Ричард Длинные Руки – майордом

Гай Юлий Орловский
Ричард Длинные Руки – майордом

Глава 3

Начали прибывать заказанные мной подводы, доверху нагруженные тюками белого полотна. Я сразу же собрал прямо во дворе крепости всех рыцарей, что шлялись в пределах досягаемости. Тут же явился отец Дитрих с двумя молодыми священниками, со всех сторон в нашу сторону поспешили простые воины.

Я взобрался на подводу, мне прокричали «ура» и «слава», я вскинул руки, призывая к тишине, а когда шум затих, заговорил с подъемом:

– Близится час! Братья!… мы все братья во Христе. По ту сторону Хребта лежит богатая развращенная страна упадка и разврата!.. Ее жители служат Мамоне, это такой желтый дьявол, приносят в жертву живых людей, там в храмах служат черные мессы и целуют в зад козла. Я сам там бывал, все видел, и душа моя уязвлена стала…

В толпе поднялись руки со сжатыми кулаками, несколько человек нестройно прокричали, что придем туда и всех нагнем к Господу.

Я указал на тяжело груженные подводы.

– Я закупил белый холст! Сделайте плащи или просто накидки. Мы идем с миром, кротки аки голуби, ибо несем слово Христа, но должны быть нещадны к врагам Господа, потому нашейте на белые плащи красные кресты!.. Они символизируют кровь, пролитую Христом, и которую не устрашимся пролить мы, когда пройдем через Тоннель и выйдем на той стороне!

Сжатых кулаков поднялось больше, среди них мелькало обнаженное оружие, а сильные мужские голоса прокричали, что да, будут нещадны, отступники должны быть наказаны.

– Мы не захватывать чужие земли и богатства идем, – продолжал я страстно, – мы несем в ту развращенную страну гуманизм и культуру! Потому церковь вам отпустит грехи заранее, а вы там убивайте и разрушайте все, что покажется нехристианским или… недостаточно христианским!.. Культура требует жертв, а высокая культура – высоких жертв!

Теперь уже орал и поднимал над головами обнаженное оружие весь двор. Народу сбежалось множество, опоздавшим передавали мои слова. Я видел по лицам, какую именно часть выделяют и что запоминают в первую очередь, для простого народа нужны и лозунги попроще.

Я улыбался красиво и сурово, так начинается крестовый поход, медленно и величаво сошел на землю. Меня окружили взволнованные рыцари, я протолкался к отцу Дитриху.

– Святой отец, – сказал я громко и возвышенно, – отпустите грехи мне и всем, кто готов отдать жизни за веру! – И добавил уже вполголоса: – И вообще, отец Дитрих, возжигание ярости масс – это идеологическая работа, так что вам и карты в руки. Пожалуйста, проследите, чтобы энтузиазм не стихал, а только разгорался, как… ну, пожарче, пожарче. Мы решились на весьма прибыльное предприятие, и нельзя, чтобы какая-то ерунда или колебания помешали святому делу приобщения еретиков к церкви!

Рыцари шумели, орали и потрясали в воздухе кулаками. Если бы прямо сейчас их перенести под стены стольного града Геннегау, столицы Сен-Мари, то сокрушили бы стены голыми руками и всех уцелевших жителей обратили бы к истинной вере.

Отец Дитрих коротко бросил несколько слов помощникам, у одного тут же в руках появились святые дары. Я улыбался всякий раз, когда великий инквизитор поднимал на меня пытливый взгляд. На его подвижном лице сменялась целая гамма чувств: от священной радости до глубокой настороженности и недоверчивости. Священники под его руководством еще вчера начали отпускать воинам грехи перед вторжением, ибо если кто и погибнет, то за святое дело, а такие идут в рай, какие бы грехи раньше не совершили, но сам он чаще корпел над картой, словно из великого инквизитора превратился в крупного военачальника.

– Барон, – сказал я Альбрехту, – как ни грустно, но прошу вас проследить, чтобы все воинство облачилось в белые плащи с красными крестами. Это будет нашим отличительным знаком.

Альбрехт поморщился, но кивнул. Лицо его оставалось серьезным.

– Да, конечно. Но все же пора вам завести толкового управляющего.

Я развел руками.

