Благотворное общение Жени с Мишей Кацманом, конечно, не ограничивалось ни Фейхтвангером, ни Шолом Алейхемом.
По выходным дням Жене разрешалось ходить с Мишей на Волгу купаться, и тот научил его самому держаться на воде и даже немного плавать, хотя только «по собачьи».
А после уроков мальчики подолгу бродили по ближайшей к их дому длинной улице Водников, и Женя проникался таинством вероучения о едином невидимом иудейском Боге, о первых людях Адаме и Еве, о праотцах и Ноевом ковчеге.
Миша делился с ним и своими завидными для его возраста знаниями о Вселенной с ее мириадами звезд, о Млечном пути, Альфе Центавра и еще о многом-многом, о чем Женя никогда раньше ничего не слышал.
– На самом деле, – объяснял юный астроном, – мы видим не сами звезды, а лишь их следы, этакие их трупы. Сами-то они давно уже мертвы, может быть миллиарды лет назад исчезли, погасли, рассыпались. А их свет только сейчас до нас дошел. Потому-то они видны.
Их дружба закончилась ужасно глупо, нелепо, обидно. С некоторой натяжкой в этом косвенно можно было бы обвинить войну, из-за которой единственным представителем сильного пола в том куйбышевском мире кастрюль и керосинок был Миша Кацман, который, как оказалось, кроме недюжинного ума, обладал еще и рукастыми способностями.
Поэтому большая часть женского населения квартиры именно к нему обращалась за помощью, когда надо было прочистить засорившуюся раковину, переставить к другой стенке платяной шкаф, починить спираль старой электроплитки.
Вот и в тот раз женина бабушка попросила Мишу заменить на кухне перегоревшую лампочку. Стояла летняя душная предвечерняя жара, и Миша вышел из своей комнаты одетым в одни лишь синие длиннополые сатиновые трусы, именовавшиеся «семейными». Бегавший за ним хвостиком Женя помог установить посреди кухни высокую хромоногую табуретку и подставил свое плечо под ладонь взобравшегося на нее длинноногого Мишу.
– На, подержи пока, – сказал тот, протянув Жене плоскогубцы и отвертки.
Взяв одну, он открутил ею шурупы на стеклянном плафоне, снял его и вывернул перегоревшую лампочку. Потом взял новую и поставил ее на место.
– Ну-ка, пойди включи, – не слезая с табурета, попросил он Женю, – надо проверить, горит ли она, может быть, тоже не фурычит.
Но лампочка оправдала свое назначение – в кухне зажегся экономный двадцатипяти-ваттный свет.
Миша установил обратно плафон и с довольным видом объявил жениной бабушке, которая в то время хлопотала над стоявшей на примусе сковородой с шипящими в постном масле картофельными очистками:
– Порядок, теперь можно слезать.
Но тут произошло нечто совершенно неожиданное – вместо того, чтобы подставить Мише плечо или подать руку, Женя вдруг этой самой рукой потянул вниз слабо висевшие на его худых бедрах трусы, потом дернул так, что на них лопнула резинка, и мишин тощий белый зад и недоразвитый перед стыдно оголился.
– У-у, скотина, гад! – взвизгнул Миша, одной рукой пытаясь достать упавшие на табуретку трусы, а другой, зажав пальцы в кулак, больно двинул им Женю в лицо. Тот зажал закровивший нос ладонью, громко заревел и стремглав выскочил из кухни.
Бабушка застала его в комнате на тахте, уткнувшегося лицом в подушку, на которой темнело большое мокрое пятно от слез и крови.
– Что за дурацкая выходка, – подошла она к Жене. – Зачем ты это сделал?
О, если бы он мог знать…
Но вряд ли и те злосчастные синие трусы Мишы Кацмана, так нахально маячившие перед его носом (теперь заслуженно наказанным), могли объяснить почему они с такой непреодолимой настойчивостью и так неожиданно приманили к себе глупые безрассудные женины пальцы.
