детьми со сковородкой с брокколи по всему дому (как и всегда), прежде чем сдаться.
Вместо семейного обеда я довольствуюсь тем, что выгружаю чистые тарелки из посудомойки (Грег считает, что это делает домашний эльф) и ставлю на их место грязные вместе с чашками, скопившимися на подоконниках.
Наконец, после того как порядок и симметрия восстановлены, можно подняться наверх. Мелисса следует за мной.
– По-твоему, это нормально? Грег ест перед телевизором, а дети с планшетами?
– Ну… не совсем нормально, – мнусь я.
– Похоже, они не слишком рады видеть тебя.
– Спасибо, что сообщила, – говорю я, поднимаясь по лестнице.
Моя сестра – апологет истины.
Наверху меня охватывает странное головокружение, как будто я разглядываю последствия кровавой бойни. «Ты сможешь, – уверяю я себя. – Просто приберись, разложи белье, приготовь ужин, помойся, уложи детей спать, затем ложись в кровать сама». Так, на мой взгляд, можно быстрее завершить этот день. На меня наваливаются усталость и оцепенение. Мне даже приходится ущипнуть себя, чтобы сосредоточиться. Нужно двигаться дальше, постепенно прокладывая себе дорожку, по одной плитке за раз…
А что, если я всю жизнь так и буду загружать и разгружать посудомойку? Загружать и разгружать стиральную машину, развешивая белье (худшая часть)? Приводить дела в порядок, продолжать карьеру и присматривать за семейством до какого-то волшебного мгновения в будущем, когда все станет легче. Вроде выхода на пенсию. Или смерти…
Я пытаюсь управиться с двойным пододеяльником, одновременно проверяя электронную почту (Эсме хочет знать, куда я пропала; при желании я могу увеличить свой пенис по «невероятно низкой цене»[8]; срок возврата книг в библиотеку прошел; но среди плюсов то, что меня на LinkedIn рекомендовали два новых пользователя), когда мои заботы прерывает Мелисса:
– Ты задумывалась о том, что современная жизнь, возможно, слишком комфортная?
Я чувствую, что готова взорваться прямо сейчас, внутри этой палатки из египетского хлопка (подарок на свадьбу), широко расставив руки в позе распятья, выполняя хитрый маневр «Схвати пододеяльник за углы изнутри и ни за что не отпускай, что бы ни угрожало твоей жизни».
– Нет, – я надеюсь, что под этой хлопковой завесой раздражение в моем голосе будет не так заметно. – Никогда не думала, что моя жизнь слишком «комфортная».
Я встряхиваю пододеяльник, выворачивая его наизнанку, со всей силой, на которую способна женщина с широко разведенными руками, и заставляя постельное белье подчиниться своей воле, пока, наконец, полностью не освобождаюсь от него.
Статическое электричество в волосах придает даже некоторую привлекательность моему внешнему виду. Мелисса же не обращает никакого внимания на мой триумф и перебирает старые фотографии, которые хранит в бумажнике, словно сейчас 1990-е.
– Тогда скажи мне вот что, – начинает она, и я невольно напрягаюсь. – Посмотри, какой безмятежный вид у бабушки на этой фотографии. Она кажется совершенно довольной жизнью.
Мелисса размахивает квадратиком цвета сепии со скругленными углами. На нем изображена женщина, которую мы с ней по-хорошему и не знали. Женщина с поразительно прямой спиной, в легком сарафане, с викторианскими кудряшками, стоящая у какого-то причала.
– Ее совершенно не заботит, сколько лайков наберет ее публикация в Facebook или сколько писем скопилось в ее электронном ящике, – продолжает Мелисса. – Она просто счастлива, потому что война закончилась и она снова увидится с дедушкой, а потом родит двойняшек.
«Что-то подсказывает мне, что она улыбалась не настолько радостно, когда эти двойняшки появились на свет, а памперсы еще не придумали», – невольно проскальзывает у меня в голове мысль.
– Ее жизнь была проще!
– Ну что ж, повезло бабушке. А некоторым приходится выплачивать ипотеку.
Я имею право на такой ответ, потому что Мелисса живет в домике садовника у какого-то поместья, за который платит пару грошей в год. Насколько мне известно, ее работа заключается в том, чтобы слоняться туда-сюда с животными на поводке на манер доктора Дулиттла, и денег хватает как раз на «необходимое» в виде пирогов и содержания белого пикапа выпуска 1980-х.
– И тем не менее я довольна своей жизнью, – протестую я. – Мы проводим вместе выходные…
По правде говоря, я даже не могу вспомнить, когда мы в последний раз выбирались куда-нибудь на выходные или праздники. Выходные всегда казались мне пустой тратой времени – досадной помехой для работы или для того, чтобы ощущать себя взрослой.