– Когда? Все так ускорилось… Пожрать не успеваю! А уж поспать так и вовсе забыл, что это такое. Про плащи не забудьте!

– Сделаю, сэр Ричард. И… спасибо.

– За что?

– Что вы снова с нами.

Отец Дитрих в восторге, что я так высоко ценю работу церкви и стремлюсь разводить монастыри, как хорошая хозяйка деловито разводит породистых кур. О моем рвении снова сообщил в Ватикан, оттуда наконец пришел ответ, что да, на меня обратили высокое внимание, будут следить за моими шагами. Я смиренно опустил свои брехливые глазки и льстиво поблагодарил Великого Инквизитора, забыв упомянуть, что когда я смиренно говорил о преданности нашим идеям, то подразумевал совсем другое.

Только невежды не знают, что демократические преобразования в Средние века шли из монастырей, и только из монастырей. Хорошо образованные и вообще почти единственно грамотные, пользующиеся доверием, уважаемые монахи служили обществу, и сколько бы простой народ ни сочинял про них ехидных песенок, все же люди знали: все лучшее сосредоточено в монастырях.

Вся складывающаяся жизнь городских общин всегда является лишь подражанием системам жизни в монастырях, их правилам, собраниям и выборной системе. Вообще сам принцип мажоритарности напрямую без изменений и поправок заимствован из жизни монастырей, которые помогали городам освобождаться из-под власти благородных лордов, хозяев городов.

В городах часто возникали социальные конфликты, и потому горожане всякий раз призывали монахов стать арбитрами. Им поручали разработать устав городского совета, их же просили председательствовать на выборах. Нередко именно монахам все стороны как доверяли раздавать избирательные бюллетени, так и вообще поручали избрать членов магистрата или членов городского Совета.

Вообще монахи всегда считались лучшими арбитрами не только из-за своих знаний и умений понимать людей, но и потому, что не являются ни избирателями, ни избираемыми, и вообще им по уставу недоступны должности в мирских делах. Хотя, конечно, магистраты постоянно просили монахов выполнять самые важные дела: ставили их во главе канцелярий, просили возглавлять суды, хранить городские печати, городскую кассу, архивы, даже поручали им взимать дорожные пошлины. В Бретани нищенствующие монахи имели решающий голос в заседании герцогского совета, кармелиты руководили налогообложением страны и ее финансами, францисканцы владели Счетной палатой, бенедиктинцы проверяли у торговцев весы и гири, а также все меры для сукна, разлива масел и вин… и вообще им доверяли все, что рискованно доверить мирскому человеку, который думает не о Боге, а о своем кармане.

Да что там говорить, монастырям даже доверяли чеканить монету! А гумилиаты собирали по всей стране пошлины и хранили у себя ключи от складов боеприпасов, цистерианцы сторожили гавани и арсеналы, охраняли городские врата и расставляли своих людей на городских стенах!

Но для меня еще важнее, что лучшие управляющие всегда выходили из монастырей: грамотные, умелые, честные, работоспособные, постоянно думающие о деле, а не том, как бы урвать побольше и смыться.

Мне управляющих нужно будет много, очень много.

Я не спал несколько ночей кряду, днем принимая новые рыцарские отряды, а ночью улаживая самое трудное: подчинение и соподчинение. Все прибывшие добиваются права вступать в бой своей боевой единицей, справедливо полагая, что лучше знают своих людей, а те в свою очередь за лордом пойдут в огонь и в воду. С этим я уже научился не спорить, бесполезно, лишь ставил так отряды, чтобы те, у кого больше лучников, прикрывали тех, у кого почти одни копейщики помимо конных рыцарей, а у кого преимущество ратников, шли вслед за копьеносцами.

Растер, Макс, Митчелл, все со своими отрядами, Альвар Зольмс, прибывший из Фоссано с двумя полками элитной конницы отборных рыцарей, все они давно отбыли и сосредотачивались у подножья Хребта. Со мной остались только барон Альбрехт, Будакер и лорд Рейнфельс, прибывший из Фоссано с большим конным отрядом и двенадцатью тысячами кнехтов. Как предупредил еще граф Альвар, из них пятьсот арбалетчиков в тяжелом вооружении. Барон с неудовольствием наблюдал за моими метаниями, хмурился, не дело гроссграфа заниматься мелочным обустройством, я улыбался и помалкивал.