В Москве советских времен главным местом, где еврей мог почувствовать себя евреем, была Большая Хоральная синагога, расположенная в середине улицы Архипова, бывшего Спасо-Глинищевского переулка. Вместо того старорежимного, свое советское название она получила в честь средней руки русского художника Архипова (Пырикова). Не в насмешку ли – этот уроженец простой крестьянской деревни рязанской губернии был Абрам, а по отчеству Ефимович.
Но в еврейском просторечье эта улица, круто спускавшаяся с Маросейки к Солянке, благодаря своей горбатой крутизне бытовала попросту «горкой».
Красивое здание главной советской синагоги, построенное в неоклассическом архитектурном стиле, имело четырех-колонный фасад с треугольным портиком, за которым высился голубоватый купол главного молельного зала.
Своим существованием московская синагога была обязана знаменитому роду евреев богачей Поляковым, банковско-промышленным магнатам Российской империи. В конце XIX века в царскую Россию пришли времена «первоначального накопления капитала», который в точности повторился в конце следующего XX века (такое вот хроно-совпадение: 1891 и 1991 годы).
Еврейская предприимчивость в оба эти периода вела себя почти совершенно одинаково. За 100 лет до Б. Березовского и М. Ходорковского белорусский еврей Самуил Поляков взялся решать одну из главных проблем России, где из-за ее огромности без дорог невозможна была индустриальная революция. За короткое время он построил тысячи верст «чугунок» и стал великим железнодорожным королем империи.
Его младший брат Лазарь основал гигантскую финансово-промышленную империю, благодаря чему в начале XX века Россия вышла на одно из первых мест среди развитых стран Европы. Однако, как всегда, здесь возникла испытанная историей ситуация – еврей сделал дело, еврей должен уйти.
С подачи императора Николая II, пожелавшего освободить Москву от «еврейского гнезда», Л. Поляков был отстранен от банковского дела и разорен. Правда, в отличие от Ходорковского в тюрьму его не сажали, а, наоборот, он сам вел тяжбу с императорским Государственным банком вплоть до 1917 года и даже отсудил какую-то свою недвижимость.
Тоталитарный 1949-й год для Хоральной синагоги, как и для евреев вообще, был одним из самых драматических. На новогодний праздник Рош-ха-Шана сюда приехала тогда Голда Меир, бывшая послом Израиля, и ее восторженно приветствовали там сотни московских евреев. Они устроили настоящую демонстрацию и огромной толпой пошли провожать посланницу Сиона к ее резиденции в гостинице Метрополь.
Все это властям не понравилось, и в следующий же за Судным днем праздник Симхе Тойра они нарочно, якобы, для какого-то ремонта, перекрыли обычно густой проезд по Маросейке и Солянке. А весь пассажирский и грузовой транспорт пустили к синагоге на улицу Архипова, которая вовсе не отличалась достаточной шириной, тем более, для двустороннего движения. Можно себе представить, что там творилось – сколько людей пострадало тогда от попадания под колеса автомашин, от давки, удушья, травм.
Этот удачный опыт городские власти потом успешно повторяли в течение нескольких следующих лет, приурочивая его почти ко всем большим иудейским праздникам
В один из будних дней Женя и его друг Котя Брагинский решили после уроков съездить к Хоральной синагоге, где им никогда раньше не приходилось бывать. Интересно же было, наконец, узнать, чем она отличается от тех многих православных церквей, которых они не раз видели.
У ее входа никого не было. Ребята поднялись по небольшой парадной лестнице, вошли в главный зал, встретивший их пышной барочной красотой, сверкающими люстрами с электрическими свечами, яркими цветными орнаментами на стенах и потолке с голубым куполом.
Особое внимание привлекли два висевших на видном месте плакатных листа белого картона с написанными на них по-русски молитвами, одна из них была за здравие «руководителей правительства СССР». Позже Женя узнал, что в те времена и во всех русских церквях, как и в мусульманских мечетях, висели такие же обязательные верноподданнические здравицы.