– И поблизости скоро откроется Starbucks, – добавляю я.
Мелиссу, похоже, это не впечатляет, и меня раздражает, что она стала свидетельницей того, как я признаю свою жизнь ничем не примечательной.
– Ты часто общаешься с коллегами вне работы? – спрашивает она.
Я качаю головой.
– А с бывшими одноклассниками?
– Какими еще бывшими одноклассниками?
Мелисса скрещивает руки и смотрит на меня так, будто говорит: «Что и требовалось доказать».
Внутренности у меня сжимаются, и на мгновение мне кажется, что меня вот-вот снова стошнит. Но потом я узнаю чувство: это не тошнота, это грусть…
Я не могу вспомнить, когда в последний раз проводила вечер с подругами. Или хотя бы где-нибудь пила кофе. Или разговаривала просто так по телефону. «Это я виновата, что пустила все под откос? – думаю я. – Или они? Или все мы приложили к этому руку?»
– Вы часто с Грегом выбираетесь куда-нибудь? Ну там в ресторан или на прогулку.
– Господи, нет! – фыркаю я и тут же смущаюсь от такого признания безнадежности своего брака. – Ну то есть, мы же заняты. Я занята. Всегда есть… дела поважнее.
Не успеваю я закончить, как понимаю, что это очередное оружие в кампании Мелиссы под названием «Заставь сестру возненавидеть ее жизнь».
– Ну хорошо, у нас не все так уж радужно, – продолжаю я.
Я уже несколько месяцев не слышала, как Грег смеется. Просто смотрит новости по телевизору и ест всякий мусор. Еду, из-за которой он пахнет как стареющая молочная корова. Причем меня раздражает не только качество того, что он запихивает себе в скривившийся на манер Иа-Иа рот, но и количество. Я вышла замуж за голодающего. Я содрогаюсь при воспоминании о кучах коробок из-под пиццы за мусорным баком, которые обнаружила на прошлой неделе. Или об обертках от шоколадок в карманах брюк, которые лежат там, пока не слипнутся в комок и пока кто-нибудь (я) не выбросит их перед стиркой. Я предполагала, что это нормально – заурядные будни обыкновенного брака.
Но что, если я ошибалась?
Я не какая-нибудь наивная, впервые влюбившаяся девочка. Я не настолько глупа, чтобы верить в любовь до гроба к одному человеку. После рождения детей наши пути немного разошлись, но такова жизнь. Разве нет? И я стараюсь справляться, находить общий язык. Пытаюсь не поддаваться сжимающей желудок панике, когда не срабатывает очередная книжная идея или когда он чрезмерно увлекается политической борьбой в стране, которую я даже не смогу показать на карте. Как прошлой ночью, когда я побрила ноги и еще не установила ретейнер (у людей с двумя детьми это считается прелюдией…), а он заявил, что уровень безработицы в Чехии составил всего три процента. Я спросила, не шутит ли он, а он ответил: «Экономика у них на подъеме». Поэтому я послушала подкаст про женщин, убивших своих мужей, и заснула без него, а утром специально пережарила его кусок белого хлеба со скудным содержанием питательных веществ. Он же отправился спать в свой «кабинет».
«Возможно, время для романтики настанет, когда все более или менее утрясется, – говорю я себе. – Когда он устроится на работу, или вернется в форму, или когда мы снова друг другу понравимся…»
Конечно, «Касабланкой» наша жизнь никогда не была. У меня никогда не было времени для долгих фортепьянных проигрышей или крупных планов в размытом кадре. Предполагалось, что Грег будет моим спутником по жизни, достаточно сообразительным, чтобы найти хорошую работу, который будет любить меня достаточно, чтобы смириться со всеми моими недостатками, и который станет хорошим отцом. Понимаю, звучит как песни группы Coldplay. С Грегом я сошлась после того самого бойфренда, который бывает у всех. После бойфренда, с которым я познакомилась на вечеринке первокурсников, который играл на гитаре, обильно смазывал волосы гелем и бросал меня в конце каждого семестра, чтобы побыть одиночкой на каникулах. Вы знаете таких. Так что когда я встретила Грега – надежного, предсказуемого Грега, пахнувшего дезодорантом Right Guard, – я была готова к отношениям. Он казался нормальным. А когда у меня стали зарождаться сомнения в нем, то мне казалось, что уже слишком поздно. К тому же я думала, что склонна видеть проблемы на пустом месте. Но в последние время сомнения усилились, и я даже начала пересматривать некоторые вещи. Теперь я спрашиваю себя, что будет, если мы так и не полюбим друг друга снова.