Отец Дитрих собрал всех священников, за это время к нему явились на призыв даже из дальних деревень, и он увел это войско в рясах вслед за копейщиками и лучниками.

Я улаживал и устраивал все дела, отлучаемся надолго, а без нас здесь все должно идти, как будто мы здесь, а не по ту сторону Хребта, ухлопал еще неделю, после чего свистнул Псу, конюхи вывели уже оседланного Зайчика, я вскочил в седло и вскинул руку в прощании.

– Вернемся с победой!

В ответ загремело:

– Слава сэру Ричарду!

– Слава гроссграфу!

– Слава нашему доблестному хозяину!

…Над миром жаркий полдень, грозно и молодо блещут сколы скал, отражая свет, словно вспыхивая изнутри. Зайчик несся мимо зарослей исполинских кипарисов, дальше вроде бы оливковая роща, но откуда здесь оливы, это все на той стороне Хребта, овеваемой южными ветрами и впитавшей в себя влагу океана…

Барон Альбрехт и лорд Реймфельс все же отбыли два дня назад, сразу же после нашего серьезного разговора, когда оба убедились, что гроссграфкость во мне взяла верх над самцовостью. Крепость и небольшой гарнизон в ней остались под командованием Будакера. Я оставил Будакеру сто рыцарей и триста ратников, в том числе пятьдесят арбалетчиков. Этого недостаточно, чтобы завоевывать Армландию, но вполне хватит, чтобы защитить не только крепость, но и окрестные земли. К тому же Будакер, как толковый комендант, сразу же обратил внимание на слабые места, так что двери, а к ним запоры, появятся везде.

Несмотря на зной, я успел остыть во время бешеной скачки, но при горячечных мыслях снова разогрелся так, что жар ударил в голову. Бобик как будто понял, свернул и сердито гавкнул из-за гряды камней, когда мы проскочили мимо.

– Вернемся, – сказал я Зайчику, – если шутит, всыплем ему.

 

Всыплем, согласился Зайчик молча. Мы перемахнули каменную россыпь, на той стороне звенит, как серебряный колокольчик, скачущий по камням прозрачный ручей. Бобик смотрел радостно и победно.

– Умница, – похвалил я. – Все понял, морда. За что я только тебя люблю?

Он бросился мне на шею, Зайчик гневно ржанул и сделал вид, что сейчас саданет Пса копытами. Я отпихнулся и пошел к воде. Руки заломило до самых плеч, хотя я подставил под прозрачные струи только ладони. Не знаю, может ли быть вода температурой ниже нуля, но тут чуть ли не на уровне жидкого кислорода.

Я жадно напился, хотя зубы ломило, Бобик плюхнулся рядом и переворачивался с боку на бок, вода бежит через его черное блестящее, как у тюленя, тело. Я зашел повыше и побрызгал на себя, зачерпывая обеими руками сверкающие на солнце струи.

В сверкающих струях проступило женское лицо. Я задержал дыхание, снизу сквозь толщу воды на меня смотрит с жадным восторгом молоденькая девушка, длинные светлые волосы струятся по течению, лицо бледное, не тронутое солнцем, а так достаточно хорошенькая…

Она протянула мне руку, я бездумно сунул руку в воду ей навстречу. Холодные пальцы ухватили меня за кисть, меня повлекло в воду с неожиданной силой. Я уперся, ощущение такое, что вся тяжесть земли повисла на моей руке, и я медленно склонялся к воде.

Бобик гавкнул и прыгнул ко мне. Я видел, как он вонзил зубы в ее руку, но девушка смотрела на меня неотрывно, улыбалась и продолжала утаскивать под воду. Лицо мое коснулось воды, я задержал дыхание, погружаясь глубже, теперь вижу ее отчетливее: красивая, с тонкими руками и ногами, удлиненным телом, черты лица тоже не простонародные…

Ее глаза распахнулись в непонятном страхе. Рот раскрылся, мне почудился безмолвный вскрик, полный боли и ужаса. Она отпустила мою руку, но я в чисто мужском жесте ухватил ее сам, приподнялся, чувствуя, как голова выходит из воды. Бобик рычал и помогал мне вытаскивать из воды эту коварную, как все женщины… женщину.