В то их посещение синагоги произошло нечто неожиданное. На выходе к ребятам подошел невысокий мужчина в сером долгополом пальто, заговорил о всякой всячине, больше о Спасителе, который пришел в этот мир, чтобы пожертвовать собой ради блага всех людей.
После душеспасительной беседы незнакомец достал из портфеля и протянул Жене небольшую брошюру в мягком переплете из серой бумаги, похожей на оберточную. На ней было написано: Анри Барбюс «Иисус против Христа». Побоявшись, что Котя захочет ее у него отнять, Женя быстро сунул книжку за пазуху.
– Ладно, читай первым, – смиловался друг, когда они вышли на улицу, – только быстренько, а то мне тоже не терпится.
Придя домой, вместо того, чтобы сесть за уравнения с тремя неизвестными, Женя тут же завалился с Барбюсом на тахту и впился в довольно сложный и не очень понятный текст.
Единственная идея, которая тогда до него дошла, было утверждение, что Иисус Христос, на самом деле, являлся не каким-то вымышленным сыном Бога, а реальным живым человеком, причем, революционером, боровшимся с богачами – эксплуататорами трудового народа, с преступным самодержавием царя Ирода и с зажравшимся духовенством храма в Иерусалиме.
По-видимому, родившийся в протестантской семье автор, став членом компартии, решил примерить на основателе христианства модную в тогдашней Франции революционную религию коммунизма.
В конце 70-х и начале 80-х годов, когда для обмена евреев на северо-американский хлеб, калитка в железном занавесе немного приоткрылась, напротив здания московской синагоги у чугунной решетки стоящего напротив забора обозначились тайные точки традиционных встреч двух категорий «навостривших лыжи».
Большая из них была той частью озабоченных евреев, которая жевала набившую оскомину жвачку вечной еврейской проблемы «ехать-не ехать». Другие находились в стадии «подачи» или уже стали «отказниками», тщетные надежды на отъезд которых гнили в мусорных корзинах столоначальников ОВИР'а (Отдел Виз и Регистрации) и КГБ (Комитет государственной безопасности).
Но кучковались у синагоги и немногочисленные группы счастливчиков, которым повезло намного больше. Те обсуждали уже вопросы безобразного таможенного контроля в Шереметьеве, запретного вывоза бабушкиных «камушек», кузнецовского фарфора и столового серебра, делились способами приобретения билетов до Вены, трудностей с Сохнутом и промежуточным жильем в итальянском Ладисполе в ожидании американских виз. Они знакомились, обнимались, пожимали друг другу руки и в непринужденном трепе устало присаживались на свои рюкзаки, сумки, баулы.
Совсем другая картина открылась перед Женей, когда он уже в свои эмиграционные нулевые годы нового века во время очередного посещения Москвы в праздник Судного дня (Ям Копур) приехал на «горку», теперь снова стоявшей на Спасо-Глинищевском переулке. Там изменилось далеко не только название улицы. Роскошный Большой зал с позолоченным сводом был практически пуст. Зато рядом в новом помещении гудел-шумел многоголосый птичник бухарских евреев, так непохожих на ашкеназов. И так похожих на тех, «черножопых», наводнявших в те годы московские продуктовые и промтоварные оптовые и прочие рынки.
А у ворот еврейского Востряковского кладбища Женя увидел таких же черноволосых молодцов в расписных траурных кипах. Они выходили из подъезжавших к воротам один за другим черных мерседесов и кадиллаков – приехали хоронить кого-то «из своих».
Вот кто стал теперь в значительной мере восполнять еврейскую демографию российской столицы.
До того, что коммунистическая идеология была самой настоящей религией, женины незрелые юношеские мозги дотумкали довольно рано, во всяком случае, не позже того времени, когда он начал учиться в институте, где уже с первого семестра их густо запудривали на лекциях по марксизму-ленинизму и диалектическому материализму.