Что, если ничего больше не будет? При этой мысли у меня сжимается сердце. Но что пугает еще больше – так это то, что я не вижу альтернативы. Я была дочерью, потом женой, потом матерью. И стоматологом. Вот и все.
Я была обречена стать стоматологом с пяти лет. Мне почему-то всегда нравилось представлять себя в чистом и аккуратно прибранном кабинете – тихом, если не считать гудения электрических жалюзи, закрывающихся по нажатию кнопки. Даже когда я в подростковом возрасте носила брекеты, я вовсе не возражала против того, чтобы раз в два месяца посещать техника, затягивавшего потуже винты. Конечно, было немного больно, но по-хорошему. И даже отвлекало от другой, пустой боли, которая охватывала меня дома. Так что мой дальнейший курс был определен заранее: буду зарабатывать себе на жизнь бормашиной и гидравлическим креслом. Поэтому я стала стоматологом. Этим я и занимаюсь до сих пор, вдобавок к домашним хлопотам и воспитанию детей. Словно хорошо настроенный механизм. Усердно работаю и слежу за тем, чтобы каждый пункт в моем графике был своевременно отмечен галочкой. До недавних пор. Когда ежедневные обязанности стали наползать друг на друга, словно чешуя на рыбе.
Мне вдруг показалось, что я ужасно устала быть стоматологом. И женой…
– Тебе нужно сменить обстановку, – предлагает мой услужливый лабрадор в человеческом обличье. – Нужно сделать перерыв.
– Это не фильм «Осторожно, двери закрываются!», – говорю я ей. – Это моя жизнь! Я выбрала ее. У меня два ребенка, которые игнорируют меня, и счета, которые надо оплачивать. Не могу же я подстричься под мальчика и открыть тапас-бар…
Мелисса смотрит на меня, как на раненого щенка, и мне снова хочется заплакать. Но я не плачу. Потому что никогда не плачу. Никто не сравнится со мной в искусстве «не делать сцены». Некоторые сказали бы «подавлять эмоции». Я называю это «умением сдерживаться». Не можем же мы все сразу развалиться… Как бы мне ни хотелось рыдать и кричать, я стараюсь всегда сделать все возможное, чтобы собраться с духом и никогда не поддаюсь наполняющей меня ярости. Такой курс помог мне пережить трагедию (смерть матери), унижение (рвота у буфета на виду у всех; супруг из тех, кто предпочитает «Правительственный час» сексу…) и невозможное (хирургия корневого канала в невероятно упрямой десне; заставлять детей есть овощи хотя бы раз в месяц, чтобы у них не возникла цинга…). Мой единственный способ справляться со всем – это собраться. Я не могу проиграть. Потому что… ну тогда проиграют все.
И еще у меня четыре «вечные» хозяйственные сумки в багажнике…
После смерти мамы все мне говорили: «Нужно выплакаться, дать волю чувствам». Но я не давала. Потому что Мелисса и так неплохо справлялась за обеих. Я все равно не могла бы сравниться с ней в экстравагантности выражения своих душевных страданий. Поэтому я сосредоточилась на повседневной рутине. Что было бы лучше для всех нас, как я полагаю. И по большей части со мной все в порядке. А когда у меня опять зарождаются сомнения, я повторяю себе: «У меня все в порядке, у меня все в порядке…» Но когда накапливается слишком много несостыковок, я взрываюсь внутри. Просто сердце схлопывается, не оставляя снаружи никаких ошметков. Чисто и аккуратно. Всегда тактично и с оглядкой на других.
У меня многое получается хорошо: я могу проверить вашу полость рта; тщательно исследую ваши мягкие ткани, пока вы сидите в наиболее уязвимой и неудобной для большинства людей позе. Я могу составлять график семейных событий на два года вперед; за пять минут заранее готовить обед на четверых и вынимать занозы со стопроцентной вероятностью успеха. Меня с полным правом можно называть «Пегги Ли»[9]. Я могу прибраться за другими и причинить боль, когда это необходимо – когда это То, Что Нужно. Но если вы хотите часами вспоминать о Старых Добрых Деньках, поедая мороженое за просмотром какого-нибудь телевизионного шоу? Нет уж, увольте. Вы обратились не к той женщине. Я занята. У меня дела. И вообще, у меня по графику сейчас…
– Дети! – кричу я, перегнувшись через перила. – Поднимитесь и помогите мне с наволочками!
– Ну и суматоха у тебя в доме… Брокколи, да теперь еще и эти наволочки.