Совместными усилиями вытащили из ручья, теперь ее тело стало совсем легким. Бобик отпустил добычу и смотрел на меня в ожидании приказа. Я отволок добычу шагов на пять от ручья и опустил на траву.

– А теперь приступим к допросу, – сказал я. – Если понадобится, то и третьей степени.

Дыхание из меня вырывалось все еще с хрипами, но я чувствовал, как во мне пробуждается нечто самцовое: девушка полностью обнажена, фигура просто дивная, на меня смотрят полные ужаса глаза, что наполняются слезами… да-да, вода уже сошла, это настоящие слезы, а руками она пытается закрыть свои интимные места.

– Бобик, – велел я, – стереги! Как только она, то, сам понимаешь, ты. И – сразу.

Бобик довольно оскалил зубы. Женщина из ручья не отрывала полных ужаса глаз от меня, на черного пса не обращала внимания, хотя рука ее все еще кровоточила.

– Итак, – сказал я, – отвечай, женщина. Почему ты там?

Она прошептала нежным серебристым голосом, похожим на журчание ручья:

– Я там живу…

– Не тесновато? – спросил я.

– Ручей… это часть реки, – ответила она шепотом, – а река… бескрайняя…

– Ага, – сказал я, – живете там, а сюда ходите позабавиться? Или ты здесь всегда?.. Отвечай, как перед Господом!

Она вздрогнула при последнем слове и сжалась. Я наконец-то сообразил, куда направлен ее испуганный взгляд. Солнечный зайчик от крестика, привезенного из Ватикана, скользил по ее лицу, оставляя красную полоску. Я чуть запахнул рубашку, ручейница судорожно вздохнула, но страх из глаз не ушел, крестик остается на мне.

– Можно мне встать? – спросила она. Ее губы силились улыбнуться, а тело обольстительно изогнулось.

– Лежи, – велел я безжалостно. – Не на того напала.

– Мой господин…

– Скажи, – потребовал я, – сколько христианских душ погубила?

Она искательно улыбнулась.

– Господин… приди и насладись мной…

– Насладись? – переспросил я. – От тебя рыбой пахнет.

Она в недоумении повела взглядом крупных глаз по своей упругой груди, по животу и длинным стройным ногам.

– Рыбой?.. Господин, я чиста, как рыбка… Приди в мои объятья…

– Я задал вопрос, – спросил я сурово. – Не хочешь отвечать?

Моя рука потащила из ножен меч. Ручейница вздрогнула, но продолжала улыбаться, ее руки поднялись ко мне, приглашая в объятия. Капельки воды уже высохли на ее теле, я невольно засмотрелся, но опомнился и поднял над нею меч, держа острием над ее грудью.

– Господин, – прошелестели ее губы, – приди ко мне… насладись…

– Похоже, – сказал я, – других слов не знаешь?.. Ладно…

Она вскрикнула, когда острое стальное жало вонзилось в ложбинку между снежно-белыми холмиками. Я нажал, лезвие на миг уперлось в позвоночник, там хрустнуло, я ощутил, что кончик меча погрузился в землю. Изо рта ручейницы хлынула алая кровь. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, все еще не веря, что такое случилось, что мужчина убил женщину, это же неправильно…

Я выдернул меч, коротким взмахом отсек голову и пинком отбросил ее в сторону. Самому гадко, мужчины женщин не убивают, их убивают напарницы мужчин. Когда у мужчины нет напарницы, что вообще-то редкость, он всегда дерется так, чтобы женщина сама как-то убилась. Ну так промахнулась в замахе и упала с высоты, обязательно на припаркованный в месте падения автомобиль, попала кулаком в оголенные электрические провода или же как-то нечаянно застрелилась… А мужчина даже может попытаться ее спасти, вот такие мы кругом благородные, но, увы, не успевает.

– Бобик, – сказал я, – рыбу тут не ловить, ясно?.. А с этой будем считать, что сама убилась. Вот разогналась и ударилась головой об этот дуб. Нечаянно!

Бобик посмотрел на обезглавленное тело, на дуб, потом на меня. В глазах я прочел такое, что поспешно повернулся к мирно щиплющему траву Зайчику.