Жене быстро стало понятно, почему большевики после революции объявили бой попам, муллам, раввинами, шаманам. И почему, следуя вековой традиции всяких реформистов, неофитов и нуворишей, почти все еще не закрытые и не разрушенные церкви, мечети, синагоги были преобразованы в храмы новой коммунистической религии. Они стали общественными клубами, красными уголками, ленинскими комнатами. А разве можно было большевикам оставлять рядом с собой опасных конкурентов?
И вообще, рассуждал Женя, любая даже самая благородная, добропорядочная, гуманистическая идея, превращенная в идеологию, вскоре оборачивается прямой противоположностью задуманному. Сколько раз в истории человечества всякий культ, насаждаемый сверху в качестве, якобы, основы национальной духовной культуры, повисал на плечах этой нации тяжелыми веригами. Владыки всех времен и народов использовали религию для укрепления своей власти, для охмурения подвластного ей народа.
А что христианство? Разве оно не было удобной мясорубкой, превращавшей в податливый однородный фарш насильно обращенное в строгое единоверие население всех европейских больших империй, от Римской и Византийской до Испанской и Российской. И от кого спасает Господь-Спаситель, бородатый лик которого с овальных куполов церквей пронзает заблудших прихожан жестким взглядом сурового судьи?
Не придан ли такой статус Спасу Иисусу римскими и прочими королями-императорами-герцогами, которые приняли христианскую идеологию в качестве кнута, загоняющего стадо дикарей варваров в государственное стойло верноподданства? Не от внешних ли и внутренних врагов призван был Христос спасать бедных смердов, несчастных овец, на которых могут ненароком напасть алчные клыкастые волки? А для их защиты, обороны, охраны пастухам-пастырям-поводырям нужны не кукурузные лепешки, оливковое масло и хлебные батоны, а пики, сабли, алебарды, пушки, линкоры, атомные бомбы и ракетные комплексы.
Как многое другое – великое и низкое – мощное универсальное идеологическое орудие порабощения народов (в том числе, и самих себя) придумали те же предприимчивые и вездесущие евреи. Это они, выбросив, как изношенные рубашки, либеральные многополярные языческие верования, дали миру единого неделимого Бога, строгого смотрителя морали, мудрого хранителя нравственности. Причем, такой, какая нужна для объединения и подчинения людей, особенно тех, которые имеют дурную манеру нарушать введенный для них порядок, не слушаться старших, власть имущих, ходить налево и совершать разные плохие, то есть, греховные поступки. А что считать грехом решает верховный судья в лице Папы, Митрополита, Короля, Царя, Императора, Президента, Генерального секретаря.
Выросшее поначалу из совсем небольшой секты иудаизма, христианство стараниями энергичных евреев-миссионеров (апостолов и евангелистов) было принесено в мир вовсе не случайно, а по велению естественного хода человеческой истории. Или, если хотите, по воле промысла Божьего. Затянувшаяся эра начинавшей загнивать великой греко-римской цивилизации закономерно должна была смениться следующим этапом развития, и его начало ознаменовалось завоеванием Европы дикими варварами, окультуривание которых стало заслугой новой религии.
Однако ни создатели евангелий Матфей, Марк, Лука, Иоанн, ни главные проповедники апостольского учения Симон (Петр), Саул (Павел) и другие фанатики в то время представить себе не могли, к чему приведут их «благовести». Точно так же, как Ленин с Троцким не знали, что за бучу они затевают в России 1917-го года, и Робеспьер с Дантоном не собирались гибнуть под гильотиной Великой Французской революции. А предполагал ли М. Горбачев, что своей «Перестройкой» начинает развал советской империи?
Это потом уже римские императоры, германские, франкские, англо-саксонские и прочие короли-цари сообразили, что для упрочнения их власти очень даже полезно взять на вооружение удобную идеологию, проповедующую смирение, послушание и другие постулаты христианского учения, помогающие держать в узде плебс и челядь своих стран.