– Считается, что профессиональный успех напрямую связан с тем, как в детстве выполнялись обязанности по дому, – говорю я Мелиссе, игнорируя ее сарказм. – Причем начиная с как можно более раннего возраста.
– Скука! – потягивается она напоказ и делает вид, что засыпает.
Я решаю, что сейчас не время говорить о том, что каждый вечер перед сном я двадцать минут занимаюсь с ними математикой или что всегда можно найти возможность чему-то поучиться в течение дня. Вместо этого я произношу свое любимое изречение: «Усилие – это как зубная паста, всегда можно выдавить еще чуточку больше».
Она изображает, как вешается от отчаяния.
– Когда мы познакомились, Грег не знал, как включать стиральную машину, – настаиваю я, теперь защищая себя. – Ты правда хочешь, чтобы подобное повторилось с кем-то еще?
– Нет, – соглашается она и добавляет вполголоса: – Хотя было бы лучше, если бы сам Грег больше ни с кем не повторился…
– Ты же знаешь, что я тебя слышу, когда ты вот так говоришь как бы в сторону и про себя? И ты говоришь вовсе не шепотом, – сообщаю я ей, прежде чем снова завопить во все горло: – ДЕТИ!
От напряжения у меня даже кружится голова, и я едва не падаю. Поэтому я некоторое время стараюсь молча складывать чистую (как я надеюсь) одежду в стопки, а потом немного зависаю, пытаясь понять, принадлежат ли синие штаны у меня в руках мне или дочери. Чтобы осмотреть их получше, я подношу их ближе к глазам.
– Ты чего? – Мелисса смотрит на меня, как на сумасшедшую, поэтому о объясняю.
– Эти штаны я носила на той неделе, но теперь думаю, вдруг они принадлежат Шарлотте.
– Это же детский размер… – многоточие буквально повисает в воздухе.
– Да, они слегка тесноваты, – признаю я. – Но видно, что они поношенные…
Мелисса смотрит на меня как на круглую тупицу.
– Жуть какая.
– Нет, вовсе не жуть!
– Жуть.
– Нет…
– Да.
– О…
– Как можно вообще сомневаться в том, принадлежит ли пара маленьких штанов шестилетке или…
– Вообще-то ей семь. Почти восемь, – прерываю ее я, но Мелисса продолжает:
– …взрослой женщине? Это значит, что: а) задница у тебя слишком худая, и б) тебе нужно больше есть. Ты едва притронулась к обеду. Откуда ты вообще берешь силы? Из воздуха? Подключаешься к розетке каждую ночь, как одно из твоих устройств?
Я говорю, что она сама напрашивается на грубости, а она корчит физиономию и надувает щеки.
– Я вижу, тут еще дров не рублено…
Я объясняю, что не знакома со старомодными метафорами из области лесничества, поэтому она перефразирует:
– Просто хотела сказать, что твоя жизнь в настоящий момент немного похожа на полное дерьмо. Это я любя…
– Да ну? А без любви это как бы звучало?
Она поднимает руки, как бы говоря: «Не стреляйте в гонца, он просто сообщает факт», а мне хочется возразить. Но у меня все больше возникает подозрение, что она права. Я работаю. Все время. И часто устаю настолько, что меня тошнит. Даже без поглощения «Шираза» литрами. Мои выступающие кости таза, которыми я так гордилась после родов, теперь доставляют мне боль, когда задеваю что-нибудь. А это случается все чаще и чаще. И в последнее время, когда я вижу, как Грег валяется на своей «дневной кровати», лениво просматривая новости или просто тупо уставившись на тостер, мне хочется буквально биться головой об стенку – настолько я начинаю его ненавидеть.
– Как бы выразиться по-доброму? – продолжает Мелисса. – Но не могу: твой муж идиот.
Мелисса никогда не была высокого мнения о Греге, так что ее слова для меня не становятся сюрпризом, но я чувствую, что обязана как-то защитить свою жизнь, которую сама выбрала.
– Я… мне кажется, он немного в депрессии.
– А мне кажется, он идиот.
– Ладно, пусть так. Но он мой идиот. По крайней мере, связанный со мной узами брака.
Я машинально беру очередную пару штанов и складываю их, прежде чем осознаю, что это штаны Грега, а не мои, и их точно не следует класть в стопу чистой одежды.
– Фу… это еще что, черкаши?[10]
– Угу, – отзываюсь я без выражения. Загадка: имя тебе не тот, за кого я выходила замуж когда-то.
– Какая мерзость!
И это говорит женщина, которая ходит по моему дому в грязных носках и разбрасывает повсюду объедки от пирогов? О боже…
– Ты не понимаешь, это часть семейной жизни.