– А ты что конем прикидываешься?.. Ишь, гады, на чем поймать хотели!.. Да мне сейчас сто настоящих лядей выведи навстречу, всех зарублю… Лоралея, что ты с нами со всеми делаешь…

Глава 4

Хребет вырастал буквально с каждым конским скоком. Грозный, невероятно высокий, с такого расстояния выглядит обтесанной стеной, это потом можно увидеть впадины, щели, трещины, каверны, дупла. Дорога медленно начинает повышаться, мы проскочили каменистую котловину, мелькнуло ущелье, на камнях кое-где зеленеют сожженные солнцем кусты и чахлые деревца.

Дорога все еще тяжело всползает, как старуха, выше и выше. Мелькнули кремнистые плоскогорья, камни здесь огромные, округлые, белые, похожие на спящих баранов. Их притащил когда-то ледник и бросил здесь. То ли устал, то ли Хребет уже был и сказал, что видали здесь всяких, повертай обратно, иначе magetak, в смысле, здесь и останешься.

Бобик впереди радостно гавкнул. С каменистого гребня долина внизу заполнена народом и выглядит единым воинским лагерем. Красиво и пышно цветут красные, оранжевые, зеленые и синие шатры знатных лордов, похожие отсюда на диковинные цветы из сада великанов. Костров полыхает великое множество, пригнанные на прокорм стада разбредаются без оградки, их торопливо сбивают в кучи звероподобные пастухи и такие же лохматые и дикие собаки.

Донеслись веселые вопли, резкие звуки труб и рожков, протяжно и печально ревут коровы. У костров, как я рассмотрел, уже очень веселые ратники пляшут что-то замысловатое, падают и с хохотом отползают к дружкам, у которых в руках бурдюки с вином.

Рыцарей у костров я не рассмотрел. Если и пьют, то в шатрах среди благородного сословия. Пьют за дам, за подвиги, за честь и славу, а не просто так, как простолюдины, которые пьют, словно скот, только бы пить и валяться пьяными.

– Вперед, – сказал я Зайчику. – Это наши.

Он весело ржанул, в самом деле наши, Бобик гавкнул и понесся к лагерю. Наши, повторил я. Только увидел, и уже тоска улетучивается. Кто-то топит ее в рюмке, настоящие мужчины глушат работой, как молотом рыбу.

Сэр Растер первым бесцеремонно облапил меня по старой дружбе и, хотя от него мощно несет запахами по меньшей мере дюжины разных вин, заявил безапелляционно, что в честь прибытия гроссграфа надо выпить. Я улыбался и приветствовал собравшихся, чувствуя себя как кандидат в президенты, который должен помнить всех и каждому сказать что-то приятное. Хорошо, хоть нет слюнявых детишек, которых обязательно целовать, зато голова гудит от звона металла, хлопают по железной спине ладонями в железных рукавицах, по плечам, хорошо хоть пока не бьют по голове.

Я улыбался и тоже красиво и залихватски бил ладонью в ответ по стальным панцирям, я ведь прежде всего – рыцарь, мы боевое братство, связанное единой этикой, целями и помыслами, а уж потом кто-то из нас гроссграф, кто-то рангом пониже.

– Начинайте без меня, – велел я решительно, – загляну пока в Тоннель. Не будет ли помех на дороге? Надо проверить.

– Сэр Ричард! – сказал барон Альбрехт укоризненно. – А другие на что?

Сэр Растер проревел решительно:

– Это дело надо отметить!

– Успеем, – возразил я и перекрестился. – Во славу Господа.

Все дружно перекрестились и тоже пробормотали это «во славу Господа», и хотя никто не понял, к чему эти слова, но сработало безотказно, притихли, а я вышел из разомкнувшегося круга, вскочил на Зайчика и понесся к темнеющему входу.

Навстречу на яркий солнечный свет вышли, нагибая головы, могучие волы. Следом с натужным скрипом тащится тяжело груженная глыбами телега.

– Много еще? – крикнул я.

– Заканчиваем, – ответил поспешно возчик. Он сорвал шапку и поклонился. – Еще дня два, потом и камня не останется! Там так все ровно, что просто… если подмести, прямо с пола жрать можно!