Точно так же, как еще позже уже в XX-м веке разные диктаторы типа Фиделя Кастро, Пол Пота, Мао Цзедуна, Ким Ир Сена переняли у русских их коммунистическо-социалистическую идеологию подавления и оболванивания народа. И чем зверинее был тоталитарный режим, тем больше он подпирался идеологическим религиозным мракобесием. Так что совсем не случайно даже разные мелкие царьки-диктаторы Африки, Азии и Латинской Америки в свое время охотно ухватились за социалистическую идеологию советского разлива.
Кстати, языческие массы пришельцев на просвещенный Запад полностью так и не отошли от своего прежнего идолопоклонства. Католицизм украшал и украшает свои соборы каменными, алебастровыми и бронзовыми болванами. Русское православие (именуемое в мире ортодоксальным христианством), переняв традиции у византийцев (греков), вовсю бьет поклоны перед плоскими крашеными деревяшками-идолами.
Женю, приученного с детства к брезгливости, всегда коробил вид длинных очередей, выстраивавшихся в православную Пасху и Рождество на целование грязных «чудотворных» икон. Неужели, думал он, на самом деле можно поверить в их божественную стерильность и не бояться заразных вирусов и бактерий? Не так ли бубонная чума, возвратный тиф, холера, вирусная эпидемия и прочие заразные стихийные бедствия в свое время выкашивали половину Европы?
Что же касается вторичности христианства по отношению к иудаизму, – замечал Женя, – то она легко просматривается, когда листаешь томик Библии. Взяв его когда-то впервые в руки, он очень удивился – о чем этот тысячелетний шум-базар, сколько страниц, какая часть Священного писания имеет отношение к христианству?
Оказывается, этот так называемый «Новый завет» составляет совсем небольшую (около пятой) часть всей знаменитой книги. Да и там одна и та же сказка о похождениях Иисуса незадачливыми евангелистами повторена 4 раза, остальные страницы занимают какие-то послания, письма и прочая апостольская публицистика. В то же время, основная часть библии – это еврейский Танах, в непочтительной византийско-русской интерпретации получивший пренебрежительное название «Ветхий завет». В действительности, это не какой-то старый ветхий, а самый настоящий всегда злободневный Вечный и Единственный завет.
А вообще-то, Женя понимал, что, как и 10 основных библейских заповедей, почти все религиозные ритуалы христиан были взяты из иудаизма. Иначе и быть не могло – ведь Иисус, на самом деле, был правоверным, в нынешнем понимании даже «ортодоксальным» иудеем, который строго следовал религиозным предписаниям, отмечал все еврейские праздники.
И каждый новообращенец из первого поколения язычников, принявших крещение, мог бы повторить слова современной бардовской песенки «Я не еврей по Аврааму, но я еврей через Христа».
Большинство христианских праздников, на самом деле, иудейские – они заимствованы у евреев, переименованы и приписаны к другим событиям. Например, в картине «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи, нельзя не увидеть изображение еврейского традиционного пасхального Седера, ставшего по евангельской легенде последней пирушкой для Иисуса. Даже другого названия православные не сподобились придумать. Один лишь лозунг-восклицание, который утверждает, что «Христос воскрес! Воистину воскрес!» и который призван уговаривать сомневающихся поверить небылице возвращения бого-человека Иисуса с неба на землю.
Когда же Женя указывал своим оцерковленным знакомым на очень заметную малость Евангелия по сравнению с Торой, те обычно пытались объяснить это тем, что последняя охватывает тысячелетнюю историю Земли и людей, а не жизнь одного 33-летнего человека. Может быть, с этим и не надо было бы спорить.
Виделась Жене и еще одна важная заковыка – неоднозначность, даже некая таинственность и мистичность текста Пятикнижия невольно наводила на мысль о его возможной божественности.
Хотя, женино атеистической сознание, взращенное сугубо прямоточным упертым материализмом, отказывалось это принимать. Ему, агностиком воспитанному, трудно давалась вера в то, что Тора была когда-то на горе Синай передана Моисею Богом, а не написана рукой человека.