Я швыряю штаны в кучу для стирки, убеждая себя, что все в порядке, а затем в последний раз пытаюсь достучаться до своих отпрысков:
– ДЕТИ!
– О, извини, я забыла, что у вас же общие дети.
– Нет-нет! Я не это имела в виду.
Изрядная доля усилий при общении с моей сестрой тратится на то, чтобы не ткнуть ее носом в тот факт, что у меня есть семья, а у нее нет. Пока что. Она всегда утверждает, что не хочет детей, но откуда ей знать наверняка? Поэтому я стараюсь не затрагивать лишний раз этот вопрос.
Наступает неловкое молчание, поэтому когда Мелисса снова заговаривает, ее слова слегка сбивают меня с толку.
– Ну что, женщина-робот, почему бы тебе немного не отдохнуть? Отвлечься от работы, от детей и от твоего ненаглядного Грега, оставляющего следы на штанах? Это пойдет тебе на пользу!
Я настолько благодарна тому, что неловкая ситуация преодолена, что отвечаю в положительном ключе.
– М-ммм, возможно. Когда-нибудь.
Я много что планирую на период времени под названием «когда-нибудь», прекрасно понимая, что вряд ли у меня найдутся свободные ячейки в семейном календаре, расписанном на два года вперед.
– Вот и здорово, – хватается Мелисса за мои слова. – Мы могли бы вместе придумать что-нибудь. В духе лагеря для девочек-скаутов!
– Это когда вожатые хлопают тебя по заднице, а потом все едят пережаренные до углей консервы?
Она кажется слегка обиженной.
– Тебе точно понравится!
«Ну уж нет, – думаю я. – Чтобы мне что-то понравилось, это надо еще очень постараться…»
– Не хочешь отправиться куда-нибудь на недельку со мной? – спрашивает она вкрадчиво.
«На недельку? Так долго…», – хочется мне сказать. Но вместо этого я пробую другую тактику:
– Я съезжу куда-нибудь с тобой, как только ты разберешься со своим зубом мудрости.
Мы обе понимаем, что это маловероятно.
У Мелиссы настоящая фобия врачей, в появлении которой она обвиняет маму, которая какое-то время посылала ее к диетологу незадолго до нашего взросления.
– Если бы тебя взвешивали каждый месяц, как призовую корову, то ты бы тоже не любила врачей.
– Это не одно и то же!
Затем я принимаюсь привычно защищать тех, кого уже нет на свете, хотя ни у кого из нас нет никаких доказательств, да и припоминаем мы то время весьма смутно.
– Если бы ты вовремя вылечила зуб, он бы у тебя не болел!
– Он и не болит, – поправляет меня Мелисса. – Просто немного ноет, иногда. И стреляет.
Она сжимает рукой челюсть.
– Не обижайся, но я правда не люблю врачей.
– Уже обиделась.
– Кроме того, я здорова, как бык.
Как ни горько это признать, но, если не считать зуба, она права.
– Жаль, что ты отказываешься пойти в стоматологию. Тебе могли бы подарить стикер или даже игрушечного динозавра.
– Правда? – оживляется Мелисса.
– Нет, ты же не пятилетка.
– Тогда точно не пойду.
– Ну и ладно. Живи со своим разлагающимся зубом, от которого опухнет десна и воспалятся мягкие ткани. А я буду заниматься своими рутинными делами.
«Вот и уклонилась от пули», – подумала я.
– Тебе не надоедает все время быть правой? – огрызается она.
– Я не специально.
Она немного размышляет, пока я заправляю простынями две односпальные кровати и раскладываю еще три кучи разной одежды для стирки (белое, цветное, деликатное). Потом я включаю пылесос и прохожусь с ним по спальне, заметно нервничая. Наконец Мелисса прищуривает глаза и очень медленно моргает.
«Все равно что выходные в мозгу у телепузика», – думаю я.
Затем она заговаривает:
– Ну хорошо, я это сделаю.
– Что? – спрашиваю я, просовывая одну руку в пододеяльник, а другой пытаясь затолкнуть в него пуховое одеяло.
– Запишусь на прием. На следующую неделю. А затем закажу поездку. Для двоих.
Вот дерьмо.
– Ты хоть встряхнешься немного.
Мне хочется возразить и сказать, что мне не нужно «встряхиваться», но я тут же вспоминаю несколько эпизодов, говорящих о том, что в последнее время со мной действительно что-то не ладно. К этим эпизодам принадлежат следующие (помимо прочих):
– Искала подборку «Лучшие песни Майкла Бубле» в Google[11].