– Прекрасно, – сказал я.

Пес ринулся в Тоннель первым, половина туловища исчезла на миг, только мелькнул толстый зад на свету. Зайчик с недовольным храпом вломился следом. Звонко простучали копыта по каменному полу. Тьма впереди заблистала множеством искр, все залил ровный свет, словно мы сразу выскочили под открытое небо.

Стук копыт перешел в грохот, мы с Зайчиком несемся по огромной трубе, похожие на горбатую черную птицу. Впереди яркий свет отражается на двух утопленных в каменный пол металлических рельсах, иногда выхватывает быстро исчезающий зад Бобика. Дважды мимо промелькнули телеги с камнями, наконец впереди возникла и прыгнула к нам громада из неведомой стали, хотя, скорее всего, никакой примитивной сталью тут и не пахнет.

На этот раз он показался поменьше, что значит уже не трясусь так, человек ко всему привыкает.

Я соскочил на землю, Бобик прыгал вокруг и спрашивал, во что играем.

– Ждите здесь, – велел я, соскакивая на землю. – Ничего не трогать, кнопки не нажимать.

Атомоход, как я его называл за неимением более точного определения, как запускается, непонятно, зато через некоторое время нажимания всех кнопок и рычагов я сообразил, что тормоза то ли были убраны, то ли я, щупая все подряд, сумел снять. Тяжелая громада сдвинулась с места очень неохотно, даже прошла пару метров, затем сработало что-то защитное, тяговоз замер, словно помимо тормозов еще и пустил крепкие корни прямо в каменный пол.

Впереди в ярком свете показались блестящие от пота тела рабочих. Они с испуганными воплями придерживали волов, кто-то даже бросился закрывать им морды, другие прижались к стенам. Один вообще в ужасе начал нахлестывать быков, те с жутким ревом пошли от страшного чудища чуть ли не вскачь, как рысаки.

Я высунулся из кабинки и заорал зло:

– Что случилось, трусы?

На меня смотрели ошалело, один наконец перекрестился и крикнул:

– Ваша светлость?

– Ну да, – крикнул я в ответ, – моя светлость? Что за паника?

– Ваша светлость, – прокричал рабочий, – у этого зверя глаза горят!

– А-а-а, – сказал я, – это ничего, это я его бужу.

Они поспешно отступили, один сказал просительно:

– Ваша светлость… а может, не надо? А то возьмет и всех нас съест!

– Да нужны вы ему, – сказал я с досадой. – Думаю, тут от биотоплива давно отказались, как от устаревшего. Идите все сюда! Будете толкать в зад, а я поколдую с управлением. Когда сниму тормоза, сразу почувствуете.

Несколько человек послушно бросились к атомоходу, уперлись копытами. Я слышал, как звенят ломы, металлические кувалды, доносилось сопение. Потом громада в самом деле сдвинулась и пошла, пошла, набирая скорость… Рабочие бежали за нею, я высунулся и крикнул:

– Пока не толкать! А то мимо проедем.

Бригадир сказал с великим удивлением:

– Какая громадная и тяжелая, а как пошла…

– Рельсы, – объяснил я. – Эх, скорее бы… Войско крестоносцев на поезде – мечта!

Дважды атомоход замедлял ход, его подталкивали, и он снова ускорял бег. Я не вылезал из кабины, подозревая, что тормоза включаются сразу, едва водитель ее покидает. Бобик несся впереди, часто оглядываясь, а Зайчик предпочел идти позади всех.

 

Я вовремя успел заметить с высоты сиденья, как далеко впереди начала раздвигаться стена перед приближающимся Бобиком, страшно прокричал:

– Я, великий и ужасный Великий Маг, велю стене расступиться!

Рабочие моментально отпустили атомоход и едва не попадали в страхе. Он катился по рельсам, медленно замедляя ход, а остановился практически перед открытой стеной. Я выскочил, властным жестом позвал рабочих. Они робко приблизились к великому и ужасному, шапки в руках, я указал на круг под колесами атомохода.

– Надо развернуть так, чтобы совпало вот с теми, что идут оттуда…

Бригадир прошептал потерянно:

– Ваша милость… а не утащат нас в ад?