Как же можно было принять историчность чудес в жизнеописании Иисуса? В Новом Завете, в отличие от Торы, Жене явственно слышался голос конкретного автора, сочинителя мифов, сказок, легенд. Причем, фантазия каждого из четырех евангелистов довольно противоречиво, путано и не всегда одинаково плела сюжеты похождений бого-человека.
Впрочем, никаким особенно святым Христос и не выглядел, а провозглашая себя «царем иудейским», напоминал какого-нибудь пациента психиатрической больницы, утверждавшего, что он император Наполеон или Александр Македонский. И тоже в противовес иудейскому абстрактному Богу («не сотвори себе кумира»), он уподоблялся языческому греко-римскому Зевсу-Юпитеру, а, может быть, всего лишь Гераклу-Геркулесу.
И вообще, многое в евангельских «откровениях» представлялось Жене скорее странным, чем убедительным.
– Ну, какая, например, была логика в жестоком убийстве сына божьего, если тот мог запросто уйти от своих палачей, а он нарочно и демонстративно лез на рожон? Это ведь выглядело просто, как самоубийство, – спрашивал Женя знатоков христианского учения.
– Как же, как же, разве, знакомясь с Писанием, ты не понял, что Христос специально принял муки за людей? – отвечали начитанные святоши. – То ведь была очистительная жертва, которую Он принес во искупление вины погрязших в разврате грешников.
– Ничего он не очистил и не искупил, – продолжал Женя свои возражения. – Что его жертва кому-то дала? Люди как грешили, так и продолжают грешить. Глупость какая-то. И потом, что за чушь это «воскрешение» Христа? Если его уже однажды видели живым, то куда он делся, где теперь живет, в каком городе, на какой улице, в каком доме?
– Нельзя так примитивно, так приземленно мыслить, – богословствовали богославы. – Он вознесся снова на небо, а на земле живет в каждом из нас в качестве «святого духа».
И в попытке выкрутиться из переплетений не сходящихся друг с другом противоречий они не могли найти ничего более нового, чем вернуться к своим религиозным истокам ожидания Мессии и предложить верить в некое «второе пришествие». Зачем же тогда был весь тот сыр-бор? Иудаизм и так, без всякого христианства, обещал будущее Пришествие.
Однако все-таки главное, рассуждал Женя, не какие-то отвлеченные теории, идеи, идеологии, а практика их применения в жизни. Но именно она-то и была у христианства весьма далека от той морали, которую сама же проповедовала.
Хотя это и не могло особенно удивлять. Вся история человечества свидетельствовала – любое вероучение, особенно на раннем этапе своего развития, когда ему надо завоевать (отвоевать) свое место под солнцем, входит в раж, становится безжалостным, жестоким, не терпящим никакой конкуренции и противодействия.
Разве можно забыть какими жестокими методами происходило поначалу внедрение византийского православия в киевской Руси? Оно было таким же кровавым, как и во многих других странах, куда крестоносцы несли свои кресты, расчищая им территорию мечами, саблями, мушкетами, пушками. А сколь ужасны были освященные Христом-господом еврейские погромы в средневековой Германии, в России, Польше. И как не помнить о гибели десятков тысяч евреев, во имя Христа сожженных на кострах инквизиции и изгнанных когда-то из Испании, Франции и других европейских стран?
Позже уже в наше время пальму первенства по религиозному мракобесию у старого дряхлеющего христианства начал перехватывать быстро набиравший силу агрессивный исламский фундаментализм с его бандитским джихадом и массовым терроризмом, грозящим уничтожить всю западную цивилизацию, в том числе и то же христианское наследие.
Возможно, это некий промысел Божий – кара за преступное отношение церкви к синагоге, то есть, неблагодарной дочери к своей собственной матери, наказание за многовековые притеснения евреев под знаменем креста, их сжигание на кострах инквизиции, за звериный антисемитизм, гетто, погромы, черту оседлости. И, тем более, за Холокост.
Судьба малочисленной еврейской секты древней Иудеи, сначала испытывавшей преследования, а потом набравшей силу и превратившейся во всемирную религию – это характерный пример естественного процесса социальных «качелей», когда общество от одних крайностей переходит к другим. Можно назвать это явлением подавляющего меньшинства. Во все периоды человеческой истории малое всегда стремилось стать большим, а, ставши им, гнобило новые меньшинства.
Недаром та самая христианская религия, окрепнув и возвысившись, в свою очередь начала жестоко преследовать другие секты и отклонения уже от своей идеологии. Если в I-м веке император Нерон распинал на крестах, жег на кострах и травил львами-тиграми ранних христиан на аренах Рима, то в XY-м «великий инквизитор» Торквемада именем Христа точно тоже самое творил с инакомыслящими на площадях и в тюрьмах средневековой Испании.
А крохотная кучка социал-демократов начала прошлого века в России, яростно борясь против «произвола царского самодержавия», хотя и была в меньшинстве, но бесцеремонно объявила себя большевиками. Захватив же власть, установила намного более свирепый, чем раньше, режим и с невероятной жестокостью начала уничтожать всех своих конкурентов и противников.
А вот знаковый пример из новейшей истории, с которой Женя познакомился, поселившись в 1998 году в лосанджелесском Западном Голливуде, где сексуальное меньшинство в буквальном смысле уже было там большинством. Правда, в то время оно еще только боролось за легализацию однополых браков. Тогда всем казалось, что люди тронулись умом, если всерьез без всякой улыбки (ухмылки, усмешки) выносят напоказ и делают публичным постельный вопрос траханья через зад мужиков друг с другом.
Однако гомики-педерасты вскоре победили, что одновременно с фактическим оправданием черного криминала, разрешением абортов, легализацией марихуаны и латинизацией населения стало серьезным ударом по традиционной американской демографии с ее европейской идентификацией.
Особенно сильный хук слева от прогрессистского меньшинства белое большинство США получило летом 2020 года. Вслед за пандемией смертельного короно-вируса вспыхнула новая эпидемия – расовые волнения. Толпы безмозглых леваков с дурацкими плакатами-слоганами вышли на улицы, в беспомощной злобе ринулись валить монументы бронзовых конфедератов, снесли генерала Роберта Ли, президента Теодора Рузвельта, отрезали голову Колумбу, грозились даже уничтожить «рабовладельца» Линкольна.
Черное меньшинство Америки, тупая безграмотная шелупонь, нигде никогда не работавшая, живущая на велферные подачки, требовала все новых привилегий. Бандитская чернь бросилась бить витрины, грабить магазины, банки, кафе.
Безумство дошло до того, что в калифорнийском Сакраменто ассамблея приняла законопроект о снижении финансирования полиции в пользу выплаты репараций потомкам черных рабов на хлопковых плантациях четырехсотлетней давности(!?). Хотя настоящего рабовладения на территории Калифорнии, фактически, никогда не было.
В конце этой главы стоит объяснить истинную причину приведенных выше неоднозначных дилетантских рассуждений нашего героя, который то ли из-за папино-маминых генов, то ли особенностей интеллигентского воспитания, вырос парнем во всем сомневающимся, вечно пытающимся до чего-то докопаться и что-то объяснить. Если большинство людей безоговорочно принимают общеизвестные истины на веру, то Женя зачем-то хотел в них разобраться, понять.
Он иногда даже завидовал некоторым своим сверстникам, однокурсникам, коллегам, в себе уверенным, убежденным, что они всегда правы и все обо всем знают. Им легче жить, они идут по жизни прямым путем, не отклоняются в сторону от намеченной цели, не заморачиваются какими-то проблемами и, наверно, поэтому в итоге успешно делают карьеру – становятся директорами, генералами, академиками, президентами.
Некое лукавое оправдание своей неспособности следовать примеру таких удалых ловцов успеха Женя как-то выудил в близких его сердцу словах В. Маяковского:
Уходите мысли восвояси,
обнимись души и моря глубь,
Тот, кто постоянно ясен,
тот, по-мойму, просто глуп.