– Не позволю, – пообещал я.

– А вы…

Он не договорил, зажал ладонью рот. Я оглянулся по сторонам и сказал негромко:

– Только никому ни слова! У меня связи есть и на той стороне. Политики всегда одной ногой там… но – молчок!

На меня смотрели со страхом и уважением, уперлись покрепче, разворачивая атомоход. Вид у них был такой, что страшатся не каких-то неведомых тварей из ада, а что именно я их туда и уволоку. Я покрикивал, указывал, наконец атомоход вытолкали из Тоннеля на запасные пути.

Бобик по моей команде подбежал и прыгнул, стараясь поцеловать, двери распахнулись, все с великим облегчением вышли в Тоннель, который показался таким домашним и родным в сравнении с теми страхами, что успели увидеть.

– Ты прав, – сказал я бригадиру, – это страшное место. Даже не пытайтесь туда входить… Хоть оно и защищено ужасными ловушками и заклятиями, но я еще добавил туда и своих. Так что…

Он всплеснул руками.

– Ваша милость! Да ни за что…

– Мы себе не враги, – заверил второй.

– Сами не рискнем даже близко пройти, – сказал с нервным смешком третий, – и другим закажем!

Остальные дрожали и смотрели перепуганными овечьими глазами. Я отряхнул ладони и сказал бодро:

– Зато освободили дорогу для победного шествия войск! Среди вас есть умельцы по строительству церквей?

Бригадир сказал торопливо:

– Это мы лучше всего умеем! За церкви платят отменно, их же не тяп-ляп, надо украшать, хорошая работа видна…

– Будет много работы в королевстве на том конце Тоннеля, – пообещал я. – Можете сразу топать за войсками. Платить будем хорошо, так как не свои деньги, а из местных бюджетов.

Бригадир опасливо оглянулся на стену.

– А эта штука… оттуда не выберется?.. А то выйдет и пожрет всех! Или того хуже…

– А что хуже?

– В ад утащит! – объяснил он торжественно и поспешно перекрестился. – Души бессмертные погубим.

– Выберется, – пообещал я.

Он торопливо перекрестился.

– Господи, спаси и сохрани!

– Не сама, – объяснил я. – Когда-то мы и вытащим оттуда. И заставим таскать хотя бы по этой норе грузы. Все-таки двадцать миль тоже не осел накашлял…

Он снова оглянулся на удаляющуюся стену.

– Будет таскать телеги?

– Да, – сказал я, – только не эти. Все увидите, все впереди…

Зайчик подошел, раздвигая рабочих, и посмотрел на меня с укором. Я вставил ногу в стремя, все почтительно смотрели на огромного страшного коня. Бобик маячил далеко впереди и оглядывался в нашу сторону с великим нетерпением.

– Скоро пройдут войска, – сказал я снова. – Не путайтесь под ногами, а вместе с пешими можете топать и сами. Сен-Мари – богатая страна. И пограбить будет что, и заработать тоже.

Они ушли, все еще держа шапки в руках, я даже не пытался представлять, что думают обо мне и о случившемся. Зайчик несся по Тоннелю, через несколько минут бешеной скачки мы все трое ощутили запах бараньей похлебки. Блеснул огонь костра, осветивший огромный завал из камней.

Рабочие вскочили, бригадир бросился мне навстречу.

– Ваша светлость, – отрапортовал он бодро, но дрожащим голосом, с испугом поглядывая на громадного Адского Пса, – по вашему приказу ждем! Как только велите, стену разберем.

Один из рабочих добавил несмело:

– Не сумлевайтесь, ваша милость. У нас все готово.

– Хорошо, – одобрил я. – Уже скоро, ребята. Не завтра, так послезавтра.

Рабочий предложил:

– Ваша светлость, если изволите… мы для вас сейчас разберем!

Я поколебался, в самом деле хочется вымахнуть на ту сторону, там море, хоть и не близко, но махнул рукой и сказал сравнительно твердо:

– Нет уж, поеду вместе со всеми. Ждите!

Пес все понял, развернулся на заднице и помчался гигантскими скачками между блестящими и геометрически прямыми линиями рельсов. Я тронул повод, Зайчик с места пошел бешеным карьером, ветер заревел в ушах. Бобик оглянулся всего раз, догадался, что на этот раз остановок не будет, исчез из виду, и когда мы выметнулись из Тоннеля, он уже крутился возле котла с похлебкой, распугивая народ.

– Отдыхайте, отдыхайте, – говорил я обступившим воинам. – Скоро, уже скоро… Копите силы, они понадобятся.

Передав повод оруженосцам, я скрылся в шатре, сердце стучит, страх нахлынул вроде бы без причины, но вспомнил слова барона Альбрехта насчет графа Ришара. Если Ришар откажется, войска придется вести мне. А я, если честно, как бы ни хорохорился и улыбался красиво, но полководец никакой. И тогда выяснится, что я затеял такое грандиозное дело, надеясь на авось, на удачу, на счастье, что вообще-то стыдно для мужчины и совершенно недопустимо для деятеля.

Я сидел с пустой чашкой из-под кофе в ладонях, когда, отбросив полог, заглянул оруженосец.

– Сэр Ричард, – произнес он с почтительным поклоном, – тут к вам приехали…

Я поднялся, сердце стучит, сказал торопливо:

– Сейчас буду.

– Сказать, чтобы подождали?

– Нет, уже иду.

Горячий ветер бросил в лицо мелкую пыль, занесенную снизу, я задержался на выходе, мелькнула дикая трусливенькая мысль, что вернуться бы да зарыться мордой в подушки, но, вздохнув и взяв такое говно в руки, вскинул голову и вышел, прямо глядя перед собой.

Воины у костров вскакивали, я величественно наклонял голову в ответ на приветствия. В центре лагеря новая кучка рыцарей, за спиной их вожака развеваются боевые знамена с изображением льва, орла и чего-то вообще ужасного и многоголового с распахнутыми пастями.

Вожак спрыгнул с коня, оруженосец торопливо перехватил повод, а рыцарь, лязгая железом и без необходимости громко топая, пошел в мою сторону. Красивый, стройный, светлые волосы эффектно падают на плечи, блестящий шлем с пышным султаном покоится на сгибе левой руки. Лицо остается каменным, взгляд мрачным, а смотрит молодой лорд если не поверх голов, то все равно не замечает моих рыцарей.

Я поспешно пошел ему навстречу, заговорил на ходу:

– Сэр Кристофер, я смиренно прошу у вас прощения!

Он остановился, лицо все такое же неподвижное, только в глубине глаз что-то изменилось. Я продолжил виноватым голосом:

– Мне прощенья нет, я ведь гроссграф! Должен думать о благе, а я… как последний мальчишка отнял у вас леди Лоралею и оставил себе! Но я надеюсь на ваше великодушие, сэр Кристофер. Я склоняю перед вами голову и готов принять ваш справедливый гнев.

Он молча смотрел сквозь меня. За моей спиной и вообще в лагере наступила мертвая тишина, только слышно было, как позвякивают удилами и всхрапывают лошади.

Наконец Кристофер де Мари тяжело вздохнул, голос его был измученный и хриплый:

– Вы не у меня забрали, сэр Ричард. Вы просто остановили распрю между мною и сэром Арлингом. И не для себя вы забрали леди Лоралею… не казнитесь.

– Но я…

Он вскинул руку, прерывая:

– Это уже потом вы подпали под ее очарование. Потому у меня нет на вас обиды… серьезной обиды. И я принимаю ваши извинения. В свою очередь прошу вас простить меня…

Мы обнялись, как братья, оба несправедливо обиженные большими сильными родителями. За нашими спинами медленно нарастал шум. Я видел украдкой, как воины вскидывают кверху копья и потрясают ими, вынимают мечи и поднимают их остриями к небу.

Наконец мы разъединили объятия, в глазах сэра Кристофера блистает влага. Я чувствовал, как у самого щиплет, в груди сладко-горькое чувство, как у ребенка, которому дали ненадолго волшебную игрушку, а потом отобрали навсегда.

Отец Дитрих подошел к нам, тоже растроганный, взял нас за локти.

– Пусть и Господь благословит ваше рыцарское братство, – сказал он прочувственно. – Как сладостно сердцу христианскому видеть не обнаженные мечи, а братские объятья!

1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28 
Рейтинг@Mail.ru